Стихийное бедствие

Лёва сначала не понимает, почему на него в толпе шипит незнакомая девица. Она делает несколько шагов назад, отворачивается, и бежит как от прокажённого, расталкивая возмущённых прохожих. Догонять её — не самое разумное решение, но — исчезнет же, и потом ищи её по всему Куйбышеву. Девица забегает в соседний двор и склоняется над мусоркой. Когда Хлопов подходит ближе, она практически отключается и падает на землю тряпичной куклой. От её рта расходятся тёмные дорожки крови, пачкают светлое платье и асфальт, и железную крышку мусорного бака. Лёва проверяет свои догадки несколькими каплями святой воды. Её кожа плавится, а это значит, что в городе снова появился стратилат. Хлопов с доктором даже не подозревали: в обширных криминальных сводках последние годы не было подозрительных закономерностей. Старая база находилась в жилом районе, поэтому недавно они перебрались из подвала в никому не нужный, но ещё не разворованный цех оборонного завода, которых с недавнего времени стало в достатке. Лёва отвёз находку в новый штаб, разместил в бывшем кабинете какого-то мелкого начальника и позвонил доктору. Тот послал его трёхэтажным матом, даже через телефон благоухая спиртом и горьким табачным дымом. Хлопов пожал плечами. Действительно, вампирша — это не очень важно, может подождать до утра. Завывания девицы гулко разносятся по цеху и пробираются под кожу, так, что становится невыносимо. Хлопов, вытаскивая из пачки сигарету, выходит на улицу. Он хорошо понимает голод пиявицы и горечь, которая захватывает мёртвое сердце при мысли, что подводишь хозяина. И страх, что хозяин забудет про твою любовь и бросит тебя умирать. Лёва кидает потухшую спичку в яму на обочине. Ночь окутывает его холодным осенним ветром, раздувает пламя на кончике сигареты и неласково гладит голую шею. Лёва замечает, как над входом мигает одинокий фонарь. — У тебя моя пиявица. Отдай, — раздаётся за спиной. Хлопов узнаёт этот голос сразу. Только Лагунов так умеет — появляться, когда уже вроде бы отболело, и вскрывать старые раны. Опрокидывать всё, на чём держится мир Лёвы. Лёва всё-таки оборачивается. Валера почти не изменился, разве что взгляд стал более диким. Похоже, вампир на всю жизнь остался в том возрасте, когда впервые покусал человека. — Иди нахуй, — Хлопов неторопясь затягивается. Если ему суждено умереть этой ночью от руки Валеры, он не станет спорить с судьбой. Лагунова такой расклад, оказывается, не интересует. Он с пренебрежением обходит Лёву и натыкается на невидимую стену вместо открытых ворот. — Ты вот это, — он явно осуждает грязные ячейки окон и слезающую со стен краску, — считаешь домом? Серьёзно? — Хлопов делает вид, что не слышит оскорбления в его тоне. — Лёва, ты уже знаешь, чья она. Нет никакого смысла её удерживать. Отдай. «Лёва», надо же. Он всё ещё помнит это имя? — Новую сделаешь. — Ты не представляешь, как тяжело найти человека, по которому совсем никто не будет тосковать. Я скорее от голода умру. «Так вот же я, я такой человек.» — Тогда умрёшь. Ничем не могу помочь, — с плохо скрываемой злостью цедит Хлопов. Охуеть. Лагунов вёл себя так, будто его не существует, а теперь вдруг решил давить на жалость. Лёва на самом деле не желает никому смерти, но и видеть стратилата больше не хочется. Зато — наконец-то, блять, как долго он об этом мечтал — он снова нужен Валерке. — Лёва, — теперь это угроза. — Ты смотрел, как я истекаю кровью, и ничего не сделал. — Тебе не хочется, чтобы я умер, — шёпот почти на коже, у затылка. Валера обводит его невесомым касанием и снова оказывается спереди, останавливаясь до неприличия близко. Лёве хочется то ли оттолкнуть его, то ли самостоятельно сократить оставшееся расстояние. — Ты всё ещё мечтаешь быть рядом со мной. Двенадцатилетний Лёва всё бы отдал ради такого. — Валерик, — что-то совсем из прошлого, до первой Лёвиной смерти. Лагунов цепляется в него заискивающим взглядом. — Отъебись, пока не оказался на её месте. Валера только хмурится. Но не уходит. Наверное, так и надо поступить. Заманить монстра на базу, отобрать оберег, дальше — по ситуации. Валеру гнилая кровь берёт не так сильно, как пиявцев, но драться он точно не сможет. Лёву так и тянет