no rules (when it comes to you)

@suuuuu Чем занят мой щеночек? Сынмин шумно сглатывает и машинально оглядывается по сторонам, будто есть здесь рядом какая-нибудь набожная аджумма, которая уже глядит ему в телефон и про себя называет его дитем Сатаны. Глупость, конечно. Он не в метро, и никакой случайный незнакомец не пытается заглянуть ему через плечо и от скуки выведать все его самые грязные секреты. Всем плевать, но пальцы все равно на секунду замирают над разгоряченным экраном, а глаза скользят по залу в инспекционной проверке. В кофейне почти пусто, как всегда бывает в такой час по будням: люди приходят либо рано утром, либо ближе к обеду. Сейчас из посетителей — только Черён, мило хихикающая с очередным ухажером. Так что ничего не случится, если Сынмин ненадолго отлучится и оставит все обязанности целиком и полностью на Юне. К тому же, взгляд той намертво приклеен к (возлюбленной) Черён так, будто остального мира не существует, и она, обычно первая рвущаяся отчитать Сынмина, наверное, даже не заметит, что он выйдет буквально на пару минут. Не давая себе времени передумать, Сынмин вскакивает с насиженного места, попутно нажимая на уведомление из Instagram’а, и скользит в подсобку, мягко прикрывая за собой дверь. Сердце почему-то бьет по ребрам резвее обычного, а щеки начинают непроизвольно теплеть еще до того, как диалог до конца прогрузится. Это дурацкое не то ласковое, не то уничижительное «щеночек» срабатывает безотказно каждый сучий раз. Гордый и самодостаточный Сынмин из прошлого скривился бы в отвращении, увидев, что какой-то рандом из Интернета смеет называть его подобным образом. Глупышка бы никогда и ни за что не поверил, что будет позволять кому-то использовать это прозвище на себе каждый божий день и — что еще хуже — ему это будет нравиться. Никогда и ни за что, честное слово. Однако Сынмин все еще считает себя вполне гордым и самодостаточным. Просто теперь у него, оказывается, есть некоторые странные исключения. Очень конкретные исключения. В количестве одного человека. Он позволяет так с собой обращаться только Чонсу, потому что с кем-то другим его терпение иссякает за считанные секунды: крайне надоедливые клиенты не успевают сказать и половину фразы, как он уже стискивает зубы и едва сдерживается, чтобы не плеснуть им в лицо горячий кофе. С Чонсу у них вообще… особые отношения. Они вроде как не встречаются, но Сынмин предпочитает говорить о нем как о своем парне, потому что говорить о нем как о чуваке, который называет его собакой, было бы весьма неловко. Хотя, если подумать, Юна тоже не прочь обозвать Сынмина мокрой псиной всякий раз, когда он приходит на смену промокший после дождя и мочит полы заведения. Но это несколько другой разговор, не так ли? Не считается. Сынмин на самом деле даже не уверен, что его зовут Чонсу. Интернет слишком милостив к лжецам, охотно пряча их за выдуманными именами. Поэтому для Чонсу Сынмин — Од, все чаще превращающийся в «Оди», которое звучит точно кличка домашнего питомца. Щеночек Оди. Впрочем, Сынмин не в том положении, чтобы возмущаться. В каком-то смысле у них все даже честно: Чонсу не знает его настоящего имени, зато знает, как он выглядит, а Сынмин, в свою очередь, знает имя Чонсу, но понятия не имеет, как он выглядит. Вернее… Сынмин все же знает кое-что. Знает, как выглядит его член. Даже несмотря на то, что фотографии, которые ему иногда шлет Чонсу, всегда сделаны в потемках и будто бы украдкой, его размер скрыть не получается ничем. Он большой. Неприлично большой. Больше, чем любое дилдо из коллекции Сынмина — пусть их и всего два, но он довольно жадный, когда дело касается… этого. Наверное, хорошо, что Чонсу никак не научится пользоваться камерой на телефоне, потому что Сынмин бы рехнулся, если бы получал в ответ фотографии и видео аналогичного качества, что и те, которые отправляет он сам. Он подходит со всей ответственностью и к интимкам, и к обычным фотографиям, стараясь сделать каждую произведением искусства, и иногда (часто) задается вопросом, дрочит ли Чонсу и на что-нибудь из категории «безобидного» материала тоже. Будет ли он сжимать свой до смешного огромный член в кулаке через пару мгновений, когда Сынмин отправит ему селфи? Крошечная часть сознания в ответ на эту идею презрительно бормочет: «Отвратительно». Однако подавляющее большинство нейронов уже прикладывает все возможные усилия, чтобы подсобить, чтобы найти хороший угол (чуть сверху, чтобы казалось, что он смотрит снизу вверх) и принять симпатичное выражение лица (щенячий взгляд и слегка разомкнутые губы), лишь на секунду вспоминая, что стоит прикрыть бейджик на фартуке и не спалить свое драгоценное имя.

