Флорида. До рассвета и немного дальше

      Ари встал на трассу, когда солнце уже перевалило зенит, и машина шла, догоняя уходящий день. Отъеду миль на пятьдесят, поем, отдохну, дальше буду ехать ночью. Не хотелось ещё на день оставаться, дразнить местных «кошек» и сам город. Ари ощущал Чикаго как живое, ехидное и враждебное существо — Город Ветров, Город Грязи, город больших разборок и больших неприятностей. Мексиканец только что потягался с ним и его тайными законами, и не был уверен, выиграл или проиграл. Он не любил этой своей неуверенности, но самому себе врать глупо. Как колдун ты, Пепе, так себе, скорее деревенский знахарь.       Когда старый Ари Санчос был молодым, он мог сделать трассу 55 за трое суток. Можно было и быстрее, но тогда день отдыхать, получится баш на баш. Хорошая машина, большой бак и удобный багажник. Хотя и не форд, «японка», и подержанная. Прошлая машина со спальным местом кончилась в девяностых, следующий форд был удобным, но не таким вместительным. А после кризиса пришлось выбирать между размером и приличной маркой. Зачем теперь большие понты? Клуба-то нет.       Когда отец кого-то хвалил, то говорил: «Из него выйдет хороший человек». Что бы он сказал про меня? Я был крестьянином, но бросил своё поле и стал пахать волны. Океан пощадил меня, но я бросил флотскую службу и стал партизаном. И много кем ещё в следующие пятьдесят лет. Старая лысая ящерица. Нда… Перестал ли я быть крестьянином, если не возделываю землю? Моряком, если корабль вижу только с берега? Борцом, если больше не вхожу в файткард? Хотя мне случалось и из позиции судьи останавливать драку, бросаться между разгорячёнными парнями, и это тоже было сильно. Но кто я теперь?       Моряк без корабля, букмекер без клуба, пеон без земли. Массажист, у которого остались три клиента, и два по случайности его любовники. Скоро и это кончится. Когда уйдёт сила, кем ты будешь, Пепе? Санчос не ждал, что отец ответит ему из прошлого, но мысли крутились в голове, и он гнал свой внедорожник на запад, чтобы немного проветриться. Он не любил больших городов, это так и осталось на всю жизнь, и хорошо чувствовал себя под открытыми небом.       Кто это сидит на обочине? Большая собака? Парень на заработки собрался? И какая это сезонная работа — март, апельсины кончились, клубника не выросла? Впрочем, по трассе катаются во все времена. Санчос притормозил. Он правильный, подвозит тех, кому надо, тем более на трассе Чикаго — Лос-Анджелес. Не боится никого — старый, чтобы бояться. И машина не новая, не «ведро с болтами», но мало кто позарится. Да и пусть бы попался строптивый попутчик, развлечёмся, давно не было повода кого-нибудь отделать. Должно получиться интересно.       — Тебя подбросить, амиго?       — Спасибо, кэп.       Парень встал, и стало заметно, что он длинный, пожалуй, футов семь будет. Или показалось? Не спрашивает — куда еду, не говорит, куда едет сам. Дорога-то одна. Прибавил газ. Чётки качаются на стекле, вроде бы это должно приносить удачу, Маноло?       Длинный, рыжий, волосы забраны в хвост, с рюкзаком. Рюкзак потёртый, армейский. Хиппи? Нет, пожалуй, не такой яркий, не хватает всяких фенечек-хайратников-нашивок. То ли чуть моложе Ари, то ли совсем молодой, то ли олдовый. Не пахнет травкой, пахнет ветром.       Ари молчит. Иногда хорошо поболтать, но не сегодня. Дорога простая, но он устал за эти несколько дней. Что пытался делать там, в Чикаго? Подкупить судьбу, а может, ещё больше наследил. Если собираешься играть в кости с дьяволом, вначале посчитай друзей, а потом пальцы на руках. Но есть и приличия.       — Тебя как зовут, амиго?       — Крис. Называй меня так.       Кристобаль? Кристофер? Ответил и опять молчит. Радио тоже молчит — сегодня нет настроения, и тут, в Айове, оно ловит только англоязычные станции. Сегодня я не понимаю по-английски. Поля слева и справа от дороги зелёные, и весь мир зелёный и плоский. Летом земля пожелтеет, когда вырастет пшеница, кукуруза или соя, и над полями поднимутся, не дай Бог, пыльные вихри. Всему своё время, всякой вещи под небесами. Шеф любил цитировать Библию, когда бывал в хорошем настроении.       — Через десять миль столовая на заправке, давай перекусим?       