спросить, как давно Лагунов знает, что он выжил. Но молчит, потому что, скорее всего, ответ его только расстроит. — Ладно, заходи. — Лёва не смотрит ему в глаза. — В первый и последний раз. Валера кидается внутрь, а когда видит измученную пиявицу, сидящую на залитом кровью полу, прижимает руки к груди как сердобольная мать, увидевшая упавшего с качелей ребёнка. На его глазах проступают слёзы. — Катюша, милая, — падает рядом с ней на колени, судорожно расстёгивая цепи. — Всё хорошо, ты скоро поешь. Катюша почти не шевелилась, но при виде Лагунова явно оживает духом. Даже может сама подняться на ноги. Чтобы идти, ей приходится положиться на поддержку своего хозяина, и Валера ведёт её к выходу, поддерживая за плечи. Оба вампира не упускают случая стрельнуть недовольными взглядами в сторону Хлопова, будто это он тут злодей. А Лёва стоит насколько возможно далеко и спрашивает себя, какого хуя он позволяет ему уйти. Плевать на пиявицу, но стратилата выпускать нельзя — он минимум тринадцать человек в год убивает. Неизвестно, какие планеты так удачно сошлись в ту ночь, но после скрипа ворот Лёва слышит шорох задвижки — изнутри! — и вскоре Лагунов возвращается из крытого двора, рассматривая пыльную мебель, массивные балки под высоким потолком, паутины проводов на стенах. Лёве с Валентином было не до уборки. — Должен сказать, у вас не так плохо, — Валера добирается до части цеха, в которой обычно проводят время охотники. Там и столы протираются регулярно, и имеются рабочие лампочки, и стеллажи заполнены ящиками с самыми разными припасами. Вампир нагло суёт нос в первый же, даже не думая, что там может оказаться что-нибудь опасное. — Не лезь туда! Твою мать, — Лёва подбегает к стеллажу и отбирает ящик с серебряными наконечниками для болтов. Лагунов непонятно зачем сопротивляется, цепляясь за противоположный край, да ещё и начинает улыбаться, но потом разжимает руку. Хлопов в последний момент замечает браслет, блеснувший из-под рукава олимпийки. Теперь нужно не спугнуть. Валера скучающе шарит глазами по плакатам на стене и не сразу чувствует, как Хлопов обхватывает его запястье. — Что? А, оберег, — Лагунов замечает, с каким интересом Лёва ощупывает бусины сквозь толстую ткань. Он немного смущённо задирает рукав, показывая неплотно сидящий на руке браслет с россыпью маленьких амулетов. — Можешь посмотреть. Лёва поднимает его ладонь осторожно, будто не собирается в скором времени избавляться от вампира. В искусственном свете переливаются какие-то кристаллы, крестики, монетки, о предназначении которых он даже не догадывается. Оберег от гнилой крови тоже тут, только из чёрного дерева и в разы меньше предыдущего. Хлопов не эксперт, но знает, что это самый дорогой вид эбе́на. — Где ты всё это достал? — он не может удержаться от вопроса. — Места надо знать, — Валера склоняет голову набок, загадочно улыбаясь. — Вы не единственные охотники в стране. — Тебе не стоит общаться с охотниками. — Ревнуешь. — Ещё чего, — Хлопов сглатывает липкий ком в горле. Деревянные бусины всё ещё скользят под пальцами, а он никак не решается снять оберег. Память услужливо показывает Валеру с проступающими венами на лице и красными от лопнувших сосудов белками глаз. Валеру с дорожками от кровавых слёз, которые делают голубые глаза ещё ярче. Лёва очень долго врал себе, что сможет убить Лагунова, если встретит. Когда его выписали из больницы зимой восемьдесят четвёртого, всё уже закончилось. Игорь рассказал, что стратилат исчез. Все, кто мог, вернулись к обычной жизни. Доктор несколько раз намекал, что Лёве пора задуматься о семье и высшем образовании. Только у Хлопова не получалось — после второй по счёту смерти появились приступы агрессии, такие непривычные для уравновешенного спортсмена. И всё это нужно было куда-то выплёскивать. На вампиров, например. Валера, вообще-то, не виноват. Он сам говорил, что этим всё и закончится. Значит, понимает, что у Лёвы не может быть другого выхода. Только Лагунов не спешит отстраняться и за свою сохранность, кажется, совсем не боится. Лёва так и держит его руку, перебирает подвески, совсем отвлечённо. Мысли уже переключились с оберегов и чудовищ на просто Валерку. На вкусный запах