За сотней морей мы нашли себя

одни на краю вселенной, напевая мелодию,

в сверкающих кристаллах теплятся души.

часть тебя в ключе

всего того, что для нас все, кроме меня.

только вдвоем можно облегчить душу

сегодня ночью ты будешь жить вечно

Их шоу подошло к концу! Чан надеется, что не последнее, пока единственный не спит в переполненной людьми каюте. Это его верные друзья и помощники, кроме одного. Этот тощий мальчишка с лисьими глазами и длинными черными волосами забился в самый угол и уснул. Его руки то и дело дергались, вздрагивали, ему снился кошмар, но будить его себе дороже. Как он попал к ним на судно Чан разберется потом, ведь не выкинешь его на съедение акулам? Хотя, идея стараться прокормить еще один голодный рот его не очень радовала. Спокойная ночь где-то на просторах океана. Торговцы, что решились взять их на борт в качестве дополнительных рук помощи, плывут продавать свои изделия и привозить обратно дочкам заморские платья, а Чан плывет в никуда. Он даже не знает конечную остановку корабля. Даже не надеялся, что ему пригодится в тех местах корейский или с горем пополам не забытый английский. Нет, он не боится за себя. Он боится за тех, кто доверил ему свои жизни, потому что не видели их дальше маленького цирка и такой же маленькой в нем семьи. Сколько раз Чан говорил им, что пора искать другой выход, что они свободны двигаться куда угодно, но ворчливые Сынмин и Чанбин приносили новые дорогие сумки с наполненными кошельками и уверяли его — не стоит волноваться о завтра, они живи сегодня, значит сегодня они и продолжают любимое шоу. Они были врагами напоказ, но мало кто видел их реальные ссоры. Сейчас они спят в одном гамаке, свернувшись в непонятный комок из рук и ног. Сегодня особенно холодно и страшно. У Сынмина все стопы в грязи и мелких порезах. Наверняка потерял свои единственные ботинки, пока убегал от правосудия. Из некоторых ран торчат осколки, а засохшая вокруг кровь смешалась с пылью. Его рубашка разорвана у рук, и, видимо, ей придется еще немного пострадать, пока Джисон будет перематывать раны. Он тихонько сопит во сне, прижимая Чанбина к себе всё ближе. С ними всё будет хорошо, пока они не потеряют друг друга, Чан в этом уверен. Пока Сынмин усердно чесал языком даже с полицией, пришедшей их арестовывать, Чанбин продолжал прятать в руках дорогие часы. Они до сих пор зажаты у него в кулаке. Что ж, буханку хлеба в новой стране на каждого они смогут себе позволить. У Чанбина волосы сильно спутались и образовали колтуны, скоро единственным выходом будет подстричь его едва ли не налысо, вот только шуток про ежа тогда ему не избежать во веки. Лучше им было остаться в Корее и не бежать с остальными. Дальше их не ждет того, что они смогли наработать там. А этот дуэт точно смог бы побороться за справедливость. Веревки гамака предательски скрипели из-за двух тел, остается лишь молиться, чтобы они не пробили сквозную дыру в корабле. Только сейчас Чан заметил, что у Чанбина не было куска штанов до колена. За ним бежали собаки. Чан с каждой минутой все меньше хочет возвращаться к событиям минувшего дня, ставшими решающими. Послышался глухой удар о стену. Тощий мальчишка дернулся так сильно, что ударился головой, однако так и не проснулся. Этот ребенок слишком устал, хотя Чан не понимает от чего и как он вообще увязался за шайкой циркачей-воров. Никто из торговцев тоже не признал в нем сына знакомых и очень удивились, когда узнали, что он не из компании Чана. Его вообще заметили, когда корабль набрал приличную дистанцию от берега, но тогда он толком не смог ничего объяснить, путался в словах и так и не назвал своего имени. С глубоким вздохом Чан как можно тише слез с гамака и подошел к нему, взяв на руки. Слишком легкий и хрупкий. От страшного переутомления тот даже не проснулся, поэтому Чан положил его в свой гамак и пошел к выходу из каюты. Петляя среди гамаков, он заметил Джисона, который всё никак не мог удобно улечься, однако ворочался также во сне. Его губы, искусанные в кровь, что-то постоянно шептали. Такая привычка у него была и во время работы, он словно постоянно думал вслух, вот только его размышления еще не доходили ни до кого. Джисон вообще попал на корабль не пойми как, потому что до последнего хотел сдаться и закончить свои дни в тюрьме, хотя его умения воровать хватало только на два яблока с рынка за неделю. Уж его судить стоило бы в последнюю очередь. Однако