а русалки живут в его голове и на холстах под масло

Хёнджин снова видит их. Они кричат. Разрывают плоть, в душу смотрят глазами смольными. Волосы — спутанные нити — обвивают его шею. Воздух почти не поступает в лёгкие, однако он снова и снова — хрипло, но безрезультатно — пытается сделать вдох. Сложно. Дышать так сложно. Он задыхается. Он снова задыхается, он снова застрял в клетке в своей же голове. В клетке из своих страхов. Глаза закрывает медленно: видеть не хочет. Он наблюдает это регулярно, он чувствует это каждый раз. Их было четверо. Они являлись к Хёнджину внезапно. Душили. Кусали. Шептали пророчества странные. На них не было одежды, а из грудной клетки рёбра выпирали. Кожа разодрана местами, а руки — склизкие и с когтями кривыми — давили на живот. Ног не было, но была чешуя — невыносимо воняла протухшей рыбой. Желудок сворачивается в узел, когда пасть одной из них распахивается, и поток чёрной крови выливается прямо на деревянный пол. Хёнджина тошнит. Он готов выплюнуть все свои органы прямо сейчас, но знает, что не получится. Он пытался когда-то избавиться от желудка так — ограничилось кровавой рвотой. По лицу мажутся слёзы, а в душе мерзкий кокон сворачивается. Ему так страшно. Каждый раз так страшно, и больно, и обидно. Он не понимает, чем заслуживал такое вновь и вновь. Жмурит глаза. Девушка хихикает мерзко и мажет скользким ледяным языком по щеке. Хёнджин морщится, пытается отвернуться, но горло сжимают сильнее, и в голове что-то плывёт болезненно. «Почему всё не может просто закончиться?» — мелькает мысль, прежде чем измученное сознание отключается.

***

Он чувствует нежные поглаживания по щекам и слышит голос обеспокоенный. Веки тяжёлые, разомкнуть их получается лишь спустя несколько секунд. Свет, словно лезвие, режет глаза, и Хёнджин щурится от боли. Нежные руки тут же отрываются от его лица, и слышится копошение справа: Феликс задергивает шторы. Заботится. Хёнджин смотрит на него с благодарностью и улыбается уголками губ. Феликс вновь садится на кровать и касается тёплой ладонью лба Хёнджина. Выдыхает. — Жара вроде нет, — поясняет он и гладит отросшие волосы осторожно. А у Хёнджина в голове тяжесть и вихри событий странных — темнота, щупальца, раны — не перестают перед ним мелькать. Он выглядит ужасно, он знает — огромные чёрные впадины под глазами, опухшие веки и губы обкусанные. Но Феликс смотрит на него всё так же взволнованно, с любовью, и Хёнджин каждый раз готов захлебнуться от собственной беспомощности чувств к этому человеку. Комната отдаёт глухим запахом пыли и засохших красок. В углу — старый этюдник и мольберт, освещаемые пастельным солнцем, что тонкий тюль приглушает. На маленькой тумбочке какой-то настой — Хёнджин не сразу замечает его, но запах трав всё-таки врезается в нос. Чуть морщится, чихает тихо. Феликс смеётся колокольчиком, и Хёнджину внезапно легче становится. Мальчик-солнышко — так он его называет. Иногда мысленно, иногда вслух. Хёнджин так часто видит его лицо тревожно-обеспокоенным, что скучает по его улыбке теперь. Волнение со стороны Феликса — последнее, чего он хотел бы, однако Хёнджин не может этого обеспечить, а сам Феликс слишком любит, чтобы уйти. — Как ты себя чувствуешь? — шепчет он. — С тобой — хорошо. И улыбается. А улыбка болью отдаётся где-то в висках, и — совсем немножечко — в сердце. Феликс смотрит на него ласково, но с долей недовольства. — Ты ведь снова видел их? Сирен. Он говорит это легко, будто погодой интересуется или спрашивает, чего бы на завтрак хотелось. Феликс, несмотря на очевидную обеспокоенность проблемой Хёнджина, никогда не акцентировал внимания на ней, не хватался за голову, как другие, не паниковал. И Хёнджин благодарен ему, действительно благодарен, что Феликс позволяет ему чувствовать себя хотя бы самую малость нормальным. Но он не нормальный, и он помнит ощущение ледяных когтей на своей шее, и он может видеть перед собой гниющие лица. — Да. Слышится вздох Феликса. — Мне жаль, — всё, что он может сказать.

***

Он видел их часто, но не всегда они вели себя так. Они преследовали его, выглядывали из-за углов, делали кульбиты в воздухе и пели арии странные. Они могли наблюдать за ним с любопытством, могли с завистью, а порой пытались убить. Хёнджин постепенно привык ко всему. Ко всему, кроме последнего. Их волосы обвивались вокруг запястий, шеи, бёдер, впивались, оставляя болючие вмятины и порезы — фантомные, но ощутимые. Чёрная жидкость стекала по их губам, капала на лицо, глаза застилала… Хёнджин так и не научился с этим справляться. Каждый раз ему было так же больно и страшно, как и впервые: дыхание билось где-то под ребрами судорогой, глаза от слёз щипало, а из горла лишь хрипы тихие вырывались. Но потом приходил он. Он светился изнутри, прогонял тьму и обнимал мягко. По голове гладил. Выслушивал рыдания срывающиеся и позволял уснуть на плече. Напевал что-то тихо, а потом целовал в лоб. Его руки — тепло, взгляд — любовь, а слова — надежда. И он отдавал всё то немногое, что у него было, всё, без остатка, а Хёнджин лишь переживал, что не может возвращать достаточно. Его забота грела сердце, его улыбка прогоняла тучи, а его колыбельные глубоким голосом могли сирен отпугивать. — Ни у кого нет голоса прекраснее твоего, — шептал тогда Хёнджин, засыпая. — Тогда я буду петь тебе чаще, — отвечал тихо он, оставляя поцелуи в чёрных волосах. И Хёнджин полюбил его искренне. А он принял Хёнджина. Со всеми проблемами и странностями, со всей его телегой горестей, сиренами на подкорке подсознания и паническими атаками по ночам. На вопрос «за что такого можно любить?» Феликс, не думая, ответил бы банальное «за душу». А Хёнджин действительно обладал огромной творческой душой. Его руками творилось искусство. Он умело орудовал кистями и мастихинами, разбрызгивал масло по полотнам. Создавал шедевры. Со своими картинами он разъезжал по выставкам и галереям, продавал и рисовал на заказ. Нужно признать, он был успешен в этом, хоть и не отличался популярностью особой. На каждую картину находился свой покупатель. На каждую, кроме одной. Он писал её каждый вечер на протяжении четырёх лет. Четыре года он рисовал четырёх сирен. Мазки кистью — тёмные, грубые, неаккуратные. Он так справлялся со своим внутренним штормом, усмирял его. Выплёскивал на холст обречённость. Он закончил картину около шести месяцев назад и так и не решился оставить свою подпись в правом нижнем углу, как делал это обычно. Не желал связывать себя с этим более. Не желал связывать своё имя с ними. Хёнджин был бы рад соврать, что это не он рисовал, нет, как он вообще мог изобразить нечто подобное? Но руки помнят движения кисти, глаза помнят, как мешались цвета, а картина стоит у стены, скрытая чёрной тканью. И он ненавидел её. Ненавидел так же сильно, как и всё, что в видениях ему являлось. А люди, казалось, ненависть его чувствовали. Видели что-то отталкивающее в масляных мазках. А с полотна сирены руки тянули вперёд, в душу всматривались своими глазами впалыми, в агонии кричали что-то. Хёнджин часто спрашивал у Феликса: «Почему, как и из-за чего её никто не хочет брать даже даром». Он искренне желал избавиться от неё больше всего на свете. Как будто вместе с картиной и те ужасные видения прекратятся. Феликс — тихий вздох и нескрываемое огорчение — не мог ему ничего ответить. Лишь пальцами мокрые щёки гладил и шептал: «Ты справишься, Джинни, я с тобой». А где-то в пучине рыдали сирены по молодому художнику, пели скорбные песни, ожидали. А этот художник тогда плакал из-за них.

