За сотней морей мы нашли себя

я хватаюсь руками за острые грани ножей

кто-то может быть ранен, пока я выбираю мишень

Минхо правда отлично провел день. Встал намного позже обычного. Поблагодарил всех богов за подаренный Чаном выходной, ведь после их экстренного побега из Кореи не было ни дня, в который они бы могли спокойно выдохнуть. С самым рассветом начало репетиций, вечерние выступления первое время через день, а ночами вместо сна они тяжело смирялись с тем, что денег всё равно не хватало. Даже сейчас, когда Минхо активно старается уйти от воровства, на чистых инстинктах хватает приглянувшуюся вещь, чаще всего драгоценную. Последние месяцы он плохо спал, хотя еще в корабле дал себе обещание, что не будет возвращаться к прошлому. Оно само находило его каждый раз и било ножом в грудь. А находило оно его каждый раз, как он покидал «дом» и «семью». Званый ужин, на который он, конечно, был приглашен. Иностранец из богатой семьи, отдавший свою жизнь искусству, чарующий сердца сотен дам, пользовался популярностью в богатых слоях общества. Он снова в своем самом дорогом костюме, который специально для таких мероприятий ему сшил Феликс. Ему все улыбаются и делают комплименты. Дочери политиков в тайне надеются, что именно их пригласят на вальс. Вот только Минхо всегда остается в стороне и ведет беседы с их родителями. — Признаюсь честно, хожу в цирк, чтобы увидеть вас. — Вы божественный ведущий. — Почему бы вам не пойти дальше какого-то маленького цирка? У вас большой потенциал, Лино. Минхо возвращается домой и бьет стену от злости. Каждый раз, когда его называют Лино, он сжимает челюсть и старается сохранить улыбку. В общежитии никого нет, его никто не услышит и не заметит того, кого Минхо хочет похоронить уже много лет. Костюм душит его, а новые ботинки режут стопы до крови. Его ужасно трясет. Это пройдет, уже давно ничего нет. Но он смотрит в зеркало и видит того самого урода, ничуть не изменившегося после отъезда из родной страны. Все еще такого же жалкого и страшного, называющего себя Лино. Минхо закусывает нижнюю губу и замахивается на свое отражение, как видит в дверной проеме пару блестящих глаз. Стоит ему развернуться, как след свидетеля уже простыл. Что ж, возможно, показалось. Но весь Париж знает его как завораживающего и самого эффектного шоумена Лино, он не может избавиться от этого монстра так просто. Может лишь спрятать и не показывать никому. Со свидетелем он еще поговорит. А пока он быстро раздевается и кидает костюм на кровать, жадно глотая кислород и больше не поворачиваясь к зеркалу. Стоит отдать его девушкам, пока он не проклял его еще лет на сто вперед. Сегодня ночью он вряд ли уснет без кошмаров, поэтому он накидывает свое самое ужасное пальто на самые ужасные деревенские штаны и выходит на улицу, идет куда глаза глядят. Минхо пытается убежать от самого себя уже не в первый раз. Да, он знает, что бесполезно, но единственный выход его пугает. А город еще живет. Торговцы постепенно закрывают лавки, однако из некоторых до сих пор чувствуется запах выпечки. Дамы безмолвно хвастаются своими прекрасными нарядами, ждут, пока фонарщики зажгут все огни, чтобы поздний вечер стал еще романтичней и загадочней. В нем также скрываются убийцы и воры! Минхо ухмыляется, что относится скорее к ним, даже несмотря на статус в обществе. В его кармане блестят те самые кольца старой супружеской пары. Они «на черный день». Завтра начнутся репетиции того самого шоу. Минхо одновременно ждет и не хочет. А пока позволяет забыться себе в опускающейся ночи.