волос, на нежную кожу ладоней с короткими блестящими ногтями. Оказывается, ощущать эти руки на коже ещё приятнее, когда Валера обхватывает его лицо и целует. Лёва теряется, пока Лагунов напирает как танк, отчаянно не давая шанса отстраниться. Наверное, он тоже понимает, что после поцелуя им придётся это обсуждать, поэтому оттягивает нежелательный момент как можно дольше. Хлопов поддаётся и прижимает его к себе за талию. А об этом уже мечтал шестнадцатилетний Лёва. Амулеты на браслете холодят разгорячённую кожу. Валера извивается в его руках, старается притереться как можно ближе, давит бёдрами на пах, посылая снопы искр по всему телу. Лёва тяжело выдыхает, краснея и комкая в руках ткань кофты Лагунова. Под ширинкой становится тесно, а Лагунов с довольным видом толкает его спиной к столу и встаёт на колени. Пиздец. Хлопов сжимает пальцами край столешницы. Нужно что-то сказать. Но что? Потребовать остановиться? Валера после непродолжительной борьбы с армейским ремнём сам расстёгивает его ширинку и достаёт из белья напрягшийся член, но в следующий момент будто пугается. Смотрит на него, как на опасное животное, нервно облизывается и заправляет за уши длинную чёлку. Пробует головку кончиком языка и отстраняется — чувствительную кожу сразу обдаёт холодным воздухом, а Лёва чуть не возмущается вслух. Валера обхватывает ствол ладонью и наконец растягивает распухшие от поцелуев губы вокруг члена. Лагунов больше помогает себе руками, чем делает что-либо ртом. Лёву бросает в жар от испуганных мучительно медленных движений. Он изо всех сил впивается пальцами в бёдра, лишь бы не сорваться и не начать толкаться самому. Серьёзно, Лагунов будто никогда до этого не дрочил. Но Лёва всё равно ловит кайф, даже не от физических ощущений, а от вида Валеры, который всегда показательно воротил от него нос, а теперь задумчиво изучает языком его член. Лёва пытается намекнуть на увеличение темпа мягкими движениями навстречу, морщится от проскальзывающих по головке зубов и понимает, что это не такая уж хорошая идея. Он отстраняет голову Валеры. — Валер, это очень плохо. Лагунов давится слюной, но, стоит отдать ему должное, не плюёт прямо на пол, а с трудом глотает, прожигая Хлопова льдистым взглядом. — Как умею. Думаешь, у меня много практики было? — Лёва молчит. Вряд ли ему будет проще жить, если он узнает ответ. Под сердцем растекается неприятный огонь при мысли о том, как вампир тренируется на каком-нибудь парне, а потом заодно кусает его. Валера облизывает губы и продолжает: — А тебе будто есть с чем сравнивать. — Ревнуешь? — Обойдёшься, — Валера резко поднимается и начинает раздеваться. Лёва сразу понимает намёк и стягивает с себя майку и расстёгнутые джинсы. Он помогает Лагунову устроиться на столе, даже подкладывает ему под спину свою куртку, чтобы не было так больно на твёрдой древесине. Это сон, такого не случается в его размеренной тусклой реальности. Сейчас Лёва проснётся, задыхающийся, с болезненным стояком в трусах. Он точно сошёл с ума от тоски. Хотя очевидно, что с ума тут сошёл только Лагунов. Стратилаты — как крысы — звери социальные, хотят они того или нет. А этот, с тех пор как сорвался, обитает непонятно где и не выходит на контакт ни с кем из Буревестника. Хлопов облизывает пальцы и подносит их к тугому входу, намереваясь растянуть, но Валера его останавливает, шепчет: «Мне так больше нравится». Вот это помнить совсем не хочется, теперь перед глазами стоит картина, как его — его ли? — Валерика ебёт какой-то мужик. Лёва даже жалеет, что вообще вышел в этот день из дома. С утра ему было относительно похуй что на Лагунова, что на его гипотетических любовников. Лёва придерживает его бёдра и медленно вводит мокрый от слюны член, борется с сопротивлением мышц. Валера под ним замирает, даже не дышит, привыкая к распирающим ощущениям. Потом поднимается на локтях и дёргается, будто хочет встать, но только скулит от боли из-за поспешного движения. Хлопов немного пугается: радужки глаз у Лагунова красные. — Ты чего? — Катюша кровь нашла, — он облизывается и с сожалением всматривается в темноту за окном. Ему, кажется, очень туда надо. Лёва в нерешительности замирает; думает, нужно ли ему выйти и