в последний момент его за шиворот схватил Минхо и просто бросил на палубу. Наверняка у того на спине осталась пара синяков. Минхо в страшные дни не церемонился никогда, хотя в этом и заключалась его работа. Он лежал рядом словно покойник и мог проснуться от любого шороха. Чан, будучи его неплохим другом, знал это как никто другой. И всё же Минхо оставался для него загадкой, не выстрелившим ружьем. Возле него Чан ускорил шаг и наконец-то вышел на палубу. Ясная ночь тут же встретила его холодным ветром под убитой жизнью рубашкой. Но ни души здесь не было только на первый взгляд. Где-то среди бочек плечом к плечу сидели Хенджин и… еще один новый мальчишка? А этот-то как здесь оказался? Хенджин показывал ему всё время на разные предметы и что-то говорил, а тот сидел и кивал на каждое его слово. На его щеках еще не высохли дорожки слез. Под вопросительным взглядом Чана, Хенджин потупил взгляд вниз: — Это Феликс. Я не знаю как он оказался здесь, н-но он кажется хорошим парнем. Только вот по-корейски вообще не говорит, — он слышит тяжелый вздох Чана и поджимает ноги ближе к груди, — да, я знаю, что это еще одни проблемы для нас, еще один «голодный рот». Однако мы же не можем его так просто оставить? Сердце Хенджина слишком большое для этого жестокого мира. Чан понял это еще давно и всё это время лишь подкреплял свою мысль новыми событиями. Ладно, Феликс так Феликс. Глядишь, и Хенджин научит его чему-нибудь полезному. У него руки и ноги в грязных бинтах, а на шее белый шрам. Он похож на сбежавшего из тюрьмы или из-под пыток. Его голос едва слышен, пока он повторяет за Хенджином разные слова. Как тот вообще догадался, что его Феликс зовут? Чан присаживается перед ним: — Феликс, ты же из Австралии, верно? — он говорит мягко, стараясь не напугать. — Да, да! Вы говорите по-английски? — глаза Феликса тут же загорелись надеждой, что хоть кто-то здесь его понимает. — Мой отец учил меня этому языку, уже и забыл его немного, — действительно, Чана выдает, по его мнению, ужасный акцент, с которым как только у Феликса уши не скрипят. Хенджин наблюдает за этой милой беседой с открытым ртом. Хочет также спокойно поговорить с Феликсом, однако его знаний вряд ли хватит даже на самое простое приветствие. — Хен, а… научишь меня тоже? Чан лишь хмыкает в ответ: — Простите, дорогие мои друзья, но у меня есть и другие дела. Так что обучаться новым языкам вам придется самостоятельно друг от друга. Заранее пожелаю удачи! А вообще уже довольно поздно и холодно, идите спать. Не хватало тут еще и двух простудившихся, — переводить всё на английский Чан не утрудился и просто ушел обратно в каюту, оставляя Хенджина снова один на один с новым другом и одновременно проблемой. — Феликс, — он начал дергать его за рукав, намекая, чтобы тот встал. Феликс следовал всем его действиям словно кукла или слишком беспомощный человек. От этого сердце Хенджина екнуло второй раз за ночь. В первый оно решило екнуть, когда он увидел дрожащего и ничего не понимающего парня в самом дальнем углу каюты. От чего-то в нем сразу проснулось желание подружиться с ним, стать ближе. Тяжело признавать, но Феликс напоминал его самого пару лет назад. Действительно, пора идти спать. Чан вернулся обратно в каюту и вспомнил, что уступил свое место мальчишке. Что ж, эта ночь будет вспоминаться ему еще долго. Проходя мимо мальчика, он заметил на его пальцах что-то блестящее… серебряное кольцо? Он выглядит слишком бедно для тех, кто может позволить себе такие украшения. Или… нет, погодите. Его одежда грязна и порвана едва ли не в клочья, однако она мягкая как шерсть домашней кошки и сидит на нем идеально. Что-то здесь не так. Этот мальчик не простой нищий, сбежавший от голода, но его историю Чан вряд ли узнает в ближайшее время. Даже если они говорят на одном языке. В его маленькой семье прибавилось еще два голодных парня, когда до этого временами им едва хватало еды и на шестерых парней и прекрасных дам. Словно завершился первый акт их действия, семью Чана ждет больше будущее. Только каким оно будет? Надейся на лучшее, готовься к худшему. Он не видит ничего кроме кошмаров, однако несмотря на них продолжит бороться за счастье этих потерянных детей. Отчего он делает это всё он и сам не скажет, лишь улыбнется и пожмет плечами, аккуратно переводя разговор в другое русло. В этом и есть он сам. А талантам его новых подопечных еще предстоит раскрыться во всей красе.