***

У Чана каждый раз сердце останавливается, когда Чонин хватается за ну слишком тонкую палку, привязанную с двух концов веревками, и взмывает под купол арены. Это лишь его разминка, во время которой он придумывает новые маневры для будущего шоу. Не раз и не два Чан умолял натянуть во время его выступлений страховочную сетку, но на это смеялись и девушки и сам Чонин. Откуда в нем вообще столько силы и умений, если на борту они нашли его истощенным и едва ли не на грани смерти. Что ж, как позже окажется, Чонин или Айэн огромный любитель ходить по грани разумного. Девушки, летающие по арене с кольцами тоже пугают его. Чан боится всего, что связано с высотой, хоть и не признает это. Поэтому он каждый раз удивляется как в первый, когда людям из всей яркой программы запоминаются воздушные гимнасты и клоуны. Клоуны и гимнасты… зачем тогда другие о своих номерах беспокоятся? Из мыслей его вырывает злобный крик Чанбина: — Сынмин! — Извини, я специально, — он даже не думает отвлекаться на вылетевшее из его рук лезвие. — Я заметил. А если б в меня попал? — Чанбин отбрасывает маленький и идеально заточенный клинок к ногам Сынмина. — Одним меньше одним больше… — В следующий раз моим ассистентом будешь ты, и я распилю тебя пополам без фокусов! — в подтверждение своих слов Чанбин пинает части той самой загадочной коробки. — Ругаются-ругаются, а дома ни одного ножа заточить не могут, — Минхо умеет подкрадываться со спины в самый внезапный момент. — Боже, избавься от привычки подкрадываться я умоляю, иначе однажды мое сердце выпрыгнет прямо на рабочий стол, — Чан вздрагивает, но говорит вовсе без раздражения. С сожалением подмечает, что стал слишком нервным в последнее время. — За сердце не переживай, Нини поймает. Тебе стоило бы поговорить с ним, пока он случайно себе голову не расшиб, не только на арене цирка. Я вижу, что ты тоже переживаешь за него, — Минхо следит за вялыми движениями Чонина, который будто так и останется еще дня на три под куполом, пока чего-нибудь да не придумает. Чан и сам понимает, что только слепой не заметит его переживаний за самого младшего участника труппы. Но признаваться им в реальных причинах пока не собирается. Не поймут. Хотя Минхо уже и не нужны лишние объяснения. Вот только его мысли прочтет только Бог. — Что-то Хенджина с Феликсом не видно… — Минхо сегодня слишком спокоен. — Они в своей гримерке. Один придумывает тебе новый костюм, а другой работает над их новыми сценками, — Чану бы тоже стоило заняться делом, он на арену вообще вышел, чтобы посмотреть, как дело идет. Для большой сцены он давно уже не артист, а лишь закулисный помощник. — Хм, надо к ним зайти, — Минхо уходит так же тихо, как и появляется. Чан проходит мимо девушек, ярко обсуждающих свой новый номер. Момо всегда умела вдохновлять, что другие безоговорочно следовали за ее идеями, если они, конечно, не пересекались с запретами Чана. Она была им мамой, первой девушкой в семье Чана. Много людей с того времени ушло, остались лишь она и Хенджин, помнящие самое начало, самое черное время в его жизни. Да за одну улыбку Момо все гости хотят положить цветы к ее ногам, а ее любимые артистки забыть про свои страхи, лишь бы порадовать ее новыми достижениями. Отдельно сидят Рюджин и Йеджи, они не воздушные гимнастки, а самые элегантные и прекрасные наездницы во всем Париже! Сколько