отпустить Валеру. Этот вариант ему не нравится, потому что от обжигающего сияния зуд в животе только усиливается. Хлопов предупреждающе сжимает чужие бёдра, и Лагунов успокаивается, замечает слишком пристальный взгляд Лёвы. — Сейчас. Я нормальные верну, — он прикрывает глаза, трёт переносицу указательным пальцем, будто жутко от всего устал. — Не надо. Так интереснее. Лёва удивлён, что у него получилось, но после этих слов Лагунов сжимается на члене ещё сильнее. Так тесно, что двигаться невозможно. — Расслабься, — шепчет Хлопов. Гладит бледный живот, поднимаясь к груди. Валера часто моргает, смотрит мерцающими кровавыми глазами в пустоту под высоким потолком, и через несколько мгновений мышцы поддаются, а Лагунов упирается руками в стену сзади стола. И не зря: первые толчки протаскивают его вместе с курткой и чуть не заставляют удариться о стену головой. Лёва сразу же ускоряется, склоняется над ним, прижимается лбом, слушая прерывистое дыхание. Валера ловит его губы. От неожиданно нежного поцелуя кружится голова, и Лёва на пару секунд сбивается с ритма. Лагунов недовольно рычит в его рот и толкает коленом в бок, подгоняя. Лёве нравится, что с Валерой можно не сдерживаться. Он выпрямляется, сжимает худую талию так крепко, что обычному человеку стало бы не до секса. Под пальцами сокращаются горячие твёрдые мышцы — это Лагунов старается податься бёдрами навстречу и скрещивает лодыжки у него за спиной. Хлопов наклоняется над ним, опираясь на одну руку, и просовывает два пальца ему в рот, заставляя разжать челюсти. Находит на ощупь мягкую складку под языком и давит на неё, пока из полости не выползает змеевидное жало. Валера то ли протестующе, то ли испуганно стонет — видимо, сам не знал, что жало можно вот так просто вытащить. Но ему сейчас не до этого, быстрые движения выбивают из головы все связные мысли. Важнее только нарастающий жар внутри, палящее дыхание. И Лёва повсюду. Хлопов гладит почти прозрачную кожу, гладкую и упругую на ощупь, а изнутри жала просвечивают синеватые сосуды. Валера дрожит, мокрый колючий кончик расправляется, показывая идеальной формы звёздочку. Лёва несколько раз из научного интереса отрезал вампирам эти жала. И они не отрастали — ужасная смерть. Даже в самом неистовом гневе он не пожелал бы Лагунову такого. Валера сжимает его бока коленями до боли, будто стремится раздавить. Лёва знает, что при желании он вполне может. Он сильный даже по сравнению с другими вампирами, но сейчас он смирно подставляется с бестолковым выражением эйфории на лице. Валере идёт. В ушах шумит, Лёве уже тяжело фокусировать взгляд — перед глазами всё красное. Хлопов отпускает жало — вампир инстинктивно прячет его обратно — и опускает руку на член Валеры, который всё это время оставался без внимания. Лагунову хватает несколько движений насухую чтобы выгнуть спину и излиться себе на живот с громким стоном. Валера не отпускает его, и Лёва принимает это как разрешение кончить в горячую тесноту. Он какое-то время лежит на груди Лагунова, чувствуя, как под ухом часто бьётся вампирское сердце. Валера выбирается из-под него и устраивается на куртке, подтянув под себя ноги. Хлопов забирается рядом. Лагунов снова перебирает свои обереги, которые тихо звенят в полумраке. — Хотел сказать, что браслет — не самое надёжное место, — Лёва смотрит на его руку. — Легко потерять. По огромному помещению разносится трель телефонного звонка. Лёва с сожалением поднимается и идёт отвечать прямо так, не одеваясь. Это доктор. Валентин Сергеевич, видимо, немного протрезвел, и вспомнил про пиявицу. — Нет, я не звонил. Тебе приснилось, — успокаивает его Лёва. Лагунов подходит в одной олимпийке и кедах, прижимается, трётся как уличный кот. Хлопов прощается с доктором и кладёт трубку. — Чего уши греешь? — Всё в порядке? — Тебе повезло, что он напился именно сегодня. Хлопов с опаской выходит покурить. Кажется, что Лагунов убежит, как только увидит открытую дверь, но тот только капризно спрашивает, есть ли в этой дыре что-либо, похожее на человеческую кровать, и отключается на предложенном диване в бывшей комнате отдыха. Лёва накрывает его пледом и думает, что Валера со своим притворным доверием зашёл слишком далеко.