***

— Дамы и господа, наше шоу подошло к концу. Ждем вас снова! Ваши яркие улыбки заставляют сиять и наших артистов. Всего хорошего! — Минхо заканчивает очередное шоу с ослепительной улыбкой под громкие аплодисменты. Однако в душе лишь чернь от осознания, что сейчас придется говорить еще с кем-то, кроме своей команды. Вот почему Сынмину можно с ходу послать надоедливого гостя, а ему надо перед ним извиваться всеми возможными способами? Он заходит за кулисы арены и тут же «разваливается». Улыбка пропадает с его лица, в глазах ничего, кроме усталости, а плечи падают вперед, словно этот белый, едва ли не вылизанный костюм — самая тяжелая ноша в его жизни. Впрочем, так и есть. Но, черт возьми, это его работа. — Хо, — к нему подбегает одна из артисток со стаканом воды, — там с тобой какие-то шишки хотят поговорить. Минхо опустошает стакан залпом и ставит на ближайший столик. Его выражение лица становится еще злее, но Рюджин знает, что за этим нет ничего кроме усталости. Минхо напоминает ей недовольного всем кота, да только раскрой перед ним кошелек. и он в ту же секунду станет самым ласковым питомцем. — Рю, будь добра, скажи, что я скоро подойду. Рюджин кивает и снова уходит, однако тише от этого вокруг не становится. Минхо подходит к ближайшему зеркалу и поправляет выбившуюся прядку укладки. Порвать бы весь «клоунский» костюм, что душит его в вечера с представлениями. Вот только он вспоминает, что клоун здесь вообще не он. — Лино, ты же лицо группы, пожалуйста, хотя бы ты держи при себе всю эту грязь и ничтожность, — говорит он сам себе и всё же выходит к пожилой богатой паре, что мило улыбается ему. — Добрый вечер, мои любимые гости, чем же я мог заинтересовать вас после шоу? — Ох, нам так приятно поговорить лично с таким талантливым ведущим. Ваше имя кажется нам знакомым, может, вы известны еще в чем-либо? — дама поправляет воротник платья, и Минхо краем глаза замечает на ее длинных тощих пальцах уж слишком дорогие кольца. — Как вы знаете, наша труппа вовсе не местная. Мы покинули родную Корею, чтобы радовать зрителей по всему миру. Я сын известного корейского дипломата, решивший полностью посвятить свою жизнь искусству, может быть, от этого я вам кого-то напоминаю? — Минхо заучил эту фразу наизусть. Все его разговоры постоянно проходят по одной и той же схеме с малейшими изменениями. — О, точно. Мы виделись с вашим отцом на одном званном ужине много лет назад. Но давайте сейчас не об этом, — вмешался в разговор супруг дамы, — несмотря на то, что вы иностранцы, ваша труппа быстро приобрела популярность по всей Франции. Думаю, вы и сами это заметили. Вы стали фаворитами у многих богатых семей и политиков, ваша слава дошла и до президента! Также, как вы знаете, этой весной Париж будет сиять. Толпы туристов из разных стран, множество спортсменов и яркие соревнования. Конечно же, не стоит забывать и про Всемирную выставку. Поэтому было принято решение, чтобы вы выступили перед гостями нашей страны в рамках проведения вторых Олимпийских Игр… Всё восхищение господина проходило мимо ушей Минхо, который, кажется витал в облаках, но лишь на первый взгляд. Его улыбка с каждым словом становилась шире и приторнее, аж зубы сводило. Он понятия не имеет, кто этот мужчина, да и не очень хочет разбираться в именах всех этих шишек, что восхваляют их шоу каждые выходные. Его привлекает лишь большой кошелек. —… так, что вы думаете об этом, господин Лино? — К сожалению, не я здесь главный, я всего лишь лицо нашей труппы. Я проведу вас к нашему руководителю для личной беседы. Хотя, признаюсь честно, ваше