раз их пытались украсть у Чана, не сосчитать. Их разговоры намного тише, но не менее вдохновленные. Йеджи то и дело водит пальцем по воображаемому кругу, объясняя что-то, а Рюджин отрезает от него половину и строит свою фигуру. Чан ждет не дождется первого чернового варианта их выступления. — Только дурак не заметит, что вы обсуждали меня, — когда Чонин успел слезть со своей палки? — Да, так и есть, — Чан сегодня лишь признает свои поражения. — Дай угадаю, снова попытаетесь упросить меня выступать с минимальной страховкой и не высовываться по ночам дальше цирка? Мы говорили об этом сотню раз, чего ты все об стену бьешься? — Чонин раздражен, но поводом явно является не Чан. — Я переживаю за тебя, нужны ли другие причины? Чонин вздыхает и на несколько секунд закрывает глаза, садясь на ближайшее зрительское кресло. Чан садится рядом, глупо надеется, что Чонин расскажет все сам. Но бесполезно, это они тоже уже проходили. Чонин давненько не воровал клинки Сынмина, чтобы укоротить прическу, либо тот их просто перепрятал. А ему ведь идет так. На его шее есть едва заметный шрам, уходящий куда-то на спину, теперь он спрятан под копной волос. Он дышит спокойно, будто просто присел отдохнуть, но Чан слышит, как в его голове крутятся шестеренки, поэтому кладет руку ему на плечо, привлекая внимание: — Ты чем-то очень разозлен, не хочешь рассказать, чем? Чонин не противится руке, но не поворачивается в его сторону: — Что ж тебя тянет всю мою душу вытрясти? Я в порядке, — если он не хочет продолжать разговор, значит стоит уйти, пока разговор не перешел на повышенные тона. — Хорошо, будь аккуратнее, — Чан просто дождется вечера. — О, Хани, чего приуныл? — Минхо увидел поникшего Джисона еще за несколько десятков метров. — Минхо-хен, я хотел спросить у вас, как вы так уверенно держитесь на сцене? Мне ужасно не хватает этой вашей способности. У кого не спроси про шоу, дрессировщика собак вспоминают в самом конце! — Джисон подходит к нему в надеждах приблизиться к истине идеальных выступлений. — Хороший вопрос, Хани. Это вовсе не способность, а самый ценный опыт в моей жизни. Для кого-то язык враг, а для кого-то способ выживания, — Минхо говорит в своей привычной манере, слегка заигрывающей и воодушевленной, а Джисон уже готов впитывать каждое его слово, — больше говори с людьми на отвлеченные темы, находи, что им нравится. Но сейчас не об этом. Во время своих выступлений воспринимай наших любимых зрителей не за критиков, а за дураков. Звучит глупо, но ведь они, в отличие от тебя, не знают, что должно произойти раньше. Очаровывай их своей милейшей улыбкой, она у тебя прекрасна, делай все так легко, будто ты не вложил в это годы работы, будто тот десятилетний мальчишка прямо сейчас сможет выйти и повторить за тобой. Хани, весь номер в твоих руках, как и зрители, а не наоборот. Пару выходов с этой мыслью, и она станет тебе как родная. — С-спасибо за помощь. Хотел бы я быть как вы, — бубнит Джисон и уже хочет уйти к своим песелям для отработки новой идем. — О, поверь, я самый ужасный пример для подражания, — голос Минхо ни капли не серьезный. — Создавай себя сам, друг мой, если не хочешь разочароваться в своем фаворите и в себе. Разочароваться в самом Лино? Такое вообще возможно? Джисон часто теряет грань между сценическим Лино и простым Минхо, если она вообще есть.

