жалость

***

Шею покрывают явственные пунцовые отметины, которые спускаются всё ниже. Дыхание Маши неестественно сбитое и слишком учащённое. Она показушно выгибается сильнее, когда по её телу постепенно искусно проходятся мужские руки, и по коже пробегаются мурашки то ли от холода в комнате, то ли от такого внимания. Слишком глубокие ритмичные толчки, которые с каждым разом всё больше вбивают её к стене. Машенька цепляется за последние крупинки трезвости сознания, когда отчаянно шипит в ответ на обременяющие вздохи парня. Внутри всё поджимается. Он дерзко оттягивает волосы на её затылке, чем даёт понять, что уже на пике. А Маша чувствует себя посредственной актрисой одного спектакля, как только специально делано начинает чуть ли не кричать, будто её снимают в дешёвой порнухе. Наигранно содрагается всем телом, закидывает голову и приоткрывает искусанные губы. На кухне стоял крепкий запах спирта после вчерашней пьянки, дыма от сигарет и более родной, лишь слегка уловимый аромат пряностей и хозяйственного мыла. Там не осталось и следа от адского порошка, снюханного кем-то другим. Оелана искала. Она трясущимися руками прошарила каждую щель на кухонной панели, каждый несчастный уголок комнаты, залезла под каждый закуток паркета в поисках хоть пары миллиграмм. И ничего. Абсолютно. Оелана без дозы уже который день, и на отходняках ей кажется, что она уже перманентно чувствует багровое нежелание жить, что течёт прямо по её венам и безбожно растекается по организму, заглушая собой даже зверское биение собственного сердца. Её изнутри пожирает всевластная тревога, которая заполоняет собой всё вокруг и не даёт просвечиваться сквозь себя хоть капле солнечного света, который столь необходим. Она превратилась в затворника своей зависимости, мечтающего о побеге из этой обители тьмы и одиночества. Оелана стала искажённым отражением себя от тоски и отчаяния, запутавшимся в своих собственных влечениях. Уровень раздражительности бьёт все рекорды, когда Маша, что выглядядит слишком посредственно довольной, влетает на кухню и присаживается у стола, закидывая на него ноги. Будто Оеланин мозг и до этого не закипал от похабных оров за стенкой. Маша достаёт откуда-то из кармана пачку, прикуривает и только после нескольких долгих затяжек смотрит на Оелану в ответ, на её пропитанный отвращением взгляд. И той смешно. Смешно от того, что Оелана её слепо ненавидит. Считает дурой кристально чистой воды и думает, что развитие Маши остановилось где-то на уровне четырнадцати лет, не больше. Оелана делит мир лишь на чёрное и белое, где саму себя считает самым мрачным и покинутым вороном. — Давай, — Маша улыбается, зазывающе машет рукой, в которой держит дымящуюся сигарету. — Скажи уже, что тебе мерзко от меня. Оелана морщит лицо в гримасе неприязни, кривит рот и сводит брови к переносице, отчего на лбу выступают заметные складки. Своими словами Маша сама беспощадно переламывает кости устоявшихся принципов и идеалов Оеланы, которые та так бережно и хрупко оберегала все свои годы существования. — Нет, — буквально выплёвывает слова, на что Маша сначала изумляется. — Слова «мерзко» тут уже просто недостаточно. И Маша снова в открытую насмехается. Резво смеётся с глупости и неполноценности всей это ситуации. Потому что проще сковать саму себя в цепи враждебности и четыре стены собственного придирчивого сознания, чем задышать полной грудью смелой свободы собственного выбора. — Почему же ты настолько узко мыслишь? — Маша срывается, уже просто не выдерживая, указывая ладонями на масштабы собственных слов. — Ну неужели ты, блять, готова ненавидеть меня только за то, что я пытаюсь брать хоть что-то от этой жизни? Хоть крохи удовольствия в обычных серых днях? И Оелане, что была хрустально чиста уже какое время, покрытой жёсткой корочкой капризной нервозности, сносит башню. Она, сама того не видя, переходит на крик: — Да потому что, сука, ты в своём мире даже реальности не видишь! — много жестикулирует на эмоциях. — Тебе поебать на всё, что вокруг происходит. Презрение клубится прямо в воздухе, медленно и постепенно паутиной игнорирования расползается по каждой комнате дома, захватывая собой весь гадюшник. — Это мне поебать? — Маша не перестаёт звонко хохотать, как будто всё её существование — это череда шуток. — И это мне сейчас говорит человек, который себе даже чувствовать ничего не позволяет? Оелана закипает. В ней всё бурлит ярость, как в чёртовом котле. Она не слышит ни единого слова, что пролетает мимо неё. Но она миллионы раз отчаянно клялась себе и божилась, что не будет срываться на других, потому что не желает быть подобной матери. Оелана верит, и верит всем сердцем, что не позволит себе быть настолько же бесчеловечной, а потому скоро выходит из кухни, с такой яростной силой захлопывая дверь, что в ней чуть ли не лопается стекло. И, лёжа в кромешной ночной темноте, Оелана нехотя размышляет. Она на своём потёртом отсыревшем матрасе, который является чуть ли не единственным предметом в этой комнате, где стены от старости неприятно пожелтели и местами покрылись толщей плесени, обои по углам начали слезать крупными полосками, а окно в холода постоянно продувает. Когда пелена собственной ярости наконец со временем начинает спадать, а мысли — разбегаться в чудные хороводы, кружиться и кружить ей голову, собираться вновь. И до сознания наконец дотягиваются пёстрые солнечные лучики того малейшего понимания, которые еле достают до Оеланы, потому что она выстроила вокруг себя слишком большие ограды. Восприятия того, что за последние пару лет жизни она стёрла в себе всю пронзительную палитру чувств и ощущений. Все они стали прохладными отшлифованными оттенками реальности, что совсем не вызывают реакции или отклика изнутри. Оставила холст чистым, пусть даже так и не тронув его. И возвела на его месте стальной стержень бесчувствия. Исключительно благодаря ему Оелана и держалась. Всю свою жизнь она идёт по бесконечной дороге, которая разветвляется на множество путей, но все они теряются в одной точке — в её бесчувственности. Она твердила самой себе зазубренные фразы, попросту молясь каждый раз перед сном о том, чтобы никогда не забыть их и тем самым не перекроить собственные принципы, не изменить самой себе.

***