***

Они неспеша шагают вдоль пристани. В руках Хёнджина старый сложенный этюдник и большой чемодан. Феликс тащит дорожную сумку и большой запечатанный холст. Выставка на континенте — последний шанс избавиться от картины, и если не получится продать, то Хёнджин надеется подарить её галерее. Они не спешат, но люди вокруг шустро перебегают туда-сюда. Хёнджин пропускает их мимо глаз, и образы людей, словно масляные мазки на холсте, проскальзывают где-то на грани бокового зрения. Солнце слепит, а где-то вдалеке чайки кричат. Феликс улыбается облакам в лазури и смотрит на своего спутника, что по правую руку идёт. Внимательно его лицо осматривает и хмурит брови. У Хёнджина мутный взгляд, он в землю смотрит, дышит медленно. Бледный весь. Феликс касается его руки, переплетает пальцы нежно. Ты справишься. Я рядом. И Хёнджин улыбается. Он рядом. Они поднимаются на борт ближе к закату. Судно качает на воде, и у Хёнджина с непривычки голова кружится. Ранее ему лишь однажды приходилось путешествовать по воде — обычно он отдавал предпочтение поездам, однако в этот раз выбирать не приходилось: путь лежал через море, поезда не шли. Обеспокоенный, он думал порой, что, ступив на борт теперь, он больше не сможет вернуться на сушу. Странное, назойливое и омрачающее чувство, навязанное ему гостьями сознания. Но сейчас ему хотелось покончить с этим страхом, разогнать дурные мысли и распрощаться, наконец, с сиренами. Хёнджин ведь раньше очень море любил. Водная гладь сама собой на холстах рисовалась, когда вдохновлённый безлюдным берегом, он пред этюдником стоял. Не было сирен, не было тревоги и удушья в груди — была свобода, крики чаек и шум волн. По этому скучалось. Это хотелось вернуть. И потому Хёнджин делает первый шаг к морю — опасливый и неуверенный. В каком-то смысле он через себя перешагивает, поднимаясь сейчас на судно. Феликс идёт рядом, стуча невысокими каблуками по палубе. Он спокоен и выглядит уверенным. Хёнджин смотрит на него, и сознание как будто проясняется немножко, ведь он не один, всё будет хорошо сейчас. Волны слабо бьются о борт, шумят и рассыпаются морской пеной. Корабль скрипучий и говорящий, как будто. Любой порыв ветра отзывается несильным покачиванием и деревянным стоном старых досок. Потрёпанный флаг бьётся где-то вверху, а судно всё дальше от берега отплывает. Феликс отворачивается внезапно, пару раз кашляет в кулак, и Хёнджин замечает, как он ослабляет галстук. — Ликс? — Всё хорошо, — улыбается он. — Лучше посмотри, как море прекрасно. А море действительно прекрасно, а ветер волосы раздувает приятно-приятно так, а Феликс, казалось, с каждой секундой бледнеет. За голову держится и пошатывается немножко. Хёнджин придерживает его за локоть и трогает лоб под волосами светлыми. — Тебе нездоровится? — спрашивает он обеспокоенно. — Морская болезнь? — Тошнит немного, — кивает он. — Скоро должно пройти. — Если ляжешь — станет лучше? Спустишься в каюту? Феликс просит тут же: — Ты пойдёшь со мной? Хёнджин гладит его по голове мягко и обнимает за плечи. — Я скоро приду. Феликс дёргается нервно и возразить хочет, смотрит взволнованно, будто опасается чего-то, перехватывает руки в свои, но не успевает ничего сказать сейчас, потому что Хёнджин касается его лба своим и говорит первым: — Мне нужно побыть с морем. Мы с ним старые друзья, — он улыбается, светлую прядь за ухо заправляет. — Я приду к тебе очень скоро. Ты ведь не думаешь, что я оставлю тебя одного в таком состоянии надолго? И Феликс сдаётся: уходит медленно, губы кусая, и Хёнджина оставляет позади себя. Он так долго избегал этого всего, что сейчас хотелось лишь понять, что зря. Зря он боялся моря, зря избегал воды. Его видения никак не связаны с океаном, правда? Просто больное сознание решило нарисовать именно сирен по счастливой случайности. И просто по стечению обстоятельств он пытается избавиться от них с помощью моря. Он смотрит куда-то вдаль, где солнце садится, отражается в воде и рассыпается по волнам блеском хрустальным. Небо алеет над горизонтом, а в голову совсем непрошенное сравнение лезет. Как их кровь. На руках, на зубах, в волосах. Хёнджин моргает быстро, прогоняя нежеланные мысли. Если он будет думать о них, они нагрянут вновь. Он не помнит ни сколько времени стоит здесь, ни сколько чаек он насчитывал, стараясь отвлечься от ненужных дум, только вот солнце село почти, а отражение по воде рубиновым блеском разливается. Хёнджин замирает завороженный. Думает: «Этюдник бы сюда и чай Феликса». В голове вдруг щёлкает. Феликс. Женским голосом проскакивает мысль издевательская: «Ты ведь не думаешь, что я оставлю тебя одного в таком состоянии надолго? — передразнивает девушка, мерзко хихикая. — Знаю, теперь он уверен, что ты бросил его». — Ой, заткнись! — громко огрызается он и головой дёргает. Отходит от края палубы, медленно спускается вниз и краем глаза замечает фигуру женскую. Девушка улыбается и рукой машет, её волосы мокрые и спутанные, а на щеке проступает чешуя. Плохо. Он старается игнорировать и проходит дальше, в сторону их с Феликсом каюты. Ветер шумит снаружи, слышно как вода подбивает борт корабля. Становится не по себе, но Хёнджин гонит тревогу, не позволяя своему воображению разыграться. Он заходит к Феиксу тихо. Тот сопит спокойно, руки к груди прижав. Хёнджин касается его лба аккуратно и выдыхает, когда понимает, что жара нет. Гладит аккуратно светлые волосы и спешит оторвать руку — разбудить не хочет. Сомкнутые ресницы чуть подрагивают, а на веснушчатых щеках играют лучи заходящего солнца, что просачиваются в иллюминатор. Внезапно думается, что Феликс вот так и должен провести свою жизнь: в тишине и спокойствии, с солнечными зайчиками на щеках и в душе, а не в вечной тревожности за своего возлюбленного и с чашками успокаивающего чая для него. В груди разливается что-то такое тёплое-тёплое, но вместе с тем где-то ковыряет неприятно. «Что я могу сделать для него? Что я могу ему дать? Как мне показать свою любовь и как отблагодарить за всё?» — вопросы, ставшие для Хёнджина привычными. Феликс любящий и заботливый безумно, он беспокоится о комфорте и дарит поддержку. А Хёнджин ценит и относится с трепетом к каждому проявлению любви, старается отдавать ту же поддержку и заботу, что сам получает. К этому прилагались и дорогостоящие подарки, на которые он часто начинал откладывать заранее, и пусть Феликс и говорил, что это не обязательно, и вовсе не стоит так тратиться, сам Хёнджин видел, как глаза его сияли, и как ему приятно было получить добротный кожаный плащ или серебряные часы с гравировкой. Хёнджин лишь желал показать ему свою любовь. Для него важно было, чтобы Феликс чувствовал и знал: он любим. Не за травяной чай, не за успокаивающие слова и перебинтованные раны, а за то, что это Феликс. Бывало, он просыпался посреди ночи от тревоги, находил Феликса рядом и обнимал бережно, разбудить боясь. Едва касаясь, целовал волосы и шептал: «Люблю тебя. Я так тебя люблю». Хёнджин вздыхает тяжело, пальцами зачесывает волосы. Хочется напиться внезапно, но он ни за что не позволит себе, понимая, что алкоголь спровоцирует приступ, а Феликсу вновь придётся переживать, утирать его слёзы и выслушивать очередные кошмары. На душе так паршиво становится, а в горле ком растёт. Он сглатывает с трудом и выходит из каюты, аккуратно закрывая дверь. Ноги ведут куда-то в сторону людских голосов, и Хёнджин замечает, что оказался в свободной столовой. Столы миниатюрные в два ряда, справа от них пищеблок — женщина в фартуке выдает еду и напитки. Люди ужинают, переговариваются весело, в стаканах ром, а в тарелках морепродукты. Где-то сбоку музыкант играет, оперев виолу на бедро, глаза его прикрыты, а руки искусство творят. Смычком туда-сюда. Мелодия — то вверх, то вниз, плавно, тягуче и скучающе немного. Хёнджину кажется на мгновение, что это сирены плачут. Завораживает. Хочется написать картину внезапно. — Эй, парень! Хёнджин тут же выпадает из своего мира. Оглядывается на оклик и встречается взглядом с молодым человеком, что глядит на него с прищуром кошачьим. Его русые волосы в свете ламп приятно блестят, расчёсанные идеально, и Хёнджин думает, что его собственные сейчас, должно быть, похожи на чёрную паклю. — Не прозрачный! — продолжает тот, и Хёнджин тушуется, не понимая. Вертит головой и замечает, что заслоняет собой музыканта. — Иди присядь лучше. «Было бы куда присесть, тут бы не стоял», — думается ему, а потом незнакомец ладонью хлопает по скамье рядом с собой, приглашая. Хёнджин удивляется, но садится. Мужчина хмыкает, подмечая, что он предпочёл место напротив. Хёнджин осматривает человека перед собой и отмечает, как притягательно он выглядит. Взгляд уверенный, совсем маленькая улыбка на губах, перстни на пальцах и дорогое пальто. «Должно быть, так выглядит успешный человек?» — Ценитель искусства? — спрашивает он, и Хёнджин снова выпадает из своих мыслей, растерянный. — Что? — Ты смотрел на него, — он кивает в сторону музыканта, — так завис, что людей вокруг не замечал. Хёнджин мысленно даёт себе подзатыльник. — А, да… Подумал, что у него очень изящные руки. Парень напротив приподнимает бровь на секунду, а после ухмыляется тихо и протягивает ладонь для рукопожатия, приподнимаясь со своего места. — Ли Минхо. Хёнджин незамедлительно поднимается. — Хван Хёнджин. Рука Минхо тёплая и крепкая, он уверенно пожимает бледную ладонь и опускается обратно. Поправляет кольца на руке, а после вдруг уводит взгляд куда-то за спину Хёнджина и улыбается широко. В голове сбой и ступор. Нет ничего необычного в том, что человек улыбается, верно же? Но Ли Минхо казался закрытым серьёзным