***

— Занимаетесь костюмами и номерами, значит? — Сынмин скрестил руки, смотря на запыхавшихся Феликса и Хенджина. У них в руках два огромных мешка. — Знаешь, я в поле не пойду хлопок собирать, а качество стоит дорого, — Феликс падает на свой мешок, — я чуть не умер, пока донес все это добро. — Феликс, — Хенджин всегда становится очень нервным после подобных вылазок, — там были украшения… — Черт, — Феликс тут же подрывается с места и вываливает все содержимое на пол, чтобы проверить сохранность. Сынмин замечает множество мелких коробочек и мешочков — те самые украшения, а также огромные куски явно не дешевой ткани, а в ее складках спрятано кое-что намного интереснее, — вроде целое все. — Ого, да тут на неделю вперед денег хватит, — присвистывает Сынмин, — правда, Чан все равно не слишком будет рад. Как вас не поймали еще? — Ловкость рук и глазастый Хенджин, — пожимает плечами Феликс. Когда Сынмин уходит с довольной улыбкой, они тут же начинают раскладывать все по полочкам. Да, им каждый раз ужасно стыдно, что рано или поздно они возвращаются в воровству, но ничего не могут с этим поделать. Они тянутся намного выше своих законных возможностей, ужасно завидуют простым семьям, спокойно позволяющим себе ходить по балам в одежде по последней моде, не волнующимся о том, как пережить холодную зиму. Хенджин и Феликс работают без перерыва, чтобы выжить и дать себе хотя бы надежду. Главное правило труппы — дели все нажитое на всех, да и совесть не позволила бы им спрятать всё «для своих благ». Хенджин смотрит на притихшего Феликса. Тот совсем недавно начал интересоваться созданием костюмов для их выступлений и уже полностью погрузился в дело с головой. Он мечтает стать известным модельером. У каждого здесь есть подобная мечта, и каждый знает, что ей вряд ли суждено исполнится. Феликс перебирает добытые камни руками, какие пойдут на костюм ведущего, а какие воздушным гимнасткам. Дел предстоит слишком много. — Ликс, я могу помочь тебе в изготовлении костюмов, — Хенджин не может остаться в стороне. — Не стоит, — он не поднимает головы. — Тебе будет тяжело одному. Да, я мастер пера, а не нитки с иголкой, но могу сделать самые простые действия. К тому же, Чан скоро начнет просматривать наши совсем не готовые сценки. Феликс смотрит сквозь него, где-то в своих мыслях, но все же отвечает: — Хорошо, но давай сейчас и правда займемся выступлениями, — Феликс рад видеть малейшую улыбку Хенджина на его лице, пока тот достает исписанные вдоль и поперек листы, где-то между мелькают рисунки, на которых изображены они сами. Их любимая схема грустного и злого клоуна всегда работала безотказно. Зрители смеялись и поражались их игре, следили за малейшим изменением выражения лица. Теперь надо лишь преобразить старое, чтобы оно стало еще более смешным и абсурдным. Им бы тоже следовало обновить костюмы, но Хенджин сказал пока не думать об этом, ведь их костюмы в бело-красных цветах с уходом золотых рук Феликса выглядят всегда так будто их надевают в первый раз. «А Хенджин мечтал стать писателем…» — думает Феликс, пока слушает разбор по полочкам его новых идей. Сейчас он снова начнет пропадать в газетных издательствах, чтобы хоть куда-нибудь взяли его рассказы, но все отказывают ему, стоит лишь увидеть в нем иностранца. Как он может хорошо писать на французском? Не Феликсу судить, но все истории Хенджина уникальны, а его персонажи настолько живые и яркие, что читаешь на одном дыхании до последней строчки. «Его идеи правда привлекают людей, но только на арене цирка, ” — Феликс не может определиться, что ему нравится больше всего в новых сценках. — Давай попробуем эти, — Хенджин выхватывает из его рук один из листков. — Доверюсь профессионалу, — ухмыляется Феликс, — пойдем пока к остальным, вдруг что-то важное пропустим. Выходя из гримерок, они замечают других артистов, стягивающихся к арене. Вовремя они догадались выйти из своего маленького отдельного мира! Во главе собрания, конечно же, Минхо. Чан собирает всех только по самым важным поводам. — Мои дорогие друзья и коллеги. Время уже позднее, поэтому стоит отложить все дела и отдохнуть до завтра, но напоминаю, что как бы мы не отдавали всех себя в подготовку к «олимпийскому выступлению», наши цирковые вечера продолжаются! В следующую пятницу у нас шоу, можете уже вставлять в него новые элементы, но не раскрывайте главные козыри! Надеюсь, все меня услышали и поняли, — Минхо надевает сценическую маску, даже когда просто разговаривает с членами труппы, и эта привычка его ужасно раздражает. — Почему Хо выполняет функции клоуна лучше Феликса с Хенджином? — бубнит Сынмин. — Он элегантный клоун, — отвечает Чанбин. Сынмин издает многозначительное «а» и разворачивается к выходу вместе со всеми. У них остается еще половина зимы и два месяца весны, что-нибудь да придумают. Но в его душе начинают закрадываться плохие предчувствия, о которых он не станет говорить с другими. Назовут еще сумасшедшим. Ведя двойную игру, невозможно одержать победу везде.