И правда, забыл. Забыл поесть. Полупустая столовая и незнакомая. Столики в красную и синюю клетку под навесом.       — Садись, кэп. Тебе один или два?       Тут в меню одно блюдо — гамбургер с луком и жареным фаршем. Удобно, дайте два. Платят наличкой, еда вкусная и порции большие.       — Так как тебя зовут, амиго?       — Крис. А ты уже спрашивал.       Какое-то ощущение, что я пропустил — то ли знак судьбы, то ли поворот на трассе. Этот рыжий парень, что-то в нём не так. Правильный. Веснушчатый. Я его уже подвозил когда-то? Не помню.       — Хорошая кантина. Ты тут часто катаешься, Крис?       — Да почитай каждый год.       — Почему сам не водишь?       — Ты меня об этом уже спрашивал. Нельзя мне.       Спрашивал? Что же я всё сегодня забываю, трам?       По трассе можно ездить и одному. Но не нужно. Тем более ночью, в весеннее новолуние. В такую ночь можно наткнуться на призрак — горящий автобус или большегруз, летящий по встречной полосе, в кабине никого и искры разлетаются из-под колёс. Или встретить Воскресшую Мэри — тень девушки, погибшей на шоссе в том месте, где призрак выходит на дорогу. В нескольких местах. Как правило, водители охотно подвозят её, Мэри всегда нужно в тот же самый город, куда и тебе. Как только машина въезжает в жилой квартал, пассажирка исчезает. Вспомнилась — пусть не приходит. По крайней мере, мой сегодняшний попутчик из плоти и крови. И со своим пониманием, куда нам:       Сейчас сойди с магистрали и возьми направо, на следующей развилке налево, теперь в туннель. Вперёд, теперь вот по этому кругу, ага, и направо, и обратно на магистраль, минус двести миль, сам не найдёшь.       Шесть часов пути, сумерки, пустые поля по обе стороны. Триста миль, значит, Сент-Луис мы проскочили непонятно как. Должен быть мост. Реку в семьсот вара шириной куда можно было деть? Ладно, проехали, пора отдохнуть. Санчос без больших проблем дожил до такого возраста потому, что умеет вовремя остановиться.       Один едет, другой ставит лагерь. Ты это знаешь, амиго? Хорошо. И очаг делаешь как надо — снимаешь кусок дёрна и заводишь огонь в неглубокой ямке. Вода у меня своя, возьми в багажнике. Давай перекусим чем Бог послал. Твой кофе, мои тако. И мне мате, кофе я не пью. Пока Ари сидел на подножке машины, ему пришла в голову простая вещь.       — Парень, у меня машина на одного.       — Не беспокойся, моя палатка тоже.       Сюрприз. Где же в твоём рюкзаке палатка? Я хочу посмотреть, как ты её поставишь. Хорошая, компактная, простая. Где купил? Самодельная? Наверное, такая не подойдёт, если я хочу брать с собой Алекса. Проще в мотеле. На ночь костерок затушим, у тебя свой свет есть? Вот как, покажи… Чудной фонарик. Жужжит, но одна рука всё время будет занята. Тебе много света не нужно? Посуду на ночь убери. Вряд ли индейский Дух Дороги пошлёт нам койота или ворона, а вот енота наверняка, и не одного, а со всем его долбанным семейством. Раздербанят стоянку только так, что не съедят, вывалят и разбросают. Прикольные зверюшки. Руки… почти человеческие. Ловкие пальцы. Слишком ловкие.       — Вuenas noches, амиго. Если что понадобится, стучи, машину я закрою.       От всяких там… енотов. Ещё раз проверил, стоит на ручнике, разделся и полез в багажник. Спальное место шесть на шесть с половиной футов было одним из главных преимуществ Ланд Крузера. Большой клиренс, мощный мотор. Что-то не так с этой стоянкой. С дороги мы съехали недалеко, за полтора часа ни одной машины ни на запад, ни на восток. И луна лодочкой в небе, как приклеенная. Странно, но не страшно. Внутренний голос, который обычно предупреждал об опасности, молчит. И этот парень… Где я его мог раньше видеть? Подвозил? Мало ли кого я мог подвозить, но этого бы запомнил — рыжий и весь веснушчатый, как перепелиное яйцо. Может, я с ним спал как-нибудь? В каком-нибудь «салоне» в Малибу или Санта-Монике? Нет, не похож, G-радар молчит. А часто ли он теперь включается, этот волшебный зов, позволявший узнавать своих в любой тусовке? И, кстати, про то, что сегодня не включается — телефон весь день вне сети. Это что же такое за сеть, отъехал от города и без связи? Надо спросить Марка Дина, какая симка лучше, и поменять.       