мужчиной, максимум которого — кошачья ухмылка. А сейчас он улыбался так ярко, как… «Феликс, — проносится в голове. — Феликс так же смотрит на меня». — Хани! — Минхо машет рукой, и через несколько секунд по правую руку от него садится темноволосый парень, лет двадцати трёх на вид. С громким стуком ставит на стол темную бутылку и два стакана. — Прости, не думал, что ты уже успел познакомиться с кем-то, — говорит молодой человек и пожимает плечами, на Хёнджина глядя. — Только два стакана. — Всё хорошо, я бы отказался в любом случае. Минхо удивлённо стреляет взглядом в Хёнджина и переглядывается со своим спутником — безмолвное обсуждение — и они решают не настаивать. — Как знаешь, — улыбается парень и протягивает ладонь. — Хан Джисон. Ты кем будешь? Хёнджин пожимает ему руку, представляясь. — Ты здесь один? — спрашивает человек, назвавшийся Ли Минхо, и Хёнджин раздумывает, стоит ли ему говорить правду. Но, судя по всему, он может расслабиться. Или, в его случае, попытаться. — Нет, — отвечает он и видит, как Минхо бровь приподнимает. — Мой… спутник… отдыхает в каюте. Джисон веселеет за секунду буквально и восторженно на своего друга глядит, который, кажется, тоже краешком губ улыбается. Хёнджин дёргает плечами нервно, замечая чёрную сирену позади них. Женский сладостный голос смешивается с глухими поскрипываниями корабля: «Как тебе вечер, Хёнджинни?» Хёнджин ненавидел, когда они его называли так. Так его называл только Феликс. Но это терпимо, это нормально, пока что всё в порядке, ведь однажды одна из них сказала «Хёнджинни» его голосом, и тогда Хёнджин чуть не лишился рассудка. — Хани, не смущай его, — слышит Хёнджин, и видение пропадает. Минхо выглядит чуть напряжённо, заметив потерянное лицо напротив, и Хёнджин улыбнуться пытается. — Всё в норме. Тишина повисает над ними, и Хёнджин не знает, куда себя деть. Керосиновая лампа покачивается где-то вверху, тени движутся, и приходится усилия прикладывать, чтобы сознание не рисовало фигуры. Концентрация на свете, на звуках. Стук бокалов, разговоры людей тихие. Рыжий отблеск на бутылке рома, скрип корабля и шум волн где-то снаружи. Хёнджин моргает быстро и пытается вздохнуть. — Вам нехорошо? — обеспокоенно спрашивает Джисон и уже тянет свою руку к нему, но Минхо останавливает его быстро. — Ты можешь сделать хуже. Хан извиняется скомкано, но обеспокоенный взгляд от Хёнджина не отводит. Пальцы заламывает нервно, губы кусает. А Хёнджин бы и рад перестать пугать его, но волны в голове слишком громкие, звуки извне на тон ниже становятся, а воображение русалок рисует по углам. Они смеются, смотрят на него все, а тина с плеч свисает и к нему тянется. «Не сейчас, нет, пожалуйста», — умоляет он мысленно и хватается за голову. Глаза жмурит и стонет тихо. В груди что-то сводит болезненно, и он понимает, что задыхаться начинает, пока женский голос поёт сладко: «Ли Феликс… Хороший мальчик… Где?» Внутри всё переворачивается вмиг. Органы скручивает в узел, а в груди тревога бьётся. Страх за Феликса моментально пронизывает виски, и Хёнджин порывается встать с места, но быстро падает назад. Ноги не держат. — Не надо… Ликса… — практически скулит он, и в глазах влага скапливается. Хочется обнять Феликса прямо сейчас и никогда не отпускать — Хёнджин, — слышит он Минхо. Тот будто сквозь толщу воды докричаться пытается. — Хван Хёнджин! Концентрируйся на моём голосе. Слышишь меня? Он слышит. Он слышит, и он действительно рад слышать что-то кроме плача сирен в своей голове, и он сознанием цепляется за мужской голос как за последнюю надежду. — Считай вместе со мной. Мысленно. — он дожидается судорожного кивка брюнета. — Один… два… три… Хёнджин старается не отвлекаться от ровного голоса. Четыре… пять… шесть… Тон спокойный и уверенный, такой, будто Минхо каждый день сталкивается с подобным. Десять… одиннадцать… У него получается сделать неглубокий вдох. Чувствуется стойкий запах жаренной рыбы. Шестнадцать, семнадцать… В какой-то момент слух улавливает негромкие голоса других людей. Бокалы снова стучат, музыка снова играет, а женские крики постепенно стихают. — Вот так, молодец. Что ты чувствуешь своей рукой? Хёнджин сводит брови, концентрируясь. — Стол, — говорит он чуть хрипло. — Стол. Какой он? — Гладкий. Лакированный. — Верно. Мастер постарался, правда? — Да… наверное. — Посмотришь на него? Хёнджин с трудом открывает глаза. Тени расползаются и прячутся по углам где-то, теряясь и пропадая. В помещении ничего не изменилось, но Минхо как будто серьёзнее стал теперь. Смотрит на него внимательно, взглядом своим кошачьим изучает. Джисон прибегает внезапно со стаканом воды, протягивает Хёнджину, смотря обеспокоенно. Тот выпивает залпом, не проронив ни слова, но позже кивает, благодаря. Внезапно становится не по себе. Двое незнакомцев видели его в ужаснейшем состоянии, когда он и вдоха сделать не мог. На душе паршиво так становится, что хочется об стену убиться. — Живой? Приходится заставить себя подать голос и поблагодарить спасителя. Кто знает, сколько бы Хёнджин бился в конвульсиях здесь, если бы двое молодых людей просто испугались и решили оставить его. — Да… вы очень помогли… В ответ слышит не очень радостную усмешку. — Приходилось иметь дело с подобным. — отвечает Минхо и Джисон губы поджимает. — Эй! Хани, мы справились с этим! Не кисни. — Да… Хёнджин глаза округляет. Сталкивались с подобным? Справились? — Я страдал от похожих вещей, что и ты, — говорит негромко Хан. — Голоса в голове, внутренности размазаны и дышать сложно, да? Я тоже. Ты не один. Хёнджин моргает медленно. Туман голову покидает окончательно, а где-то внутри появляется отголосок тёплой маленькой надежды. Пальцы подрагивают немножко, и он закусывает губу. — Как? Как у тебя получилось? Хан улыбается грустно немного и на Минхо поглядывает. Тот не теряет уверенности, но нежность в ответном взгляде считать легко. — Один человек помог мне, — говорит Джисон, — Не могу сказать, что он вытащил меня, но… с поддержкой со стороны проще принимать себя со всем этим… я думаю, ты понимаешь? Хёнджин кивает. Трудно представить, как бы он справлялся, если бы Феликс покинул его вдруг или никогда не появлялся бы вовсе. — Наверное, нет какого-то универсального рецепта счастья или инструкции о том, как побороть все, но… я просто избавился от всего, что меня беспокоило, — Хёнджин хочет что-то сказать, но Джисон не даёт ему, взмахнув рукой коротко. — Послушай. Я не знаю, что поможет именно тебе. Не знаю, что поможет кому-то другому. Но я в один момент так вымотался внутренне, что просто не выдержал. Мне кажется, я выкинул больше половины вещей из своего дома. Я вынес всё, что могло напомнить мне о моей боли, я оборвал связи, отрезал от себя семью, а потом понял, что не могу оставаться в своей квартире и дальше. Хёнджин слушает внимательно, прогоняет в мыслях, представляет, каково было Джисону решиться на такое, и насколько же сильно он страдал, раз был вынужден оставить семью. Примеряет его роль на себя. Понимает: не его метод. — Я перебрался к Минхо. Он очень мне помог, правда, мне кажется, я никогда не смогу отплатить ему за всё, что он сделал для меня тогда. — Ты ничего мне не должен, — говорит Минхо и ладонью лохматит каштановые волосы. Хёнджин слабо улыбается, смотря на них. — Просто будь живым и счастливым. — Видишь? Он всегда так говорит. Он помог мне справляться с эмоциями, он готовил для меня и помогал приходить в себя после приступов. Мне стало лучше, когда я съехал к нему. Не могу сказать, что я полностью избавился от этого, но сейчас оно происходит реже, и не доходит до того… ну… что у тебя было. Хёнджин вздыхает устало и волосы назад зачёсывает. Он живёт с Феликсом давно, но немногое, что изменилось в его приступах — это травяной чай после них и милые прозвища, которыми время от времени так и пытались зацепить его сирены. Феликс, вообще-то, очень сильно помогал. Старался быть рядом всегда, успокаивал словами и прикосновениями, и он, вообще-то, не был всесильным, но видения отступали быстрее, если Феликс глубоким голосом скажет что-то или тихо споёт, накрыв ладони Хёнджина своими. Приступы проходили легче — это правда. Однако, меньше их не становилось. — Я рад, что ты смог справиться с этим. Это действительно достойно восхищения. И твой спутник очень сильный, раз не сломался, пока наблюдал всё это. Хан улыбается тепло, а потом задумывается внезапно, вспоминая что-то. — А у тебя? Тоже ведь есть такой сильный спутник? Ликс? Ты называл это имя. Хёнджин теряется ненадолго, а внутренности будто в узел сворачиваются. Становится так неловко почему-то, но Хан совсем не выглядит осуждающим или насмехающимся. — Феликс, да… Он очень хороший. Не могу представить, что бы я делал без него. И это почти правда. Говоря «не знаю, что бы я делал», он думает: «не знаю, как бы я выживал». Феликс буквально жизнью заряжает, он улыбается, а внутри так хорошо-хорошо становится, что русалки забываются. Его объятья согревали, а сказанное любимым сонным голосом «Джинни» радоваться наступившему дню заставляло. Наверное, Хёнджин и жизнь любил только благодаря ему. Феликс был искусством в его глазах. Его музой, самой драгоценной картиной и единственной любовью. — Могу понять, — улыбается Хан. — Я думаю, раз с тобой такой человек, ты обязательно выкарабкаешься, — Хёнджин неверяще фыркает на это, и Джисон бровь вскидывает негодующе. — Я правда так думаю! Просто каждому из нас нужно определённое количество времени. У нас разные истории, разные пути. И разный рецепт счастья. Хёнджин, да? Как бы банально не звучало, но слушай своё сердце. Слушай сердце, а не чужие голоса в голове.