предложение звучит весьма привлекательно, а ваша лесть ласкает слух. — О, мы говорим лишь то, что видим сами. Не сомневайтесь в правдивости наших слов, — кольца на руках старика были ничуть не хуже, чем у дамы. — Охотно верю, — Минхо не убирал улыбку пока они шли за ним к нужному кабинету, однако думал совсем о другом. Плохо освещенные коридоры не смущали богатых господ. Видимо, они не в первый раз ходят по подобным закулисьям, знают об их печали. И это удручает Минхо. Никто не должен видеть обратную сторону медали искусства. На то она и обратная. Иначе вся прелесть и роскошность спадает, как стеклянный стакан, разбивается вдребезги, и кроме разочарования на долгое время остается неприятное послевкусие, не дающее с былым восхищением наблюдать за полетами воздушных акробаток. Увидишь хоть раз из разодранную сухую кожу рук и горячие слезы от провального трюка, и больше не сможешь смотреть на них как прежде. Половицы неприятно скрипят под их ногами. Они заходят всё глубже и глубже во мрак. Теперь коридор освещается лишь луной из окна в конце. Но Минхо всё равно рад, что догадался повести господ не через гримерки. Иначе бы они уже давно отказались от своей идеи. Перед нужной дверью он прокашливается и разворачивается к гостям: — Это кабинет нашего руководителя господина Бана. Думаю, его весьма заинтересует ваше предложение и всё пройдет успешно. А я покидаю вас. Хорошего вечера и до новых встреч, — Минхо жмет руку старика и целует ладонь пожилой дамы на прощание и после отчетливого «войдите» по другую сторону двери, открывает ту и пропускает их внутрь. Дальнейшие переговоры его мало интересуют, знает, что всё пройдет успешно, поэтому он быстрым шагом направляется к своей гримерке, на ходу скидывая дорогой пиджак. Ему душно, ноги скоро откажут держать уставшее тело, а рукам все тяжелее расстегивать тугие пуговицы у воротника. — Ой, прошу прощения, — вдруг на него из-за угла вылетает Джисон. Он выглядит помятым и запыхавшимся, не лучше самого Минхо. — Хани, кажется, твоя гримерка в совершенно другой стороне, — кошачий прищур в его глазах редко сулит что-то хорошее, — дай угадаю, подслушивал мои светские беседы? О, не скрывайся, по твоим глазкам всю душу прочесть можно. И что же тебя так заинтересовало? — Прости хен, я правда не специально подслушивал. Так, краем уха… это правда? — Джисон поднял на него глаза и прикусил губу. — Что правда? — Шоу в рамках Олимпийских игр? — О, это как Чан решит, но скорее всего правда, — улыбается Минхо, но уже искренне, — согласись, такое шоу не забудут в жизни. — Страшно, если честно, — Джисон опускает голову, — это столько людей, наверняка арена намного больше этой, такая ответственность… — Хани, неужели ты не готов? Джисон не знает, как на это ответить, чтобы не разочаровать. Он всё еще сомневается в своих навыках дрессировщика, радуется тому, что до сих пор имеет две ноги и две руки. Нет, его нельзя назвать плохим, если зрители восхищенно аплодируют каждый раз, как он показывает новые команды своих собак, но стоит взглянуть всего лишь на осанку Лино, как хочется спрятаться и больше не выходить. У них совсем разный уровень. И это разочаровывает. — Нет-нет, что ты… — Ладно, мы только узнали обо всем, не будем торопить события и мысли. Иди отдыхай, мы сегодня отлично справились, — Минхо оставляет его в коридоре одного, разворачиваясь спиной, — как же хорошо, когда мы выступаем полностью основным составом. И уходит. Джисон проходит мимо гримерок девушек и заходит в свою, которую делит с вечно спорящими Сынмином и Чанбином, однако сегодня они тихонько