***

— Чан-хен, звал? — из-за двери показывается черная макушка Чонина. Чан бы его и не признал, давно он не слышал Чонина без всех этих самодовольных масок. Жаль, что его спокойствие продлится недолго. — Да, проходи, садись, — Чан тянет слова, чтобы не начать повышать голос. Чонин не глухой, да и пора избавляться от этой отвратительной привычки. Он кладет перед Чонином газету, а сам разворачивается к нему спиной. — Решил обсудить со мной подготовку к Олимпийским играм и Всемирной выставке? — он, видимо, дальше первого заголовка не читает. — Пониже глаза опусти, — Чан скрещивает руки и ходит по кабинету, — что я слышал буквально пару дней назад?! Хен, это был последний раз, я клянусь. Хен, я больше не буду браться за такие дела, — изображает голос Чонина слишком слащавым, но через него так и слышатся убийственные нотки. — Так я и не соврал, — Чонин не понимает его возбужденности, — я всю неделю у себя ночевал, никуда не выбирался. — Чонин, опусти глаза чуть ниже первого заголовка, — непонимание только больше выводит из себя. — «Известный артист найден мертвым в своем доме…» Ты решил теперь на меня всю темную жизнь Парижа сбросить? — он все еще не понимает, почему Чан такой злой. — Почерк, Чонин. Почерк. Чонин пробегает глазами по статье. Его не интересуют имена, место и расследования. Простая криминальная сводка, что в ней такого нашел Чан? Как вдруг он начинает вчитываться в подробности обнаружения тела, в «почерк» убийцы. О, Чан видит по его дернувшемуся лицу, что дело здесь нечисто. Руки Чонина начали заметно подрагивать, а щеки бледнеть. — Хен… — голос на грани слышимости, — это… это не я! Я-я правда… — Нини, — Чан редко обращался к нему так, и это никогда не сулило ничего хорошего, — долго врать будешь? — от его ухмылки сердце Чонина бьется еще быстрее. — я, конечно, поступлю против собственных правил, но ты скоро окажешься на улице уже без нашей поддержки. Глаза Чонина стали еще больше, когда он поднял голову к склонившемуся над ним Чану. В них стоял дикий ужас, непонимание и… слезы? Он похож на беспомощного котенка и бледную-бледную фарфоровую куклу. От его частого дыхания можно потушить единственную свечу на столе. В гримерках вокруг давно никого нет, все либо в общежитии, либо на арене. Чонин дернулся и едва ли не закричал: — Нет, нет… нет! — он подорвался со стула и откинул газету в сторону, — хен, я что угодно для тебя сделаю, но не выгоняй меня. Это был не я, клянусь! Хен, не выгоняй меня, пожалуйста… — С чего это вдруг я тебе должен верить? — Чан продолжает стоять на своем, — ты не сдержал своего слова, снова убил на заказ. Куда же ты спрятал эти наверняка большие деньги? М? Почему я должен держать под своей защитой убийцу? Почему я вообще тогда повелся на твои наивные глазки и решил оставить? Кто в итоге стоит передо мной? Чонин замирает на его словах, смотрит куда-то сквозь стену, впитывает каждое слово, режущее его заживо. Он вот-вот потеряет сознание от страха, самого настоящего животного страха. А затем бросается в ноги Чану, хватаясь за его бедра. — Чего же ты так боишься, Нини? — усмехается тот, — с такими-то большими деньгами за последний эпизод, стоит ли бояться улицы? — Чан-хен… — что ж, возможно, его шепот немного тронул сердце Чана. Чонин смотрит на него снизу вверх в последний раз, прежде чем уткнуться лицом ему в ногу и зарыдать. Слезы. Его слезы всегда убивают Чана. Он просто не может их видеть, даже несмотря на все ужасы, что натворил