а русалки живут в его голове и на холстах под масло

эпилог

vita brevis est, ars longa — жизнь коротка, искусство вечно

Картинная галерея отдавала глухой пустотой и пылью. Стены усыпаны произведениями искусства со всего континента, а посетители немногочисленные рассматривают их огромными глазами. Джисон был среди них. Уже очень долгое время он ходил от картины к картине, разглядывал образы, подмечал стили, но взгляд не цеплялся ни за что. Голова гудела мыслями надоедливыми, а ноги ныли от долгого хождения. — Присмотрел что-нибудь? Минхо подходит сзади, и Хан на секунду отрывается, чтобы одарить парня усталым взглядом. — Даже не знаю, — качает головой он и чешет затылок. — Мне нравится многое, но нет чего-то, на что бы я сказал «вау». Понимаешь? — Понимаю, Хани, — кивает он и переплетает пальцы с его. — Ты расстроен? — Пожалуй, — не пытается отрицать он и чувствует, как его приобнимают за плечи. Немного легче на душе становится. Джисон вздыхает расстроенно и разворачивается к выходу, сжимая руку Минхо. Тот за ним следует. Хан ставил очень много именно на эту выставку, казалось бы, художники со всего континента! Для заядлого коллекционера подобная новость была подобна спуску рычага: уже через пару дней он убедил Минхо взять билеты на корабль. Но отчего-то в этот раз Джисону ничего не приглянулось. То ли настрой был не тот, то ли и вправду картины не цепляли. Но неизменно одно — он расстроен. Проделав такой путь, он желал найти свою картину, что-то, что его поразит до глубины души, оставит отпечаток. В душе странная пустота ощущалась, произведения искусства не вызывали восторга, а в голове странноватый юноша с корабля поселился. Джисон думал о нём последние сутки, ведь он не встречал его больше ни на завтраке, ни при спуске с корабля после прибытия. В мыслях странное беспокойство поселилось, но Хан понимал, что просто накручивает себя. Не обязательно Хёнджин будет в толпе, правда же? — Что-то случилось? — не выдерживает Минхо, когда слышит, наверное, сотый вздох за этот вечер. — Что в твоей голове? Расскажи мне. Джисон пожимает плечами неоднозначно и отводит взгляд, с мыслями собираясь. Минхо хмурится немного, но не давит. — Думаю о Хёнджине, — он краток, но его спутник всё понимает. Минхо решает оставить это без комментариев, потому что о таком не говорят. О таком тактично молчат, предпочитают не ворошить тревогу и чужие ранения не обсуждать. Он не знает, потому и не станет предполагать. На языке — молчание, в голове — тысяча незатихающих мыслей. — О, — Хан останавливается и вбок смотрит, разглядывая что-то. — Я не видел её до этого. Минхо следит за его взглядом и видит её. Тёмная, мрачная картина, висящая чуть поодаль от остальных, кажется чёрным пятном, что слишком в глаза бросается на фоне светлых стен. — Как я пропустил её? — шепчет он и подходит ближе, вглядываясь. А у Минхо мурашки по плечам. Странное беспокойство вдруг подобралось из ниоткуда, и ему хочется удержать Джисона, чтобы он на месте стоял, не подходил и вообще не дёргался в сторону этого… кошмара. С картины смотрят четыре девушки с чёрными глазами, их лица искажены, волосы спутаны, а когтистые руки вперёд протянуты. Будто схватить пытаются. Задушить. Лица гниющие. Окровавленные. А Джисона дрожь мелкая бьёт. Мир будто тише стал, встал на паузу, не решается шуметь перед четырьмя девами. Что-то беспокойно скребётся внутри, но взгляд отвести не получается: настолько прекрасно ужасно они были изображены. Масляные мазки — хаотичные и неровные — складывались в цельную картину. — Ощущение, будто у художника руки дрожали, — шепчет Джисон, опуская глаза на аккуратное «Картина безымянного художника» внизу. — Он не подписал свою работу. — Хёнджин говорил, что увлекается искусством, — как будто невзначай говорит Минхо, и у Хана от чего-то под рёбрами тяжело становится. — Но я не уточнил, каким. Хан моргает медленно, не отрывая взгляд. Неприятный осадок где-то в животе тошнотой отдаёт. — Я думаю, эта картина может спровоцировать приступ, — грустная усмешка касается губ, и Джисон с огромным трудом отрывает взгляд от полотна. — Хорошо, что он не видит её. Минхо соглашается мысленно. Что должно быть в голове, чтобы нарисовать подобное? Становится не по себе от одного взгляда на это, но как должен чувствовать себя художник, долгое время работавший над таким? Жутко становилось от осознания, что чьё-то воображение может такой ужас воссоздать. Они выходят из галереи молча и с пустыми руками. Каждый в своих мыслях витает, но, кажется, Джисону неспокойно очень. Минхо видит, как тот щёки кусает и пальцы заламывает. Он поглаживает холодную ладонь успокаивающе. Спрашивает с опаской: — Ты же не собирался её купить? — Нет, конечно! — вскрикивает Джисон тут же, но продолжает уже спокойнее. — Просто… она как будто притягивает. Притягивает, но… почему-то мне кажется, что эта картина будет висеть там ещё целую вечность. А над горизонтом закат бледно-розовый. Солнце освещает медовые щёки и заставляет щуриться. А вдалеке уличный музыкант на виоле играет. А где-то в пучине рыдают сирены… но художник больше плакать не будет.