лежат мертвецами на старом ковре и обмениваются страданиями. — Я устал, — Сынмин раскидывает руки в стороны и попадает одной из них по груди Чанбина. — Мы вообще дойдем до общежития? — задает риторический вопрос Чанбин. — Не знаю, — Сынмин замечает потревожившего их покой Джисона, — а ты где шлялся? — не получая ответа на свой вопрос, он снова закрывает глаза. Джисону иногда завидно, когда он смотрит на этот дуэт, то чувствует себя совершенно одиноким. Они, конечно, не как Феликс и Хенджин, у которых одна голова на двоих, они другие, но… тоже очень близкие друг другу люди. А Джисон всегда был один, и от этого становится грустно. Его зависимость от сцены постепенно убивает. Он чувствует себя нужным и сильным лишь на ней, а стоит спуститься с нее в темные кулисы, и вот он уже ничем не лучше того таракана, что ползет по брюкам Чанбина. — Что там полза… Его крик наверняка слышал весь Париж. — Они когда-нибудь будут после выступлений вести себя тихо? — фырчит Феликс, падая на старое скрипучее кресло, что они стащили с городских улочек, — а ты чего смеешься? Хенджин снова проваливается в попытке закрыть рукой свою улыбку. — Ты такой забавный, когда устаешь и мешаешь корейский и французский. Я ничего не могу с собой поделать, — он разворачивается к зеркалу, чтобы смыть клоунский грим, но через отражение продолжает следить за Феликсом, — что у тебя вообще вечерами в голове происходит? — Ну знаешь, когда учишь сразу два языка без учителей на горьком опыте, то познаешь таинство этого мира во всей красе, — Феликс ужасно устал после выступления. Вот тебе и перевоплощение из веселого клоуна в старого ворчуна. — И в чем же таинство? — В страданиях. Хенджин снова не сдерживает смешок и кидает Феликсу сухие салфетки с вазелином. — Смой скорее грим, а то снова будешь жаловаться на плохое состояние кожи, — Хенджин говорит, зная, чем это закончится. — Смогу ли я вообще сейчас поднять руку? Как-то сегодня я больше устал, чем обычно, — он даже не повернулся. — Правда, сегодня и зрителей больше было, и накал прям большой. Минхо снова поднимает планку шоу, — Хенджин легкими движениями размазывает вазелин там, где есть грим и так же нежно стирает всё салфетками. Иногда Феликса раздражала такая «забота», будто он хрустальный. — У меня уже роста не хватает до нее дотянутся, а Чанбину вообще как живется? — Его подсаживает Сынмин, чтобы они дотянулись вместе, — Хенджин выкидывает грязные салфетки и плюхается на стул напротив. — Какой же ты всё-таки романтик, — Феликс запрокидывает голову назад, улыбаясь. — Ну, а что такого в простой поддержке друг друга? Это даже не романтика, а факт. А мою романтику никто не читает… — в его голосе снова слышится разочарование. Феликс просто не может терпеть самокопание друга. Да Хенджин вообще, по его скромному мнению, последний человек, которому стоит о таком думать. А за его рассказы и стихи он готов порвать любого. И каждый раз, когда Феликс напоминает ему о его силе, Хенджин лишь отнекивается и просит перестать «льстить». — Так, еще раз скажешь, что твои истории плохие, на улице спать будешь. — Мда, у разных людей разная поддержка друг друга, — хихикает Хенджин. Сегодня его быстро удалось отвлечь, — что-то Чан долго нас не созывает. — Да небось опять к нему какие-то шишки в костюмах пришли. Если всё сложится удачно, то кроме цирка и писательства можешь ничем больше не заниматься неделю минимум, — о да, их общая мечта — перестать выживать за счет воровства. Стук в дверь отвлекает их от разговора. В отличие от других гримерок, к ним никто не решается зайти, потому что