***

Хёнджин возвращается в каюту спустя время. Солнце скрылось полностью, а комната в полумрак погрузилась. Небольшая керосиновая лампа светилась неярко на небольшом столике между полками-кроватями. Феликс сидит на одной их них, и Хёнджин замечает, как лёгкая улыбка касается его лица. Он смотрит мягко, но устало немного, вздыхает и хлопает ладонью по клетчатому покрывалу, приглашая сесть рядом. — Тебе лучше? — вполголоса спрашивает Хёнджин, опускаясь рядом. — Давно проснулся? Феликс хихикает, чувствуя холодную руку у себя на лбу, перехватывает своей и нежно, практически невесомо, касается губами пальцев. — Я в порядке, — улыбается он, но решает пояснить своё состояние, когда Хёнджин хмурится неверяще. — Это с непривычки, наверное. Давно с кораблями не имел дела. Но мне, правда, уже лучше. Хёнджин ещё смотрит какое-то время на него, не меняясь во взгляде, но сдаётся в итоге и выдыхает, прикрывая глаза. Плечи расслабляются заметно, а в следующую секунду он Феликса в охапку сгребает, носом в шею куда-то утыкается. Тёплый. Пахнет фруктами и солнцем. Смеётся ласково и чёрные волосы руками перебирает. Распутывает умело длинные пряди и чувствует, как Хёнджин улыбается ему в ключицы. — Феликс? — М? — Я встретил человека, такого же, как я. Феликс, кажется, перестаёт дышать на несколько секунд. — Как ты? — Да. Он смог выкарабкаться из этого дерьма, — говорит тихо Хёнджин и чувствует, как стремительно Феликс высвобождается из объятий и на ноги вскакивает в следующий момент. — Смог?! — ошарашенно вскрикивает он. — Это возможно, да? Как у него получилось?! Что мы делали не так, Хёнджин, что?! — Тише, Ликси, — он перехватывает запястья в родинках и поглаживает бережно, успокаивая. — Не нервничай так. Он усаживает его обратно, аккуратно за руки потянув, и слышит выдох неровный. Обычно Феликса нелегко из равновесия вывести — он научился быть стойким, не реагировать остро даже на самые страшные приступы. Он думал всегда, что Хёнджину страшнее. Хёнджину должно быть в разы страшнее барахтаться в этом море из холодной черноты и страхов, задыхаться и не знать, когда же всё закончится. Поэтому Феликс старался быть опорой. Если он будет оставаться сильным, то Хёнджину не станет хуже, верно? И он жил, смирившись, что так будет всегда, жил, приняв страдания самого близкого человека, жил, пытаясь облегчить их хоть как-то. Он не надеялся на чудесное спасение, не ждал, что Хёнджин исцелится однажды, и он принял его сирен, принял его слёзы и руки дрожащие, он принял его таким, какой он есть сейчас, и не требовал от него большего. Феликс никогда и не мечтал о большем. И вот, появляется отблеск надежды. Что можно справиться, что можно победить. И плечи Феликса дрожат так сильно сейчас, а глаза мокрыми становятся за секунды. Впервые за долгое время он позволяет Хёнджину видеть его таким. Осознание глухой надежды на исцеление долбит куда-то в виски, а в груди легче становится. Вдохи ему даются проще теперь, и он думает, что был сильным всё это время не просто так. — Эй-эй, солнце, — голос Хёнджина звучит немного обеспокоенно. Он обхватывает веснушчатое лицо ладонями и вглядывается внимательно. — Что такое? Всё ведь хорошо. — Х-хорошо, — согласно всхлипывает он и улыбается сквозь слёзы. — Я такое облегчение чувствую прямо сейчас… — Знаю, Ликси, знаю. И они улягутся вдвоём на узкую койку, обнимутся, теснее прижавшись. Феликс будет плакать ещё какое-то время в белоснежную рубашку, а Хёнджин не станет просить его перестать. Лишь ладонью по спине погладит. Выслушает, как плач затихнет, будет перебирать волосы светлые, лоб и щёки целовать. Редкие всхлипы сменятся на размеренное дыхание, и тогда Хёнджин поймёт, что Феликс заснул в его руках. — Не позволяй им подобраться к тебе через Феликса. Хёнджин, уже собиравшийся уходить, оборачивается. Смотрит на Джисона настороженно. — Что? — Ты проиграешь, если позволишь им манипулировать тобой. Он ведь дорог тебе? Значит, на тебя можно повлиять через него. Они говорили тебе что-то про него? Не позволяй им. Хёнджин моргает медленно и отводит взгляд. В последнее время они и впрямь стали слишком часто Феликса упоминать. Это заставляло беспокоиться. — Да, но… как мне это сделать? — Сопротивляйся. Ты должен. Цепляйся разумом за свои воспоминания, смотри на Феликса, если он рядом, ты можешь им противостоять, Хёнджин. Не бойся просить о помощи, если понимаешь, что что-то не так, — Хан смотрит на него серьёзно и берет за руку, опуская взгляд, продолжает уже тише. — Я его, конечно, не знаю, но уверен, что он точно не хотел бы стать ещё одним кошмаром в твоих видениях. Поэтому не дай своей галлюцинации воспользоваться твоим спасением, чтобы погубить тебя. «Моё спасение», — повторяет он мысленно, прогоняя недавний разговор в голове, и крепче обнимает Феликса. Не хотелось думать о том, что будет, если галлюцинации с его упоминанием продолжатся — за Феликса он боялся больше всего на свете. Хёнджин ещё долго будет прижимать его к себе, гладить по плечам, касаться светлых волос губами. Ли Феликс — самое драгоценное, что было в его печальной жизни. Сердце болело ужасно каждый раз, когда Хёнджин видел его переживания. Он хотел бы не видеть их никогда. Он хотел бы, чтобы Феликс был самым счастливым, он действительно желает подарить ему целый мир, но для Феликса счастье — три дня с Хёнджином без сирен. Дыхание спирает где-то в груди, и Хёнджин губы кусает, чтобы не заскулить. Руки дрожат немного, и он зарывается носом в блондинистые волосы. — Я люблю тебя, — еле слышно шепчет он, а слёзы к глазам подступают. — Знал бы ты, как сильно я люблю тебя и как хочу для тебя хорошей жизни… Первый всхлип смешивается со звуками волн, что где-то снаружи плескались. Хёнджин старается сдерживать себя, потому что в следующий момент Феликс отвечает: — Я знаю.