@OdEoDeOdE

работает

[Фото]

@suuuuu Какой хорошенький Не напомнишь адресок, где работаешь? Сынмин хмурится и сконфуженно жует нижнюю губу.

@OdEoDeOdE

а. зачем?..

@suuuuu Не задавай лишних вопросов, песик Просто побудь хорошим мальчиком и ответь хозяину Щеки краснеют сильнее, а дыхание вдруг сбивается так, будто он тонет посреди океана. В животе начинает неприятно-приятно тянуть, и Сынмин невольно стискивает предательски подрагивающие коленки. Черт. Если они продолжат в таком темпе, вскоре у него образуется весомая проблема в виде мокрого стояка. Рассудок затуманивается настолько, что на одну короткую секунду он даже всерьез задумывается, что здесь, в подсобке, где никого нет, он мог бы хорошенько подрочить и, возможно, позвонить Чонсу прямо сейчас. Однако, к счастью, Сынмин все же вспоминает, что под потолком висит камера наблюдения. Так что никакой дрочки на рабочем месте. Рабочее место, верно. Сынмин совсем не понимает, зачем Чонсу нужен адрес кофейни, ведь живут они в разных городах. Выяснили еще в самом начале, как только впервые списались, что сейчас Сынмин в Сеуле, а Чонсу — в Пусане. Между ними триста километров. Практически вся гребаная страна. С другой стороны… Чонсу же не просит его домашний адрес, верно? Сынмин бы дал ему и домашний адрес тоже и даже в подробностях рассказал, как добраться до его квартиры от ближайшей станции метро, если бы Чонсу позвонил ему поздно вечером и попросил — нет, потребовал — это своим тягуче-медовым голосом, пока Сынмин бы скользил руками по своему телу и жадно дышал ему в трубку. Тогда бы он просто делал все, как велено, без лишних вопросов и права на непослушание. Черт, он бы был такой легкой добычей для какого-нибудь маньяка из Tinder’а. Повезло, что он не девушка. Не повезло, что у него несколько нестандартные предпочтения в постели и он не сильно скрывает тот факт, что ему нравятся мужчины. В любом случае… если бы Чонсу действительно был одним из таких кровожадных убийц, он бы уже давно сделал свое дело и не стал бы тянуть пять долгих месяцев, прежде чем наконец начать действовать. Это немного успокаивает. Сынмин глубоко вдыхает и принимается строчить адрес чуть подрагивающими пальцами. От волнения из головы вылетает номер дома, и приходится выяснять его через Google. Он ощущает себя ничтожно глупым, когда отправляет сообщение только спустя семь позорных минут. Боже, почему это заняло у него так много времени?

@OdEoDeOdE

хозяин отправит мне цветы? ><

@suuuuu А ты хочешь? Щеночек хочет букетик? У меня был для тебя другой подарок, но если ты хочешь…

@OdEoDeOdE

не нужно!