Проснулся Ари Санчос рано, но раньше Рыжего проснуться не получилось. Вылезти из машины и одеться было практичнее, чем крутиться в тесном пространстве. В такие минуты Ари всегда жалел, что ему несвойственна невозмутимость Алекса, который мог переодеться на любом пляже и натянуть джинсы на голую задницу, не обращая внимания на посторонних и на жёсткие швы в шаге.       — Buenos dias, приятель!       — Hola, кэп! Овсянка уже готова.       Откуда ему знать, что я ем овсянку? Не сходи с ума, Пепе, миллионы людей едят на завтрак кашу — и почо, и гринго. Нечему удивляться.       Удивляться всё-таки пришлось, когда Крис протянул ему кружку с кофе. С кофе? Пожалуй, это была кружка с мате, и даже не кружка, а калебаса, вполне узнаваемая — такая стояла на полке в квартирке Бето. Наверное, тут надо было бы испугаться, но старого Ари так просто не проймёшь. Он взял сосуд двумя руками и отхлебнул. Мате, хорошо заваренный, в меру крепкий, в меру горький. Ари закрыл глаза и стал тихонько потягивать любимый напиток. Откуда бы ему знать, что я люблю мате? Впрочем, я сам сказал это вчера, так? Если в его мешке обнаружилась подходящая посудка — ну и что, множество людей пьют hierba mate. Утро выдалось довольно холодным, и тёплое округлое донышко приятно грело руки. И пальцы узнавали каждую царапину, вмятинку на корпусе. Надо перестать думать о таких вещах, если хочешь, чтобы крыша осталась на месте.       — Давай, парень, складывай свою кухню и поедем.       Крис вылил остатки кипятка из котелка, залил огонь и обулся. Ступни у него были большие и тоже веснушчатые. Берцы с высокой шнуровкой, и, как бывалый походник, он носил портянки, а не носки. Портянки! Санчос уже сто лет не встречался с этим «модным» предметом одежды. Разве что в молодости, на другом конце мира, в Аргентине. В отряде был товарищ Владими́р, который учил бойцов разбирать-собирать автомат Калашникова, вот он носил такие оригинальные «тряпки для ног».       Через два часа они проехали безымянный городок. Гринтаун? Гринфилд? Указатель на въезде рассыпался. Допотопная водяная колонка на окраине, покрашенная облупившейся голубой краской. Одноэтажные домики вдоль дороги с фальшивыми фасадами, притворяющиеся выше, чем они на самом деле. Герань в деревянных ящиках на окнах. Бензоколонка Texaco, белая с красными звёздами — разве такие ещё работают? Может быть, кто-то забыл сменить вывеску в глуши. Вот полный бак за двадцать долларов — это что-то невероятное. Яичница с беконом и гренками — самое американское блюдо в меню придорожной кафешки. Оплата только наличными, сеньор мексиканец. И тут — мексиканец.       Радио бурчало под сурдинку, лёгкая музыка, то ли джаз, то ли диско, непонятно как пойманная магнитолой.       «Не врубился, как это законтачило — не трогай, пока работает». Дорога ложилась под колёса, но Ари догнало понимание, что он не знает, где едет. Спрингфилд мы проскочили, до Оклахомы не доехали. Машина по-прежнему бодро шла, семьдесят миль в час по хорошей дороге, но по какой? Если это шоссе 66, то где мы на него свернули, ночью? Вроде бы не плутали. Если 55, то не хватает двух полос и узнаваемых башен Канзас-сити, издали заметных на плоской равнине.       — Парень, мы на «Главной улице».       — Ну, да.       И Крис улыбнулся, как мальчишка, страшно довольный тем, что его шутка удалась. Лишние шестьсот миль. Подложил старику шофёру кнопку под задницу.       — Что мы вчера объезжали?       — Диоксин.       В середине восьмидесятых городок Тайм-Бич на холмах к юго-западу от Сен-Луиса был объявлен жертвой токсичного загрязнения. Людей отселили, но остались полуразрушенные дома, пустые магазины и заросшие сорняками улицы. Городские и федеральные службы спорили, кто должен оплатить снос более четырёхсот построек, но и двадцать лет спустя не пришли к согласию. Город умирал и разлагался сам, оставляя на берегу реки Меримак бетонные кости. Ну, хорошо, это надо было объехать.       Ари свернул на обочину в два часа пополудни, и Рыжий посмотрел на него с лёгким недоумением, дескать, что случилось?       — Надо передохнуть, приятель. Иначе закончим наше путешествие в кювете.       — Ок, кэп. Я пока перекурю.       Днём Крис явно не жаждал распаковывать свою понтовую палатку. Будет валяться на травке? Пусть его, в районе Вердиграс змей в марте нет. Если ничего не путаю.       