***

Феликс, однако, был обычным человеком. Он вовсе не обладал какой-то сверхъестественной стрессоустойчивостью, он не был всесильным, и, уж тем более, спокойно смотреть, как любимый человек страдает, было выше его сил. Пока он стойко лицо держит, смотря как снова Хёнджин извивается в холодном поту, внутри, пожалуй, происходило что-то урагану подобное. Сердце грозилось грудную клетку пробить, в горле застрял ком, что Феликс безрезультатно пытается сглотнуть. Ему страшно. Ему просто ужасно страшно и больно за Хёнджина, хочется кричать, хочется выть в голос и обнимать крепко, сцеловывая каждую слезу с бледных щёк, но Феликс вновь смачивает компресс и кладёт на горячий лоб. Хёнджин всё ещё бредит немного, но ему гораздо лучше сейчас. Острые галлюцинации оставили его, уступая место жару и неспокойному сну. Феликс выдыхает тихо и рядом садится. Смотрит на возлюбленного устало, пока внутри что-то тревожное отступает постепенно. Он обхватывает ладошками измученное лицо — нежно-нежно, разбудить боясь, — и целует щёки впалые, веки, белые губы, пока из глаз слёзы катиться начинают. Феликс никогда не плакал много рядом с Хёнджином — настолько бережно относился к его сну. А ещё знал, что тот винить себя будет. Хёнджин всегда винил. Потому Феликс просто перестал показывать ему свои переживания. Сейчас же, пока Хёнджин сном беспокойным забылся, Феликс набрасывает на плечи чёрное пальто и на ночную улицу выбегает. Замечает, что надел плащ Хёнджина, только когда слёзы окончательно взор застилают, и это заставляет его плакать ещё сильнее. Он зажимает рот руками, забегая в узкий переулок, и скатывается по стене, глаза зажмурив. Всхлипы вырываются из груди судорожно, а плач перерастает в истерику. Он не может дышать из-за слёз и начинает хрипеть, вскоре громко закашливаясь. Голова звенит болью, а сердце покалывать начинает. Феликс всхлипывает громко, вытирая сопли рукавом. Ему нельзя было показывать таких эмоций дома, он запретил себе сам, не желая делать Хёнджину больнее. Тёмные подворотни всегда приветливо принимают его в свои объятья, позволяя выплакаться. Пока город спит, обычно глубокий голос теперь срывается на крик и измученные высокие стоны. Он успокоится через какое-то время, вытрет нос, глаза, хлопнет по щекам два раза и на ноги поднимется. Укутается в плащ возлюбленного получше и поспешит домой. Приготовит травяной отвар. Разбудит поцелуем. И будет улыбаться, улыбаться, улыбаться. Хёнджин обнимет его нежно. Прошепчет: «Люблю тебя так сильно». А Феликс завтра поплачет и об этом.