боиться умереть среди огромного количества ярких костюмов, кистей, красок и прочего. Одни только раскиданные листы со стихами Хенджина чего только стоят. Нет, они не живут здесь, но вместо комнаты в общежитии все подряд тащат именно сюда. Однажды к ним зашел Чонин и потерял бинты, потом дальше порога он не ступал. — Простите, что отвлекаю вас от священного отдыха, но начальство просит выйти на арену для общего собрания. — Рюджин, ты, помимо наездницы, на полставки оратором подрабатываешь? — спрашивают в один голос Хенджин и Феликс. Недовольное цоканье стало для них ответом. Но правда, стоило бы пойти со всеми. Последний зритель покинул арену больше часа назад, и только что на нее вышел последний артист для общего собрания. Минхо самодовольно прошелся мимо сидящих коллег и встал плечом к плечу с Чаном в ожидании, пока тот начнет говорить. Чан глазами пересчитывает всех присутствующих и удивляется, что даже Чонин решил присоединиться к остальным, а не как обычно прийти узнавать новости лишь на следующий день. Видимо, почуял что-то важное. На нем не было верха. Чан бы возмутился, почему он даже при девушках не постыдился так прийти, если б не мимолетная зависть. С виду Чонин такой маленький и хрупкий, а по мускулатуре под свободной одеждой ничуть не отстает от него самого. На эту тему он поговорит с ним отдельно. Хотя девушки даже не обращали на него внимания, обсуждая сегодняшние выступления друг друга. Они никогда по одной не ходят, поэтому за них можно не волноваться. Там только Рюджин с Йеджи чего стоят. У Чанбина на ногах уснул Сынмин. Ну, он хотя бы здесь. Чанбин ему позже передаст, о чем они тут говорили. Клоуны-неразлучники на месте. Джисон сидит ближе всех к начальству. Можно начинать: — Дорогие друзья. Во-первых, конечно, спасибо за сегодняшнее выступление. Вы отлично поработали, каждый выложился как мог и зрители это оценили. Я рад за вас. Надеюсь, дальше мы будем показывать результат только лучше. Во-вторых, собственно, зачем я вас всех здесь собрал. Сегодня я говорил с людьми, которые предложили нам выступить в рамках проведения Всемирной выставки и Олимпийских игр на одной из самых больших арен во всей Франции! Со следующей недели начнем составление новой программы и усердную подготовку к выступлению, — заканчивая свою речь Чан ожидал услышать пару десятков вопросов, но ему оставалось лишь наблюдать за открытыми ртами Хенджина и Феликса, огромными глазами девушек и довольной улыбкой Чонина. — Да, как вы, наверно, заметили, мы приобрели огромную популярность в парижском обществе за считанные месяцы. На нас возлагают огромные надежды, и мы не должны подвести или разочаровать, — добавил Минхо. — Отлично сказано, от тебя тоже ожидается идеальное проведение шоу, — Чан затылком видел закатывающиеся глаза Минхо, мол, а до этого я чем занимался? — Гвоздем программы назвали Айэна. Нужны новые, еще более сложные трюки, в идеальном исполнении. Понял меня? — Так точно! —улыбка сменилась на задумчивое выражение лица. — Отлично, также ждут новую программу дам и новые костюмы. Между яркими номерами акробаток, фокусников, дрессировщика и жонглера нужно разбавлять обстановку хорошими шутками и актерской игрой грустного и злого клоуна. Справитесь? Чан слышит задорное «да» от девушек и заупокойное «угу» от Феликса, на чьи и так побитые жизнью плечи снова упадет задача с костюмами. — Джисон, Сынмин и Чанбин, вам предстоит отточить свои выступления до идеала, — в этот раз Чан и вовсе не услышал ответа, — надеюсь, все поняли наши предстоящие цели, можете быть свободны. Даю вам отдохнуть до