Владетель мой

       Заяру снилось, что он идет по лугу. Под раскрытой ладонью склонялись травы, солнце грело да не жгло, а в теплом воздухе плыл медвяный аромат разнотравья и полынью пахло терпко горько и густо. Сон медленно таял, а запах никуда исчезать не спешил. Заяр лежал на колючем соломенном матрасе и кто-то, едва касаясь, гладил его по щеке.       Кто посмел?        Рука была махонькая, пальчики шершавые, но именно они маняще пахли полынью. Заяр оттолкнул милую руку и открыл глаза, первым делом увидев незнакомый потолок — серые осиновые стропила и голое дерево без мягкого соломенного настила, которым утепляют крыши на севере во всех жилых строениях. Сбоку от Заяра сидел смуглый, черноволосый юноша. Его усталый взгляд просветлел, едва Заяр повернул голову.        Заяр поборол желание немедленно вскочить и наказать виновных в глупой шутке. Владетель был вспыльчив сверх всякой меры и на расправу скор, но долгие годы приумножал он богатства своего края вовсе не самодурством, но продуманной стратегией. Когда положение требовало, Заяр мог придержать удила и удивить врага взвешенностью неторопливых решений.        — Майсик, золотце!        Юноша, что нежно гладил Заяра по лицу, припал к его груди, только смольные кудри перед носом мелькнули, а запах разнотравья с терпкой полынной нотой стал практически осязаемым.        Заяр изволил гневиться. А люди по-настоящему опасные гневятся тихо, как не делают лишнего шума хищники перед прыжком, так и хищники человеческие замирают в грозном смертельном напряжении.       Кто посмел?        Тощий парень, пахнущий полынью, неужто не понимал, что первый примет на себя тяжесть его, Заяра Северного, гнева? Или понадеялся на то, что омегу строго не накажут? Это он напрасно. Нарядился в туничку, ключицы видать, соски через тонкую ткань бусинками торчат, подол едва бедра прикрывает, порток нет.        Заяр чуть сжал упругое бедро и сам на себя рассердился. Скинуть бы прилипалу на пол, да поучить хорошенько, чтобы не смел господина, пред Богами давшего обет брачный, ногами голыми завлекать. — Ты! — Заяр споткнулся на первом же слове, как громом пораженный. Его голос звучал… тонко. — Вот, водицы попей! — Юноша перестал обжиматься и торопливо налил воды из отбитого кувшина, заботливо установленного на тумбе у кровати.        Под подушкой не было кинжала. Не то, чтобы Заяр стал несмышленыша, дырку глупую кинжалом стращать, но привычная костяная рукоять могла бы вернуть самообладание. Тонкий голос, тонкие руки, чужая комната — барак, разгороженный вышитыми по простой холстине занавесями. Медленное, непривычное тело. Чужое?        Заяр приподнялся на локтях и стал жадно пить, оставив тревогу о ядах и зельях какому-то другому более обычному утру. Вода была неприятно теплая, стоялая с привкусом ромашки, но жажду утоляла справно. Юноша придерживал кружку, наклонял аккуратно и все взгляд норовил поймать, а у самого в зеленющих глазах тревога стынет и вопрос так и читается: «Все ли ладно, напился ли». Давно такой заботы искренней Заяр не видал. Да только не о нем та забота была, а о Майсике каком-то. Тщедушном, бледном, в коротенькой туничке бесполезныше. Заяр мельком осмотрел свои-не-свои тощие коленки и крепко задумался.        Сон ли, морок ли, порча наведенная, но вместо могучего послушного тела у него теперь ножки-ручки палочки, голосок, как у девицы и зад саднит со страшной силой. При мысли от чего так саднить может Заяр аж озверел и лица не удержал. — Больно? Где болит? — засуетился юноша. — Лекаря позвать? Полотенце погреть? Не молчи, Май, пугаешь ты меня. — Ладно у меня все, — медленно, превознемогая стыдный страх перед звучанием собственного голоса, проговорил Заяр. — Не болит, что я проспал? — Ты три дня спал, — обрадованный юноша взял ладонь Заяра в свои теплые ладошки и ободряюще сжал пальцы. — Хозяин и на лекаря расщедрился, меня с работы снял, чтобы пригляд был, а я рядом сидел, молился, полотенцами тебя обтирал. А ты ни жив, ни мертв лежал, не шелохался, дышал так, что только перышком и можно было понять, что живой.        Заяр такой способ знал, положишь раненому или больному перышко на ноздрю — шевельнется, значит дышит человек. В походах от перышек мало было толку, на полях сражений гулял обычно слишком сильный ветер. — У тебя вчера течка началась, а ты так и не проснулся, — продолжил рассказывать юноша. — Я губкой заткнул, чтобы простынь не изгваздать. А то опять на голой соломе спать придется. Сейчас, до бадьи тебе дойти помогу, губку сменим да ополоснешься. — Спасибо! — Заяр нашел в себе силы улыбнуться своему, видимо, другу.        Вероятно ночью в его спальню пробрался убийца, или кто-то сыпанул щедрой рукой яда в вечернюю трапезу, и он умер, чтобы оказаться в этом жалком тельце. В теле омеги. Давно Заяр не чувствовал такого отвращения. За что же его так наказали Боги. — Дильф, — за занавесью бодрым горохом прокатились чьи-то шаги, полог дрогнул, и в закуток просунулась взлохмаченная голова молодого ярко накрашенного парня, — О! Привет, Майсик! Оклемался? — Не дожидаясь ответа парень продолжил, — Дильф, там клиент омегу требует, хозяин велел тебя звать. Мы и так и сяк крутились, но он богатенький, ему омежью жопу подавай. — Ясен, выиграй мне пару минут. Сейчас приду.        Парень энергично кивнул и побежал обратно. Заяр слушал его удаляющиеся шаги и медленно-медленно, как при выполнении особенно сложных тренировок на концентрацию, дышал. Понимание тяжелое, как наковальня, обрушилось на него со всей возможной безжалостностью.        Он попал не просто в тело омеги. Он попал в бордель.