***

Звёзды будут сиять в небе, но в море ни одна не отразится. Вода чёрная, точно краска масляная, и художник явно забыл обозначить белилами блики. Ветер не смолкает. Тёмный флаг корабля треплется в небе, волны о борт бьются и рассыпаются белой пеной снова и снова. Пираты часто байки рассказывали о девах, что красотой невиданной обладают. Поют голосом нежным, руками шею обвивают. Вместо их ног хвост был, а волосы — по спине водопадом. Хёнджину однажды довелось слушать моряка старого — ещё давно-давно, когда он не страдал от ужасных видений и спал без кошмаров. Тогда он по случайности попал на застолье в приморском трактире, ожидая свой корабль. — Я видел это своими глазами! — вещал старик. — Было это в водах, что к югу от континента. Мой друг склонился к воде зачем-то, что-то высматривал вдалеке, я не понял сначала, что там такое. Он прерывается чтобы выпить из стакана. Такие вечера в старой забегаловке у воды часто сопровождались бутылками с ромом и рассказами бывалых мореходцев. Хёнджин улыбается сдержанно. Он не был фанатом алкоголя, но ром здорово развязывал язык рассказчикам. Старики всегда были рады поделиться историями невероятными, а молодые люди ради этого и приходили в непримечательную столовую со всех окраин маленького портового городка. — Приглядываюсь, а там девка в воде! — восклицает он, руками взмахивая. — Посреди моря! Представьте себе! Хёнджин представляет. У него в руке небольшой альбом с пожелтевшей бумагой, где он набрасывает палубу корабля, море и двух моряков с неизвестной женщиной. Кто-то за его спиной присвистнул, наблюдая. — Я подхожу ближе и вижу: а ног-то и нет! Хвост у ней! Так и замер, что делать — не знаю. Люди вокруг перешёптываются пораженно, обсуждают, кто-то выкрикивает: «Да ты, поди, пьяный был!», за что по голове получает от жены, и слышится шёпотом: «Не перебивай!» Хёнджин усмехается себе под нос, слушая их, и думает, как лучше изобразить девушке хвост. Хмурится. — И потом, я как сейчас помню, вижу, что она руку из воды поднимает. А этот недоумок свою к ней тянет! Художник кивает себе и быстро чиркает карандашом — изменяет позу: двое тянутся друг к другу теперь. Девушки, наблюдавшие за ним, ахают восхищённо: молод, красив, талантлив, но вскоре им подвинуться приходится. Невысокий светловолосый парень подсаживается рядом, не забыв согласие Хёнджина спросить. — Я наблюдал за тобой, — шепчет он. — Ты прекрасно рисуешь. Хёнджин улыбается немножко, но ответить не успевает. — Эта тварь хватает его обеими руками и утаскивает прямо на дно! Взволнованный шёпот звучит отовсюду, и Хёнджин осматривает людей с недоверием. Вздыхает, поднимается со своего места и к выходу направляется. В русалок он точно не верил, но набросок для картины хороший получился. Покидает трактир он под рассказы старика про чарующий голос сирен. Глаза закатывает. Не успевает и нескольких шагов пройти, как слышит голос за спиной: — Эм… Постой, пожалуйста. Хёнджин оборачивается. Тот самый блондин из таверны стоит сейчас перед ним, с ноги на ногу переступая. — Ты на корабль? Что в семь отплывает. — Верно. — Я тоже! Прости, что навязываюсь, но я совсем один тут, и… не мог бы ты… Он запинается и не договаривает. Закусывает губу и, кажется, пытается подобрать слова. На его щеках — рисунки солнца, в его руках — скомканный билет. Хёнджин вздыхает и протягивает ладонь, совсем не думая об испачканных грифелем карандаша пальцах. — Хван Хёнджин. Парень напротив него сияет. Хватает руку с энтузиазмом, не медля и секунды, и смеётся, когда художник морщится виновато, замечая грязный отпечаток на его ладони. — Ли Феликс. Спасибо тебе! *** Он проснётся среди ночи от звуков грома. Потянется за поцелуем сонно, как делает это всегда, но рядом никого не окажется. Сердце тогда содрогнётся тревожно, а сон смоет морем. — Хёнджин? — голос обеспокоенный и хриплый после сна. Он моргает. Слышит, как волны бушуют снаружи. Внутри — колко и с тяжестью — сворачивается тревога. Дышать сложнее становится. Пустую каюту озаряет вспышка молнии. Феликс вскакивает с кровати тут же. Руки трясутся, а в голову тревожные мысли лезут. Он не хочет думать ни о чём, нет, он совсем не желает впадать в беспокойство сейчас, не разобравшись ни с чем, он должен успокоиться, и он делает глубокий вздох — судорожно и рвано — а глаза бегают по каюте в надежде, что Хёнджин просто стоит где-то или перелёг к себе на койку. Но нет. Хёнджина нет нигде, и Феликс впервые не может унять нарастающую панику внутри. Дыхание сбивается. В голове воспоминания мелькают неприятные. Он просыпается ночью из-за сухости во рту, тянется к фляге с водой, но замечает внезапно, что в каюте больше никого нет. Феликс моргает медленно и с кровати приподнимается. Тишину лишь шум воды морской разбавляет, и, кажется, звуки дождя. В сонном разуме что-то шевелится потихоньку. Глоток воды. Второй, третий, и сознание теперь не пытается отключиться так отчаянно. В воздухе влажность и духота, отчего свободно дышать становится неприятно. Феликс хлопает себя по щекам пару раз и решает выйти. Неспеша по лестнице поднимается и оказывается под открытым небом. Оглядывается шустро и видит у края палубы мужскую фигуру. Белая рубашка развивается за его спиной, а руки сложены на перилах. Феликс делает шаг к нему. Он видит, как молодой человек наклоняется к воде, кажется, кашляет, выплевывает что-то и дышит тяжело. До ушей хрипящие звуки доносятся. — Хёнджин? Брюнет резко на колени падает и за горло хватается обеими руками, дышит судорожно в попытках набрать больше воздуха. — Хёнджин!!! Феликс срывается к нему и придерживает за плечи, испуганно осматривая. Взгляд обеспокоенно бегает по лицу напротив, и Феликс не знает, куда себя деть, поэтому внезапно за ледяные ладони хватается, в глаза заглядывает взволнованно. — Хёнджин? — голос опускается ниже обычного и подрагивает от нервов. — Что… что такое? А Хёнджин пытается отдышаться, жадно глотая воздух. Он хватается за маленькие руки и делает несколько прерывистых, но глубоких вздохов. Заставляет себя успокоиться. Жмурит глаза, голову опуская, и чувствует, как сжимают его руки. — Я видел… — говорит он хрипло, глаза поднимая прямо на Феликса. — Я видел русалку. Узкий тамбур корабля встречает его непроглядной тьмой, и Феликс кусает губы, стараясь пройти скорее. Он чуть ли не бежит, выставив перед собой руки, нащупывает свободное пространство и спотыкается обо что-то, падая на колени. Больно. Больно и ужасно страшно. Сдерживать слёзы он больше не пытается и громко всхлипывает, понимая, что порвал новенькие брюки — в кровь разодрал ногу. Руки трясутся, а горло рвёт от судорожных вздохов. Феликс нащупывает стену руками, поднимается медленно и идёт дальше, опираясь на неё. Боль в ноге проходит очень быстро, кровавые подтёки он и вовсе не чувствует, всё, о чём он только может думать сейчас — Хёнджин. Его Хёнджин, который пропал из каюты посреди ночи в шторм, Хёнджин, который ужасно боялся моря, Хёнджин, которого однажды уже попытались забрать сирены. Он наощупь пробирается к лестнице, стирая слёзы. Шум волн, кажется, всё громче становится, а в следующий момент Феликс содрогается от ужасного раската грома. Это совсем не успокаивает — ровно наоборот: грудь сводит, вдохи с трудом даются, внезапно начинает тошнить. Очередной всхлип срывается с его губ, но тут он слышит его. — Феликс! Что-то замирает внутри. Голос — тревожный, на грани срыва — сверху слышится, и Феликс спешит подняться и открыть люк. — Феликс, вернись, я молю тебя!!! — Хёнджин, я тут! Он, наконец, высовывается наружу и в панике оглядывается по сторонам. Светлые волосы нещадно треплет ветер, а ледяной дождь моментально заставляет почувствовать себя мокрой собакой. Вода хлещет по лицу, застилая взгляд, и Феликс, выругавшись, глаза трёт руками, в попытках разглядеть хоть что-то. Палуба залита то ли водой морской, то ли ливнем, а флаг, кажется, и вовсе ветром сорвало. Море — чёрное-чёрное. Точно смоль. Или кровь русалок. Тогда небо — их глаза. Взгляд всё-таки цепляется за смазанную фигуру у края палубы, в которой Феликс узнаёт Хёнджина. Сердце сжимается с ужасной болью, когда тот падает на колени, крича что-то в истерике. Он тянется руками вперёд, цепляясь за борт, и пытается ползти, задыхаясь во всхлипах и слезах. — Хёнджин, стой!!! — кричит Феликс, но голос его тонет в очередном раскате грома. Небо озаряет молния — всего на мгновение — и Феликс замечает на лице Хёнджина кровь. Сердце удар пропускает. Это не царапина, и это не пара кровяных подтёков: половина лица была залита кровью. Глазница зияла чёрной пустотой. В груди, кажется, не осталось ничего кроме тяжёлой боли за Хёнджина. «Кто-нибудь, прошу, скажите, чем он заслужил такое?» «Чем мы заслужили такое?» А море бушевать не прекращало. Волны заливали палубу, бились о борт, хлестали солёной водой в глаза, смешивалась с алой кровью, что чёрной казалась во мраке ночи. Феликс всхлипывает громко. Голова раскалывается — последствия слёз и ужаснейшей тревоги. Он к Хёнджину бежать пытается, остановить, обнять, сказать, что он тут, он рядом, и, пожалуйста, будь здесь будь в порядке я никогда не оставлю тебя я люблю тебя я так сильно люблю тебя не поддавайся им сопротивляйся не уходи пожалуйста прошу тебя только не уходи!.. Волей судьбы, бога, а может русалки в водах — нога проскальзывает по мокрой палубе, и Феликс, сам того не ожидая, падает, больно ударяясь головой. В глазах темнеет, а картинка расплывается. Хёнджин кричит что-то и на ограждение взбирается, пытаясь руками воздух схватить, но крики его отдаются треском в голове. Веки смыкаются. Нет. Нет-нет-нет-нет-нет. Феликс не может отключиться сейчас, он не может потерять сознание в этот момент, когда Хёнджин перевешивается через ограждение и плюётся кровью, он не может просто закрыть глаза и продолжить лежать под проливным дождём, пока Хёнджина чуть не смывает в море очередной волной, и, нет, он точно не может бездействовать, пока его любимый человек перестаёт держаться и падает в пучину бушующей чёрной воды. Не может, но… Но именно это и происходит.