Ари забрался в багажник, глаза слипались. Но вначале размяться. Крокодил, половинка луны, повернуться, вторая половинка, посох, кобра. И закутаться потеплее, чтобы не застудить потянутые мышцы. С Роберто было проще, его можно было посадить и за баранку, и на спину — работай, парень, отрабатывай. Ну и на стоянке тоже… Когда неистового креола убили, Санчос продал большой Форд Транзит и купил машинку поменьше. Впрочем, привычка засыпа́ть в час сиесты сопровождала Ари всю жизнь. Пара часов, больше не нужно. Мексиканец завернулся в мохнатый плед и заснул.       Ему приснился Алекс. Вот, продержался, неделю о нём не думал, а тут пришёл в сон, может быть, потому, что Алекс тоже спал днём. Останавливаясь надолго в доме Динов, Ари сделал неприятное открытие — Алекс спал слишком много. Микаэль вставал рано, с годами утратил способность подолгу лежать. Пару лет назад маленький гринго забросил дела банка и оставшиеся силы тратил на семью: Марка, его девочек и старших внуков — Дженни и Карлоса. Ас поднимался ещё раньше, «двигал» Мака, завтракал со всеми, отправлял детей в школу и засыпал до вечера. Тыши ничего не нашли сверх обычного набора, «функционально годен, ограничено здоров». Слова, пустые слова. Эти слова толкнули Ари на поездку в Чикаго, на попытку выяснить своими методами, что ещё можно сделать, обратиться к богам, так сказать, по месту их пребывания. Облезлая хромая тварь. Чикагские «кошки» на пенсию не выходят, так-то. И «японку» с большим багажником Ари купил, надеясь выманить Алекса покататься. С годами мексиканец утратил яростный напор страсти, и теперь надо было думать там, где раньше получалось само собой, и больше полагаться на движение губ и пальцев — руки его не подводили. Алекс мало изменился, он был аккуратен и постоянен, идеальный партнер для престарелого amante. Легко раскрывается, приятно пахнет, а в случае «осечки» становится ещё нежнее и уступчивее. Ленивый кот сохранил своё представление о подходящем и неподходящем времени, не любил провокаций и мылся за закрытой дверью. Пожалуй, это даже могло заводить, смесь старомодного целомудрия и способности полностью отдаваться.       Ари проснулся, когда солнце ушло на запад. Пассажир сидел у переднего колеса в тени, потягивал кофе и вместо приветствия поднял кружку, предлагая присоединиться.       К вечеру дорога стала суше и красноватый песок начал заходить в машину через приоткрытое стекло. Вот я и на своей земле, на траверзе Санта-Фе, в Нью-Мехико. Ломиться ночью через пустыню не хотелось, на точку встали рано. Пока Крис устраивал ужин (среднее между курицей с рисом и frijoles refritos — жареными бобами), Ари прошелся по окрестностям. Оранжевое небо с жёлто-оранжевыми облаками, набухшими непролившимся дождём, и тихо — как будто мы одни на трассе, хотя днём машины шли в обе стороны. И телефон так и не ловит — ни одной «палки», что же это такое? Завтра из города позвоню Дину. Спит Алекс или нет, что-то ему было от меня надо, раз приснился.       — Что это у тебя в котелке, парень, пахнет неплохо?       — Рагу.       — Как ты сказал?       — Ну, в лагере старателей это называется «говнючка». Надеюсь, ты не обидишься, кэп.       Я и не обиделся.       Ты золотничник? Не похож, не хватает кожаных гетр, жилетки с бахромой и платка на шее. Тебе бы пошло. Хорошо скроен, крепко сбит. Когда я был моложе, у нас могло бы получиться. Поев, Рыжий перевернул миски в траву и вынул из нагрудного кармана трубочку. Трубка простая, короткая, а табак хороший. Не Вирджиния, не Кэптен Блэк — Ари не курил, но запах табака распознавал. Клан? Рифф? Дорогой табак.       — Ну, — сказал Ари, — ты меня напоил, накормил.       — И что теперь? — выгнул бровь Крис.       — Расскажи сказку. Спать ложиться рано.       — ОК. Погнали.       Крис докурил, выбил трубку о подмётку, уселся поудобнее (Ари не ошибся, этот парень умеет рассказывать и себя ценит) и начал:       — Один человек позвал своего сына и сказал ему так: «Я скоро умру и хочу, чтобы ты отправился по свету, пусть тебе подскажут, где найти твоё счастье». Отец умер, и сын отправился в путь.       Ага, сказка про смерть, не было бы Santa Muerte — не было бы и счастья. Эту сказку Ари не знал, но легко мог додумать, что в ней будет. В каждой сказке есть что-то привычное и что-то важное. Слушая полузнакомые слова, он всё равно увлекался и с нетерпением ждал, что придумает новый рассказчик.       — Встретил парень старого пса, угостил его коркой хлеба, и пёс говорит: «Я отблагодарю тебя за доброту, дам тебе совет. Когда я был молодым, меня холили, кормили и поили. Я охотился с человеком, и тот был доволен моим трудом. Но я состарился, меня прогнали прочь. Найди себе верного друга, и будет тебе счастье». — «Я запомню твой совет», — сказал юноша и пошёл дальше. Видит, стоит у дороги старый, облезлый осёл. Дал он ему хлеба, осёл говорит: «Я отблагодарю тебя за твою доброту. Когда я был молодым, меня холили, кормили и поили. Я возгордился и думал, что нет никого красивее меня… Умей радоваться чужой радости, тогда до смерти будет рядом с тобой любовь».       Ари вздохнул. Какая-то сказка получается очень… нравоучительная? Злободневная? И кто я — старый осёл или беззубый пёс, которого выгнал хозяин?       — Следующей юноша встретил на дороге змею. Она не просила ни хлеба, ни молока, но тоже хотела дать ему свой совет: «Всю жизнь я гордилась своим ядовитым жалом. Я думала, что я всех сильнее, потому что все меня боятся. А вышло, что зря я так думала. Все меня ненавидят, каждый хочет убить. От всех я прячусь, сама всех боюсь. У тебя во рту тоже есть жало — твой язык. Смотри, чтобы твои слова не жалили понапрасну других, и проживёшь жизнь счастливо». — «Я запомню твой совет», — сказал юноша и пошёл дальше.       Крис поднялся, подбросил в огонь заготовленные ветки, поставил котелок на таганок, дождался, пока вода закипит, заварил траву… это ведь трава? Разлил на две кружки, протянул Ари. Тradicional con palo — аргентинское мате со стебельками, которые смягчают горечь листа. «Ну же, парень, досказывай».       — Смотрит юноша: сидит на дереве мудрая птица Кара-Кари, перья у неё голубые, крылья серебряные. «Юноша, куда ты идёшь?» — «Я иду по свету, ищу своё счастье. Может, ты знаешь, где его найти?» Птица Кари ответила: «Ты, видно, давно уже в пути. Лицо твоё покрылось пылью, одежда висит лохмотьями. Встречные отворачиваются от тебя. С тобой и счастье не захочет знаться. Запомни мой совет: пусть всё в тебе будет красивым, тогда и жизнь будет прекрасной». И юноша вернулся домой. Он теперь знал, что за счастьем никуда не надо ходить.       Рыжий допил то, что у него было в кружке (тоже мате? Ари не поставил бы на это и полдоллара) и произнёс весело:       — Теперь и ты расскажи мне сказку. Я знаю, ты хорошо рассказываешь.       Сам напросился. Кем бы ты ни был — Ари Санчоса так легко не запугать. Может быть, я не очень сообразительный, но упрямый.       — Давным-давно на перекрестке двух дорог жил бедный кузнец, который зарабатывал тем, что подковывал лошадей, мулов и ослов у проезжавших господ. Он так бедствовал, что все звали его дядюшка Злосчастье, а собаке, делившую с ним невзгоды, дали кличку Нищета.       Сказка текла своим чередом, и однажды в дверь кузницы постучались Господь Бог и Святой Пётр. Денег у них с собой не было, но кузнец подковал их осла и починил повозку. «Вижу я, вы, господа мои, люди бедные, много я с вас не возьму». — «Молись, чтобы он оставил тебе местечко в раю», — подсказал святой Пётр, но мятежный кузнец попросил, чтобы то, что попадёт в его кошелёк, не вышло из него без его позволения. С этого дня путники перестали появляться на перекрестке, и скоро дядюшка Злосчастье увидел, что ему и его собаке не миновать голодной смерти. И тут, как нарочно, на пороге появился дьявол. «Дядюшка Злосчастье, я знаю, что ты уже три дня ничего не ел и кошелек с деньгами пришёлся бы тебе очень кстати. Могу предложить десять тысяч песо, но с одним условием». — «Чтобы я за них отдал тебе душу?»       Рыжий хмыкнул, и Санчос сбился, но поймал слово за хвост и продолжил дальше. Старого Ари голыми руками не возьмешь. Когда дьявол пришёл за долгом, то он, конечно же, не смог устоять и полез в кошелёк, и тут кузнец положил кошелёк на наковальню и так отделал беднягу, что тот кричал и выл как полоумный, и кости его все были переломаны. В этом месте Ари всегда было жаль дьявола, хотя он и дурной дух, но ведь пришёл получить то, что ему положено по праву.       