конца недели. Не дай бог что-то произойдет за этот короткий промежуток времени! Все потихоньку встают и начинают расходиться по гримеркам, пока Чан выдыхает и закрывает глаза. Возможно, после этого шоу у них всё наладится. Ребята перестанут воровать, а Чонин будет сидеть дома по ночам. Они выберутся, обязательно. — Чан-и, ты столько берешь на себя, что у тебя сейчас на уме? — Минхо достает его из мыслей. Хотя за сценой они и говорят по-корейски, уже давно из-за влияния другого языка почти не обращаются друг к другу с разными степенями уважения. — На нас возложили такую большую ответственность, мы просто не можем никого подвести. Ты двумя словами можешь заставить нервничать любого, Минхо, — Чан позволяет потянуть себя за руку в сторону его кабинета. — Это же моя работа. Знаешь что, даже не думай сомневаться в своих «детях». Поверь, они из штанов и юбок выпрыгнут, лишь бы показать то, что ты хочешь увидеть в них. Ты спас нам всем жизнь, мы благодарим тебя хорошими выступлениями. И они нам вовсе не в пытку, все занимаются здесь любимым делом. Я уверен, другие теперь волнуются не меньше тебя, поэтому сделаем все, что в их силах. Пожалуйста, дай себе тоже отдохнуть до конца недели, а дальше уж посмотрим. Уставший руководитель явно хуже бодрого и выспавшегося? Чан слабо улыбается, заходя в свой кабинет: — Минхо, ты как всегда прав. Ты поднимаешь дух всей труппе. Спасибо тебе. — Кто тут еще кого благодарить должен. Спокойной ночи, начальник, — Минхо тихо закрывает за собой дверь, потому что ближе к ночи у Чана всегда болит голова. Чан падает в кресло и снова закрывает глаза. Теперь в его голове тишина, словно Минхо усыпил его своими словами. Лишь тиканье часов проходит сквозь пелену дремы. Что будет дальше, он и правда посмотрит после заслуженного отдыха. А сейчас лишь остается молиться, чтобы дети не сделали ничего страшного за это время. Особенно один весьма активный… Едва слышимый стук в дверь, однако гость не ждет разрешения зайти. — Хен? Я не помешаю тебе? — черт, Чонин так и не догадался прикрыть торс. — Нет, ты чего-то хотел? — Чан с тяжелым вздохом встает с кресла и подходит к Чонину, давая тому легкий щелбан. Чонин зашипел в ответ и одними губами спросил «за что?» — чтоб не щеголял тут больше без рубашки. У тебя осталось хоть немного совести? — Ц, мне просто жарко. Ага, а Чан просто уже давно признался себе в собственном гомосексуализме. — Я хотел спросить… что именно ты видишь в плане моих новых трюков? Я просто вообще не представляю… — Чонин умеет быстро из хитрого лиса перевоплощаться в маленького котенка. — У тебя еще есть время подумать, не стоит торопиться. Иди лучше спать. — А наш многоуважаемый руководитель останется ночевать здесь? — хмыкает Чонин. — Нет, просто уйду позже других. И, умоляю, не занимайся ничем противозаконным, — у Чана просто не поворачивался сказать язык, чем именно. — Пф, я не делал ничего такого уже давно… — Чего же тогда без рубахи ходишь? — Испачкал и не успел отстирать… — черт, Чонина поймали едва ли не за руку. — И чем же именно испачкал? — не перестает давить Чан, на что Чонин уже злиться. — Не твое, черт возьми, дело, — и уходит, громко хлопая дверью и оглушая Чана на несколько секунд. Тощий мальчишка, взявшийся пару лет назад на корабле непонятно откуда, вырос слишком быстро и неузнаваемо. В их «семье» мало кто говорит, от чего бежал сюда. Но именно прошлое Чонина интересует его больше всех. Его скелеты в шкафу пугают не на шутку. Чан медленно выдыхает, чтобы еще больше не переживать этим утомительным вечером. Им предстоит слишком много работы.