***

Тепло. Ему впервые за долгое время было так тепло и спокойно спать. Феликс обнимает его нежно, гладит по спине ладонями горячими, оставляет поцелуи на лице. Хёнджину спросить хочется, почему он не спит так поздно, но веки не поднимаются, а губы не размыкаются. Он чувствует, как копошатся в его волосах, и улыбается. Тело такое тяжёлое-тяжёлое сейчас, а в плечах и ногах приятная усталость разливается. Нет, он точно не может проснуться сейчас. Ему слишком хорошо, чтобы хотя бы попытаться прервать это. — Хёнджин… — раздаётся низким голосом над ухом. Улыбка растекается на губах, когда его целуют в висок. — Хёнджинни… Хёнджин, не открывая глаз, за плечи обнимает, тянет на себя и чувствует, как поцелуи, спускаясь по скулам, касаются шеи. — Ликс, я спал… — слабо возражает он, но откидывает голову, подставляясь под горячие губы. Приятные ощущения, отдающиеся теплом по всему телу, обрываются так же резко, как и начались. Ледяной склизкий язык скользит вдоль гортани, и Хёнджин моментально вскакивает, за шею хватаясь. Дышит судорожно. По плечам холодные мурашки бегут, спускаясь по всему телу, пока сонный разум пытается обработать произошедшее. Хёнджин оглядывает комнату и видит уже знакомую девушку на койке, что напротив. Она облизывает когти длинным языком, мерзко улыбаясь. — Ты ужасно сладкий… Хёнджинни. Правило номер один: не разговаривать со своей галлюцинацией. — Что… — Хёнджин сонно моргает. — Где Феликс? Сирена заинтересованно смотрит на него. Облизывается хищно. — Я Феликс, — легко говорит она, на ноги поднимается и в следующий момент обращается светловолосым парнем. — Поцелуешь меня, Джинни? Глубокий голос ударяет по ушам как никогда отрезвляюще. Хёнджин просыпается моментально, видя, как девица меняет лицо. Он вертит головой, не желая вестись на уловку. Он только недавно обсуждал это с Джисоном, он помнит, и он знает, что это не его Феликс. И какая-то копия не сможет крутить Хёнджином, пока он держит это в своей голове. — Нет… Правило номер два: не пытаться убедить свою галлюцинацию в том, что она не реальна. — Тебя нет. Ты моё воображение. И, уж тем более, не Феликс. Блондин напротив замирает. Роняет светлую голову набок, широко глаза распахнув. — А? Плечи содрогаются несколько раз, и он обнимает себя за плечи, опуская взгляд. Хёнджин щурится, не понимая. Стоять почему-то тяжело становится, и он присаживается на койку аккуратно. Сердце кольнуло неприятно, когда до ушей тихий всхлип донёсся. — Меня нет? — шепчет родной голос сквозь слёзы, и Хёнджин на секунду теряется. Его галлюцинации, казалось, никогда не звучали настолько реалистично. — А твоей любви ко мне… тоже нет? — Что? Он поднимает взгляд на Хёнджина. По веснушчатым щекам катятся первые слёзы, а брови к переносице сведены. Смотреть в стеклянные глаза становится невыносимо больно, и Хёнджин голову опускает. Видит перед собой ноги босые. Израненные все — в ссадинах и царапинах алых. «Точно… Спокойно, — думается ему. — Это не твой Феликс. Это не…» — Ты больше не любишь меня? — раздаётся шёпот над ухом, и парень опускается на колени перед Хёнджином. Пытается заглянуть в глаза. Хёнджин сглатывает нервно. Любимый голос, говорящий такое, сердце царапает ужасно. — Люблю… Получается хуже, чем он думал — тихо, кошмарно хрипло и надрывно. — Тогда… почему ты больше не смотришь на меня? «Не говори, не отвечай, это не он!» — кричит ему внутренний голос, и Хёнджину кажется, что он сейчас умрёт… Хочется вырвать себе сердце прямо сейчас, иначе пережить такой отчаянный голос будет практически невозможно. Они не могут. Они не могут говорить его голосом такие слова, когда Феликс — буквально единственное, что осталось у Хёнджина. Феликс — его любовь. Феликс — его искусство и его жизнь, в которой он собирает себя по кусочкам. Его безопасное место и его дом, который укрывал от всех кошмаров. Они просто не имеют права забирать его. Слеза скатывается стремительно, обжигая родинку под глазом. Длинные ногти раздирают ладони, а из горла вылетают всхлипы и вдохи судорожные. Они не могут убить Хёнджина его исцелением. — Ликс, пожалуйста, — отчаянно шепчет он и прячет лицо в ладонях дрожащих, — вернись ко мне… Раньше он считал самыми тяжёлыми приступы, в которых к нему являлись все четыре сирены, такое бывало не раз, и Хёнджин едва не раздирал себе горло, пытаясь из липких волос выпутаться. Но сейчас она была одна, и она не душила, не кусала, не хватала. Она взяла себе его лицо и его голос. И Хёнджина это ранило куда больнее когтей и клыков. — Посмотри на меня, — слышит он и чувствует, как небольшие ладошки накрывают его. «Это не его руки, это не его голос, это не он!» Его Феликс брал его руки в свои, окутывал, целовал костяшки, его Феликс делал компрессы и заваривал успокаивающие травы, его Феликс укрывал взглядом улыбающимся, никогда не будил среди ночи, и его Феликс уж точно никогда не сомневался в чувствах Хёнджина. Правда же? Вихрь воспоминаний прерывает грубый голос: — Посмотри на меня, Хёнджин. А Хёнджин не может. Не может посмотреть. Внутри всё переворачивается, вертится, как в центрифуге, а в груди так больно-больно и страшно одновременно. «Это же не он, правда? Я знаю его достаточно давно, чтобы отличить галлюцинацию, верно же?! Не дай себя обмануть, не дай!..» — Почему ты заставляешь меня так сильно страдать? Сердце пропускает удар. Шёпот отдаётся неприятным воем где-то внутри, а дыхание перекрывает что-то. Глаза щиплет. Руки дрожат. — Скажи, Хёнджин, почему страдаю только я? Ты хоть знаешь как мне больно каждый день моей жизни? Почему я каждый раз вынужден обхаживать тебя, когда ты даже не любишь меня?! Что-то обрывается под рёбрами. Правило номер три: не забывать о том, что твоя галлюцинация — это галлюцинация. — Я люблю!!! Люблю тебя!!! Щёки мокрые, всхлипы разлетаются по комнате и тонут в шуме волн. Гром сотрясает небо, и Хёнджин обеспокоенно вскидывает голову. Феликс всегда боялся грозы. — Ликс? — сипло шепчет он. А по пятнам-веснушкам расползалась чернота, тёмные слёзы из глаз льются, на любимом лице гадкая улыбка расползается. Он поворачивается и выходит из каюты с мрачным «Прощай, Хван Хёнджин». — Феликс? — голос дрожит. — Эй, Феликс… Он, шатаясь, с койки встаёт, внимания не обращая на Феликса, что спит сейчас за его спиной. Идёт следом, спотыкаясь и слёзы по лицу размазывая. Просит подождать. Остановиться. Шатается, дороги не разбирая, и звать по имени продолжает. А слёзы по щекам мажутся. А на сердце ожоги чёрные печатаются. Не помня себя, он взбирается по лестнице, что на палубу ведёт, падает несколько раз, но следует за родным силуэтом. А тот двигается к краю, назад не оборачиваясь, идёт сквозь ливень и раскаты грома, пока ветер белые волосы треплет. — Ты любил меня? — Что? Я люблю тебя! Руки Хёнджина дрожат нещадно, и он обнимает себя за плечи, сотрясаясь от рыданий. Пытается успокоиться, хотя бы немного, но тело не слушается, а грудь будто судорогой сводит. Он хочет выкрикнуть ещё что-то, но следующая фраза грубым басом обрывает его: — Ты любил меня или мою заботу о тебе? И он застывает в ступоре. И сердце, кажется, биться перестаёт. Это не может быть правдой. Не может. Ведь он, Хёнджин, всё это время так боялся, так переживал и ужасно старался чтобы его Феликс, его любимый человек, не допустил мысли, будто бы Хёнджин использует его доброту и любовь. В глазах плыло. От слёз или же от перенапряжения — уже непонятно. В голове мелькают воспоминания: вот Хёнджин старательно варит кофе на двоих, а вот они вместе готовят пирог и, в муке измазавшись, смеются. Здесь Хёнджин с воодушевленной улыбкой впервые показывает парные кольца, что он у лучшего ювелира заказывал, а дальше Феликс не может слёз сдержать и обнимает его, крепко-крепко. Разве мог он сомневаться в искренности всего этого? — Феликс, я же… — Отвечай!!! Он никогда не кричал раньше. Никогда не кричал так. Голос срывался и был похож, скорее, на рычание. Хёнджин не знал даже, что Феликс может так звучать. — Я любил тебя! — выкрикивает он, подходя ближе. Волосы мокрые, широкая и когда-то белая рубашка облепила тело неприятно. Холодно. — Всегда любил и сейчас люблю! — Докажи, — басом приказывает. — Что? Как? — Следуй за мной. Несколько секунд Хёнджин проводит в ступоре, наблюдая как Феликс по палубе идёт. К краю подходит, взбирается на борт. Перекидывает ноги к морю. Хёнджина как молния прошибает. Сил плакать уже нет. Внутри лишь отчаянный страх бьётся и мольба: лишь бы всё это закончилось скорее. — Докажи, — повторяет он уже грубее. Его голос — глубокий, родной, сладкий ужасно. Но в нём нет больше той искрящейся улыбки и любви. Хёнджин сглатывает судорожно. Он не узнаёт такого Феликса. Капли по шее стекают, огибают ключицы и скрываются в белой ткани. Мокро. Холодно. Больно. До жути больно наблюдать ярость на родном лице и кошмарно, просто кошмарно страшно понимать, к чему всё идёт. Голова раскалывается, а по глазам бьют вспышки молний, что вдалеке где-то. В голове мысль мелькает, что, возможно, сознание отключится сейчас. — Докажи мне!!! — кричит Феликс, видя, что он не реагирует. Хёнджин моргает пару раз и трёт глаза пальцами. Он не может поверить. Не может. Хочется просто умереть внезапно. Он устал. Он просто смертельно устал. В висках болючее отчаяние бьётся, а надежда на лучшее, кажется, уже в океане чёрном утонула. — Феликс! — кричит он из последних сил. Кажется, его почти не слышно из-за ветра. — Феликс, вернись, я молю тебя!!! Откуда-то сверху слышится треск и Хёнджин усмехается горько, пошутив в мыслях, что, должно быть, это его сердце так трещит сейчас. Он поднимает голову и видит —флагшток, сорвавшийся с кормы, ветром куда-то в сторону несёт. В следующую секунду глаз болью простреливает, и Хёнджин, не ожидавший такого, кричит и на колени падает, за лицо хватаясь. Дрожащими руками нащупывает деревянную щепку и вскрикивает от боли. В голове ураган воет, пока Хёнджин пытается сообразить, что произошло только что. Становится смешно внезапно, когда мелькает мысль о том, что ещё предстоит потерять этой ночью. Истерический смех смешивается со всхлипами. Ему больно, ему больно и обидно, ему просто до дрожи осточертело быть центром каждого ночного кошмара. — Почему… — шепчет он, размазывая чёрную кровь по щекам. — Почему это всегда я… Что я сделал этой чёртовой жизни?! Голос срывается на крик, плач — на рыдания. Истерика накрывает его с головой, и он чувствует, что задыхается. Становится невыносимо. — Ликс… — хрипит он, а сам свои руки окровавленные рассматривает. Он не видит правым глазом теперь, а оттого паника обжигает внутренности. В солнечном сплетении каждое слово судорогой отзывается. — Ликси, я так устал… обними меня, пожалуйста. Мне так страшно… Жалко. Звучит ужасно жалко — Хёнджин буквально скулит, молит о помощи, о хоть каком-то спасении или защите. На душе так противно, но уже нет никаких моральных сил, чтобы переживать о том, как отвратительно он выглядит сейчас в глазах любимого. Ноги обдаёт вода ледяная — волны становятся выше и корабль заливают. Внутри что-то сжимается с тревожным теплом, когда он слышит Феликса: — Иди ко мне, Джинни, — и руки раскидывает. — Ты так устал от всего, правда? Я помогу тебе справиться, милый, иди же ко мне. Шестое чувство отчаянно кричит Хёнджину не подходить. Разум сопротивляется, но измученная душа и тело нуждаются в Феликсе сейчас, он не может, он просто не может сопротивляться этому желанию тепла. Обними, Феликс, пожалуйста, обними меня, мне так страшно, так больно я так устал я больше не хочу ничего не хочу просто обними и скажи что будешь рядом я прошу Ликс умоляю!.. Он всхлипывает громко и на коленях ползёт к ограждению. Рукой хватается за перекладину, тянется второй к блондину. Пытается обнять. Взгляд не улавливает ничего из-за слёз, и в какой-то момент он понимает, что не видит. Он просто не видит Феликса больше. Промаргивается, утирает слёзы и в тёмные волны всматривается. Сердце разряд прошибает, когда в бушующем море он улавливает светлую макушку, а затем маленькая ладошка из-под толщи воды высовывается. Тело прошибает крупная дрожь, а боль в глазу уже не заметна так. Взгляд мечется в панике, пока ногти раздирают кожу на запястьях. Он столкнулся с главным страхом: море поглотило его. Тело не слушается, мысли путаются, и Хёнджин пытается заставить себя собраться. Получается отчаянно плохо. «Если не ты, то ему никто не поможет. — вертится в мыслях. — Тебе незачем цепляться за жизнь и дальше, если он не сможет выбраться сейчас». Он жмурится, игнорируя боль ужасную, перекидывает ноги через край, держась руками. Кровь стекает по лицу, остаётся на губах, и Хёнджин сплёвывает её, морщась и ругаясь на мерзкий вкус. Пытается дышать глубоко, с мыслями собирается, пока к горлу тошнота подкатывает. Он открывает глаз. Боль постепенно затихает внутри, а на её смену приходит пустота, когда Хёнджин понимает, что больше не видит Феликса в волнах. Он больше не может плакать. «Всё верно, — думает он. — Закончим с этим вместе». Делает вдох… и отпускает руки.