И вот умер дядюшка Злосчастье, и в тот же день издохла его собака, и оба они побрели по дороге в рай. Но, конечно же, злопамятный Святой Пётр их не впустил, пришлось им идти прямо в ад. «По этой дороге, первый поворот налево, не ошибёшься, так там воняет серой». Дверь путникам открыл сам дьявол. Узнав дядюшку Злосчастье, он закричал: «А, это снова ты? Проваливай-ка отсюда поскорее! Чего доброго, ты и здесь возьмёшься за свои шуточки!» Так дядюшка Злосчастье вернулся на землю и живёт там по сей день, многие встречали его, и многим он ещё повстречается.       — А говорят, дьявол дал ему с собой уголь из адской печи, чтобы он устроил ад по собственному вкусу. Блуждающие огни вдоль дороги — это эти двое ходят, ищут, где бы найти себе приют.       — Не слышал такого варианта. Поздно, давай ложиться.       Крис полез в палатку, и какое-то время Ари слышал, как он устраивается, шуршит. Потом стало тихо и холодно, только южный профиль Гран-Каньона стоял на горизонте в свете зарниц. Если ночью гроза дойдёт до нас, посмотрим, как ты там переночуешь в своей палатке, амиго.       Ари приснилось, что он сидит в гостях у Шефа. Шеф, когда был моложе, устраивал такие посиделки — кожаные кресла, текила, виски, кубики льда, сигара. Его большой пёс — у Шефа был мастиф, носивший, как человек, имя и фамилию, Фай Финеас Флинт — тоже тут, не в кресле, конечно, а на ковре. Фай Флинт считал хозяином Ари, хотя тот ничего не сделал для этого — не он подарил хозяину клуба породистого щенка, да и не заботился о нём никак — не кормил, не выгуливал, не вычёсывал. Для этого к псу был приставлен специальный человек, но Фай его не любил. Он не был навязчивым — если Ари Санчос приходил, он не прыгал, не суетился, не тыкался слюнявой мордой в колени, просто садился и смотрел, не отрываясь. Шеф любил пригласить мексиканского массажиста, чтобы рассуждать о чудесах, и пёс, казалось, тоже к этому прислушивался и снисходительно подмигивал Ари: «Ты видел такого чудака? Мы оба понимаем побольше этого гринго, да, хозяин?». У него была брылястая белая морда с мелкими рыжими пятнами и рыжими ресницами, которым позавидовала бы любая модница. Ари потягивал текилу со льдом и лимоном, вставляя незначимые комментарии и кивая псу. Когда Фай Флинт умер, Ари перестал ходить в гости к Шефу.       И вот, во сне пёс пришёл к нему, запрыгнул в машину и обнюхал лицо. Ари не удивился — во сне ничему не удивляешься, но когда он проснулся, машина оказалась не заперта. Ари вылез наружу (последние пару лет он вставал несколько раз за ночь, не просыпаясь при этом). Казалось, присутствие призрачного пса ощущалось и снаружи, в темноте. Небо было ясным и светлым, новомесячье, созвездья стояли высоко, и горы вдалеке были узнаваемы по силуэту, перекрывавшему звёздный рисунок. Знакомые горы — Клинок, Пастух, Лестница Иакова. Значит, это не Гран-Каньон, не Аризона, не трасса 55 или 66 — куда там меня занесло, Флинт? Пепе Санчос Диаш стоял на краю провала, где раньше был домик Пако. Он вздохнул, очистил сознание и стал ждать голоса, и голос пришёл.       — Ари Санчос, ты знаешь, где ты находишься?       — Да.       Этот голос не говорил по-английски или по-испански, но Ари его понимал.       — Зачем ты здесь?       — Не знаю. Уже пора?       Как всегда, не успел. Мексиканец везде опаздывает, даже на собственные похороны.       — Нет, у тебя есть ещё время. Посмотри, что у тебя в руках?       Там могло бы оказаться что угодно — кольт, нож, собачий поводок, ключи от машины, но оказалась свистулька в виде черепа. Окарина. Такие используют в конце октября, на празднике Санта Муэрте.       — Хочешь дунуть?       — Нет.       Ответ пришёл на язык Ари прежде, чем он задумался, почему — нет. Но, кажется, там, наверху, ответ понравился.       — Чего ты хочешь?       Санчос хотел привычно сказать — силы, но произнёс:       — Алекс.       — Он останется с тобой до конца. А потом возвращайся, Пепе, мы увидимся дома. Quizá te vea en casa.       И, прежде чем Ари успел ответить или поблагодарить, присутствие исчезло. Осталась далекая гроза, освещавшая горы призрачным светом, и узкая оранжево-розовая полоса на востоке, прорезающая багровые утренние облака. Ари постоял, но больше чудес не было, он замёрз и полез спать в багажник. Проснулся засветло. Дождя ночью не случилось, узнать, промокнет ли палатка у Рыжего, не вышло. Над стоянкой висел дымок от костра, пахло кофе, трубочным табаком и кашей. Мамалыга. Тем лучше — настоящая утренняя мексиканская еда.       — Ты ночью не вымерз, парень? И ничего не слышал?       — Нет, кэп. У меня термоодеяло под спальником.       Вот чем ты шуршал полночи. Отказать. В смысле я на этом спать не смогу, Алекс тем более — он хорошо слышит. Но забавно.       — Ты был в Вегасе, Крис?       — Случалось. Хочешь заехать?       И я был, но сейчас не тянет.              Роберто любил шумные города, толкотню на улицах, он был городским человеком. Однажды мы с ним доехали до Города Грехов. Для Ари Санчоса «зайти» в Вегас было больше ритуалом, чем реальной попыткой выиграть — он помнил те годы, когда мексиканцев в казино не пускали. Пожертвовать сто долларов капризному богу удачи, отметиться и дальше, до Лос-Анжделоса оттуда миль триста. Нда… Бето пришлось выносить из зала, в буквальном смысле этого слова. «Ещё один круг, это был верный выигрыш». Опомнился танцор, когда отъехали на приличное расстояние.       Алексу это не зашло, больших городов он опасался, в маленьких тут же включался режим работы — кого «укоротить», что «достать», как «выкатиться». Голос Вегаса был ему чужд, у Алекса свой азарт, своя игра, ближе всего к русской рулетке. «Тут не тир, но если надо, я со второго выстрела попаду в букмекера».       Раньше дорога была связкой между работами, теперь она превратилась в самоцель. Ари последние лет пять столько тратил на бензин, объезжая своих состарившихся compañeros, сколько не тратил на ставки в клубе. Кум Минго приуныл после смерти жены, и по пути в Ларедо Санчос старался завернуть в Санта-Крус — два, а то и три раза за сезон. Бобби перебрался в соседнюю Тампу и больше не принимал клиентов, но по-прежнему любил широкие кровати, махровые халаты и футбол, и с ним было хорошо поваляться перед телевизором.       Маркес Марти забился на север так далеко, что выбраться туда каждый год не получалось. Купил в глуши ранчо с лошадьми и зарабатывал организацией туров по заповеднику — раньше это был «экстремальный проход», а теперь «элитный отдых». Гости могли охотиться, если попадали в сезон, могли совершать радиальные выезды или многодневные переходы с проводником и вьючными лошадьми, которые везли кухню и палатку. Лошади. Огромные мохнатые твари, круглый год пасущиеся на открытом пастбище, бегущие на зов хозяина так, что земля дрожит, и трущиеся о его плечо огромными мордами. «Я не знал, что тебе понравится». — «Я сам не знал, старик».       Мясо Марти по-прежнему жарил и коптил прекрасно, делал собственные настойки, используя в качестве сырья всё, что росло вокруг ранчо. Ари пробовал, хвалил, пробовал что-то другое, и, «отвиснув» за первую неделю, начинал крутиться по хозяйству — поправлял крышу, перекладывал печь, чинил ворота, заменял сломанные жерди в корале. Маркес рвался помочь — но сил у Санчоса пока было больше.       — Сядь, парень, отдохни.       — Иди нафиг, мексиканец. Если я перестану что-то делать, то упаду, а тут с утра до вечера есть работа. Ешь, бродяга, дыши глубже, окорок тебе заверну, а воздух с собой не возьмешь.              В середине дня Рыжий с нетерпением поглядывал по сторонам, что-то прикидывая.       — Колбаски или цыплёнок?       Что от этого поменяется?       — Цыплёнок, наверное.       — Тогда налево, направо и дальше вниз по дороге.       Кафешка была полузнакомая — из Вегаса не так много дорог в Город Цветов и Апельсинов. Курица проперченная и прожаренная, соус в меру острый. Хозяйка за стойкой выглядела… как обычные люди. Мало ли что померещится на трассе? Пусть не случается.              «Японка» въехала в Санта-Монику с последними лучами солнца. Петляя по пригородам Лос-Анджелеса, Ари с подозрением косился на проносящиеся мимо улицы — не получится ли так, что он приехал в город своей молодости в буквальном смысле этого слова — лет на тридцать пораньше, чем выехал из Чикаго? Но всё было как обычно — фонари на Гранд-авеню, пальмы на набережной, старый маяк, прижавшийся к скале над быстро темнеющим океаном. Ушедшее за горизонт солнце отсвечивало в стеклах фонаря, когда Рыжий Крис спрыгнул на песок. Ари на всякий случай посмотрел себе под ноги — песок был правильный, серый, с мелкой галькой, разбросанной по пляжу.       — Купаться будешь?       — Gracias, no. El agua es fría.       Тут и летом нежарко купаться, а ночью в весеннее новолуние — тем более.       — Ок.       Длинные руки перекрестились на спине, и снова мексиканец почувствовал, что однажды уже видел всё это — тёмный берег, фигуру в потертых джинсах, размах с запасом, это хорошо смотрелось бы на ринге. Только волосы у Рыжего были длинные, не по правилам, и спина, ожидаемо, вся усыпана мелкими веснушками. Пока Ари пытался поймать своё воспоминание, тот уже вылез, отжал волосы, попрыгал на ноге, пытаясь вытряхнуть воду из уха, набрал пла́вника, достал таганок и поставил на него котелок.       Стемнело. Океан лежал в двух десятках шагов от машины, но был почти неслышим. Крис присел на корточки и закурил трубочку. Сидит, ждёт, чего же он ждёт? Ведь дальше дороги нет.       И тут сквозь темноту пробился звук мотора — не с берега, с воды, далеко слышный в ночном безлюдье. Оттуда двигались три ходовых огня — зёленый, белый, красный. Маломерное судно идёт к нам.       Рыжий встал, вскинул рюкзак на плечо, взял в руки берцы (он так и не обулся) и пошёл к кромке воды. Большая океанская лодка мягко причалила у его ног, но капитана Ари разглядеть не мог, только силуэт.       — Una vez que te vea, Francis.       Фриско? Широкоплечий, длинноволосый, закутанный в плащ с ног до головы — хотя в лодке было бы практичнее в куртке.       — Buenas noches, Ariel Sánchez.       — Buen viaje, amigo Cristóbal.       Крис перешагнул через борт (и Ари опять подумал, что он несообразно высок), оглянулся — рыжий отсвет костра блеснул в его глазах, бросил на дно ботинки и рюкзак, поднял левую руку и что-то быстро написал на ветре. Потом повернулся, и лодка пошла в сторону открытого моря, оставляя на воде светящийся след. Ари пригляделся — то ли в лодке сидел большой пёс, то ли показалось. Он прислушивался, пока мотор не затих, и тогда осознал, что, во-первых, так и держит калебасу в руке. Во-вторых, как будто пелена упала с глаз, Санчос понял, кого видел. Пропустил, Ари? Как всегда.       На трассе 66 можно повстречать человека по имени Роже Грант. Никто не знает, кто это, и вид он может принять любой. Роже Грант наделён удивительной способностью — если вы попрóсите, он может изменить вашу судьбу, и вы получите другую жизнь, но лучше или хуже — неизвестно. Где именно его встретить, как узнать — неизвестно. И видят его только те, чьей судьбе пришло время повернуть.              — Ну вот, Наташа, так она мне и досталась.       За прошедшие десять лет Наташа не очень изменилась, только стала пошире и поприземистее. Санчос привык к её странному имени, к тесной квартирке, где, по-хорошему, сесть можно было только в углу на кухне. По-испански Наташа, как и многие русские, говорила с жёстким кубинским акцентом, но это не мешало.       — Lena, cariño, tráeme las albóndigas.       В русском варианте альбондигас представляли собой кусочки фарша, завернутые в тесто, сваренные в кипятке и заправленные кислыми сливками с чесноком. Ари никогда не стал бы готовить такое сам, но есть можно.       — О, дядюшка Пепе. Buen provecho.       Лена выросла большая, густые темные волосы ниже попы. Теперь она уже не бросается на шею, но по-прежнему ласкова. Если дочка куда-то уходит, Наташа беспокоится, звонит ей по пять раз за вечер.       — Как твои, Ари?       Мои… кто мои? Дети, друзья, домочадцы? Алекс? Микаэль?       — Тебе надо найти кого-то, кто будет помогать хромому сеньору todos los días y con toda diligencia.       — Ты права, дорогая. Я и не знал, что ты любишь такую жёсткую музыку.       — Ну, откуда тебе знать. Музыка нашей молодости, моей и Бето.       — Что это играет?       — Sweet Home Chicago — West Side Blues.       И тут Ари попустило. Вот он, знак, не пропустил. Всё-таки удалось договориться с капризным богом удачи вопреки всему, повезло.       Пельмени, русская vodka, чёрный хлеб с кардамоном — Наташа не покупает его в магазине, печёт сама. На полке стоят две калебасы — на одной лицо в окружении лучей, крутящихся посолонь, на другой птица, смотрящая вправо. Они могли бы быть парой, хотя и разные, видно, что обе вышли из рук одного мастера.