Чонин. Только сейчас до него доходит. В подобных объяснениях и угрозах тот никогда не нервничал и не рыдал. От этой мысли Чан застыл статуей, в голове все мысли помутнели. Дело еще запутаннее и страшнее, чем он думал. Чего или кого так боится Чонин? Время копаться в чьих-то тайнах. Чан делает глубокий вдох, прежде чем потянуть Чонина наверх, а тот схватился намертво, как в последнюю надежду. Впрочем, так и есть. Тот даже не думает вставать, будто готовится прямо сейчас вымаливать его прощение любыми способами. Такую власть над жизнью одного человека Чан чувствовал впервые. И она ему ой как не нравилась. Свеча на столе почти догорела. Допрос под лунным светом сегодня звучит не так романтично. — Вставай, Нини, — его голос стал спокойнее и добрее, весь холод улетучился в миг, — сейчас разберемся подробнее, что же произошло. Расскажи все с самого начала. Чонин встал, держась уже не за ноги, а за руки Чана, не осмеливаясь снова поднять головы. — Садись, — маленький диванчик для двоих, стащенный Хенджином и Феликсом, очень пригодился. Черт, он слишком сильно его запугал, узнать правду теперь будет намного тяжелее, а завтра снова на репетицию. Длинная ночь не предвещает ничего хорошего, — Нини, посмотри на меня, ну же, — в его бегающих глазах Чан видит лишь боль и призрачную надежду, — расскажи все, что знаешь сам, и что тебя касается. Чонин молчит еще некоторое время, собираясь мыслями, пока Чан успевает осмотреть все его синяки и ссадины на худых руках. Это меньшая плата за красивый номер, но даже она дается болью. Чан знает, на его спине есть жуткая красная полоса от каната, когда он случайно дернулся с него слишком резко. В нем не осталось ничего от страшного заказного убийцы и харизматичного Айэна, лишь истощенное тело и разбитая душа. Точно таким же он увидел его впервые. Что-то всё-таки не меняется. — Я знаю, — начинает Чонин, — у меня есть особый почерк убийств, чтобы «выделиться» среди других убийц. Думаешь, я придумал такое сам? Кажется, я не рассказывал, как и почему оказался тогда на борту с твоей труппой. Да и до сих пор не хочу рассказывать, эта тайна должна умереть вместе со мной, но, думаю, лучше не скрывать. Хотя здесь есть люди намного страшнее меня, ладно, сейчас не об этом, — Чонин делает глубокий вдох, — мое полное имя Ян Чонин. Тебе это о чем-то говорит? — Клан убийц Ян? — предполагает Чан. — Именно, — голос Чонина леденеет, — я именно оттуда. Единственный чистокровный убийца среди всех последних учеников мастера, остальные были подобраны с улицы или я не знаю откуда. На мне, конечно, всегда лежало больше ответственности, чем на них. Я должен был показывать идеальное мастерство владения любыми способами убийства в любых ситуациях. Некоторые ученики просто не выживали. А я… дошел до конца, — он сглатывает, — у меня просто не было выбора. И тогда, по меркам клана, я начал давать слабину. А наказания за любой неверный шаг… страшны, очень страшны. И перед посвящением я сдался окончательно, решившись на побег. — Побег из клана убийц? — недоверчиво ведет бровью Чан. Конечно, слава о жестокости клана Ян не только к своим жертвам, но и последователям, шла впереди него. Интересно, что о них знали все и даже не старались с ними бороться. Мелкие воришки вроде семьи Чана от идеи случайно перейти им дорогу впадали в ступор. А здесь оказывается, что их мальчишка скрылся в овечьей шкуре. — Звучит безумно, правда? — в его смешке нет ничего веселого, — а я, как видишь, смог. Как