***

Феликс откроет глаза через какое-то время. Ливень закончился, но кровь не смылась до конца. Он пытается подняться и за голову хватается тут же — каждое движение болью отдается — но всё же заставляет себя. Встаёт на ноги кое-как и подходит к борту медленно, туда, где Хёнджин стоял ещё недавно. Он опирается на перекладину руками и всматривается в океан чёрный. В голове осознание крутится — не выберется. Сердце разбивается, и что-то обрывается в душе. Слёз не осталось, тревоги тоже не было как будто. «Всё выплакал», — подумалось ему. А океан успокаивался. Будто морские боги только и ждали Хёнджина в водах своих. Будто всё это ради него бушевало. Феликс усмехается горько от мыслей таких. Последнее, о чём хотелось думать — морские боги, русалки и сирены. Почему Хёнджин полез через борт? Что в воде увидел? Феликс не был уверен, что хочет знать ответ. А за горизонтом рассвет занимался. Небо светлело медленно, розовым в море отражалось. А вместе с морем, кажется, светлело и на душе у Феликса. Внезапно пришло решение. Неразумное, спонтанное, но кажущееся единственным сейчас. Лишь скомканная грусть оставалась где-то в уголочке его израненного сердца. Руки опираются на борт окровавленный, пока взгляд утопает в море. — Не бойся, Джинни. — шепчет с улыбкой печальной. — Я не отдам тебя сиренам одного.

***

А русалки бились о борт. Вода лёгкие сжигала изнутри, но сознание впервые ощущалось ясным настолько. Больше нет ничего. Страха нет. Нет криков в голове и крови на руках. Вокруг темно и пусто. Холодно. Здесь так холодно. Он вглядывается в тьму, и его глаза пылают от морской соли. Тело — тряпичная кукла с песком внутри — опускается вниз. Веки закрываются медленно, но потом является он. На веснушчатых щеках лучи играют. Солнечные. Так подходящие ему. Он ведь всегда был солнцу подобен. Или ангелу. И он протягивает руку. Хочется заплакать внезапно, но не получается. Покойники, вроде как, плакать не умеют. — Идём со мной, Джинни, — произносит ласково, — ты справился. И он обнимает мягко, ладошками гладит в волосах. И Хёнджин чувствует. Чувствует тепло. Чувствует любовь. Чувствует жизнь.