Дневник Энтони Кроули

      Мюриэль была так… добра ко мне. А я нервничал и, может быть, даже напугал её. Хотя управлять на Земле целым книжным магазином для неё большая радость и ответственность, всё же веселее, чем сидеть в райской канцелярии. Что угодно веселее, чем сидеть в райской канцелярии, я вам так скажу. Первый раз я осмотрелся так основательно по системе: если на десятой странице интересный текст, то кидаю книгу в один угол, если мне не нравится — в другой. Отобрал двенадцать штук, и угадайте, что? Я не смог их вынести. Они останавливали меня в дверях, и даже Мюриэль ничего не могла с этим сделать. Вот о чём Азирафель позаботился, так это о своих драгоценных томах! Зато я нашёл в столе (о, даже не пытайтесь меня обвинять) кое-что, что он забыл… Нашу фотографию. Все годы он её хранил. Сейчас она в моём пиджаке, и это самое дорогое, что у меня есть. Когда мы стояли на сцене, я готов был провалиться под землю — и был близок к этому на самом деле, — лишь бы не стрелять. Вряд ли бы я промахнулся, однако это был момент более важный. Азирафель до этого никогда мне так не доверял, но кому же ещё, если не мне? И кого ещё, если не меня, он должен был выбрать не только в зале, полном людей, но и в мире, полном сопротивления и лжи?       Вы не знаете, сколько у вас осталось времени, вам это неподвластно. «Пути господни неисповедимы» и всё в этом духе, о чём так любил говорить Азирафель. Так вот идите сейчас и делайте, что правда хотите. Я упустил все возможности, всё прошло…       Он не сможет ничего изменить. Небо гниёт уже давно, там воняет похлеще, чем в выгребной яме. Я крайне удивлён, что Габриэль это понял. Ну, или он ослеп. Дьявол никогда не забирает по своей воле. Это небо решает, какие правила у этой игры сегодня. Что считается грехом, за что страдает человек. Иногда — ни за что. Если бы Бог был хоть немного в своём уме, он не мучил бы Иова, вы не задумывались над этим? Да, я… помог, но только потому, что уже тогда знал — я не принадлежу ни одной из сторон.       И если начнётся война, я буду сражаться сам за себя. Один.       Не могу перестать думать о том, что, возможно, если бы мы не стали укрывать Габриэля, у меня был бы ещё шанс повлиять на ситуацию больше. Пусть этот архангел (бывший) безобидный, но он меня раздражал. Я бы ни за что не согласился его охранять, если бы не желание Азирафеля. Лучшим для меня вариантом было бы пустить всё на самотёк. Но я не хотел никого подводить, увидеть укоризненный взгляд. Сделать хоть кому-то плохо и знать, что он меня осуждает. Нет, хуже, жалеет! Ещё хуже — прощает, когда я прощения не заслуживаю!       И даже теперь я пытаюсь не делать ни зла, ни добра. Я больше, чем когда-либо, похож на вас. Так же бездумно шатаюсь по улицам городов, потом возвращаюсь в квартиру, где даже не могу позаботиться о своих питомцах. Да, растения для меня, как питомцы. Они даже бояться меня перестали! Придёт день, и они меня задушат ночью в отместку за всех их погибших товарищей.       Я не записываю дат, а делаю заметки редко, нет ни желания, ни смысла — прошло достаточно времени с нашего расставания. В масштабах вечности, конечно, пустяки, но меня не отпускает ни днём, ни ночью, поэтому каждый день похож на пытку. И сейчас я чувствую, что что-то происходит. Кто-то ищет меня. Но я не могу понять, откуда именно. Это может значить первое, что он маскируется, второе — это… Азирафель? Нет, нет, такого не может быть. Нам не о чем болтать. Да и если бы он был здесь, я бы знал. Знал бы, и всё равно остался на месте, как осуждённый перед казнью. Потому что моё «прощаю» не имеет такой силы, как его. И этого слова я не говорил.