ты догадался, просто сбежать оттуда не получится. Ты владеешь ценными знаниями и информацией, которая должна оставаться в строжайшем секрете. Побег карается пытками и убийством. Когда я понял, что сам загнал себя в ловушку, то увидел вас, бегущих со всех ног к причалу, а дальше сам знаешь… — И как же эта история относится к нынешней проблеме? — Чан не отпускает его руки, как и не теряет бдительности. — Если убийство совершил не я, значит, люди из клана здесь. И скорее всего они здесь по мою душу. Да, они способны пересечь полмира ради мести. Они… могут навредить кому-то из вас, чтобы добраться до меня, — Чонин схватился за голову, — может, мне действительно лучше уйти, ради вашей безопасности. Я не хочу, чтобы… — Тише-тише, если дело и правда обстоит так, как ты говоришь, то никто не сдаст тебя клану. Практически все здесь сбежали от кого-то или чего-то страшного. Ты первый, кто рассказал мне свою историю. — И она должна умереть вместе с нами. — Да, ты прав. Лучше не выходи на улицу без дела, можешь оставаться ночевать у меня в кабинете, если все совсем плохо, — простые меры предосторожности тоже могут помочь, несмотря на всю силу злосчастного клана. Чонин смотрит на него внимательно. Он раскрыл ему всю душу, доверил самую страшную тайну и остался слишком уязвимым. Конечно, все равно знает намного больше Чана, но помогут ли ему эти знания? Клан убийц Ян распространяет свое влияние на Париж, чтобы добраться до одного сбежавшего ученика. Какие же у них тогда будут методы расправы? Чонин знает и не хочет их представлять. Сохранив ценные навыки, полученные там, он надеется забыть про него раз и навсегда. Теперь Чан видит в нем самого простого парня, а не холодную куклу, по локоть в крови и без души. Кажется, он видит Чонина насквозь. В его глазах бушует море невыплаканных слез и немого отчаяния, нахлынувшего на него из-за первых обвинений Чана. Он понимает, насколько слаб и ничтожен перед ним. Вся его жизнь в одних крепких и теплых руках. — Спасибо, правда, — его губы трогает улыбка, — я сделаю все, чтобы не разочаровать тебя и не навредить семье. — Нам предстоит грандиозное выступление, думай пока о нем, Нини, — Чан встает и тянет его за собой, — переночуй в своей гримерке, завтра все равно вставать рано. Он провожает Чонина до самой гримерки и закрывает за ним дверь, думая о чем-то своем. Все слишком сложно, если такие ужасы спрятаны у самого младшего артиста, что же скрывают другие? Они никогда не говорили на эту тему, спокойно принимали особенности друг друга и не пытались выведать что-то из прошлого до создания первой бродячей труппы, до побега из родной страны. Кто-то не может спать один по ночам, а кто-то использует свои старые таланты на выступлениях. Чана настораживают и те, кому пришлось полностью создавать себя заново. Он не знает, кто это именно, может лишь предположить. Например, Феликс, который не мог даже спокойно поговорить с другими, Хенджин словно заново поставил его на ноги, дал шанс на спасение, а Чан уже был опорой для того. Он стал отцом для многих здесь, подарил то, на что в прошлой жизни у парней и девушек просто не было шанса. И Чан будет бороться за их счастье до последнего, жертвовать всем ради их спасения, ради их блага. И какой-то клан убийц будет им нипочем, пока они идут рука об руку, пока у них есть сцена, грим и зрители. Акт первый подошел к концу, пришло время для самого яркого и волшебного. Лунный свет заряжает Чана новыми идеями и силами.