я просто шучу ахаххах

оди достаточно и просто внимания хозяина~~

<3

Сынмин пытается сдержать стон, рвущийся наружу, потому что, несмотря на то, как непринужденно он ведет себя в чате, на деле он нихуя не понимает. Чонсу читает его сообщения, но ничего не отвечает. Только ставит реакцию пронизанного стрелой сердечка на последнее — и пропадает из сети, заставляя мучиться в догадках и смотреть на стремительно увеличивающееся число рядом с его никнеймом. Так… он… правда сделает Сынмину какой-то подарок? Пришлет курьера с букетом и бенто-тортом, как это сейчас рекламируют в каждом втором видео на YouTube? Или это просто удобное прикрытие, чтобы Чонсу пробил сотрудников кофейни, нашел того самого О Сынмина, который стал для него верной псиной, и принялся шантажировать до конца жизни? Что он выкинет? Чего от него ждать? Сынмин старается не забивать себе голову лишней ерундой. Забыть об этом маленьком инциденте, как об абсолютно ничего не значащей вещи, оставив его в стенах подсобки. Однако ни черта у него не получается. Мысли то и дело возвращаются к Чонсу и его странному вопросу, даже если Сынмин активно скармливает своему мозгу бесконечную ленту Instagram’а. Перед глазами то и дело мелькают фотографии друзей, чьи-то завтраки, короткие видео с котами, тонны рекламы разных курсов, которые ему нахуй не сдались, а он все равно думает о Чонсу, у которого в профиле одна-единственная публикация, и то — снимок сцены с концерта Бруно Марса, который прошел в Сеуле херову тучу лет назад. Три года назад, если быть точным. Под фотографией — длиннющий текст, в котором Чонсу признается в любви артисту, и это, наверное, самая искренняя вещь, которую Сынмин от него когда-либо видел. Не то чтобы он сомневается в искренности Чонсу каждый раз, когда тот пишет ему всякое — о том, как сильно хочет заставить его скулить и как именно он бы это сделал, — но… это другое. У них — грех на грехе, сплошная похоть да и только, а для Бруно у Чонсу припасено нечто большее, нечто куда более крепкое и невинное. И Сынмин не хочет ревновать или завидовать, потому что соглашения на романтику, свидания и поцелуи у них никогда не было, с этими-то тремястами километрами расстояния, но… черт! Иногда, вот как сейчас, глядя на все эти бесчисленные сторисы друзей, держащихся за ручки и наслаждающихся жизнью, ему смерть как хочется точно так же, хочется снова завести себе парня и быть любимым, а не только виртуально оттраханным. Бывают ли у Чонсу моменты, когда он думает так же? Значит ли для него Сынмин нечто большее, чем просто удобная пассия для грязного разговора? Он никогда не говорил, что любит его или что Сынмин ему нравится, но он часто желает ему сладких снов, интересуется не только его голыми фотографиями и вроде как пытается узнать получше — как личность, как человека, а не как кого-то, с кем можно только развязно посекститься в первом часу ночи. Сынмин бы мог назвать его другом, потому что Чонсу знает о нем непозволительно много. В свою очередь, о Чонсу он знает куда меньше, хоть и рот у него определенно болтливый, иногда он просто не может остановиться и засыпает его лавиной сообщений. Сынмин остается в курсе только о самом главном: Чонсу живет в Пусане, ему двадцать один, он учится на какой-то финансовой специальности, любит Бруно и Бибера и имеет некоторую склонность к тому, чтобы называть Сынмина собакой. Катастрофически мало для человека, который занимает в голове столько места. Серьезно, в некоторые дни Сынмин живет, думая только о нем, о том, как он придет домой, завалится на кровать и наберет ему, о том, что он сегодня наплетет на ушко своему верному питомцу. Если честно, Сынмин даже не выяснял, было ли у Чонсу так с другими парнями или он у него такой первый и особенный. Чонсу ведет себя так уверенно, будто у него уже был подобный опыт раньше, но Сынмин все равно не знает наверняка. Не знает, хочет ли знать. Черт, возможно, он придает их отношениям слишком много смысла. За все те пять месяцев, что они переписываются и созваниваются, Сынмин не переспал ни с одним парнем. В первые пару дней он еще пытался ходить на свидания, пытался найти себе спутника, чтобы встречаться, обниматься, целоваться и делать всякую подобную хрень, но быстро сдался и понял, что у него нет на это сил, покуда рядом есть Чонсу. А если есть Чонсу — есть и решение самой стратегически значимой для Сынмина проблемы, то есть сексуальной неудовлетворенности. Колокольчики над дверью звенят. Сынмин отвлекается на звук, но не выплывает из мыслей полностью, едва-едва держась на поверхности. Может быть, это прибыл тот самый подарок, о котором говорил Чонсу? Сынмину немного страшно поднимать взгляд, но в то же время любопытно до чертиков. Ментально сразившись с самим же собою, он все-таки смотрит на вошедшего человека. У того нет никакого большого квадратного рюкзака, никаких цветов в руках, ничего такого, что выдавало бы в нем курьера. Наоборот, за спиной у него — чехол, который предназначен… для какой-то чрезвычайно огромной гитары? В любом случае, точно не для онлайн-заказов. Выглядит молодой человек не так, будто сейчас на работе. Широкая, но неуверенная улыбка, переминания с ноги на ногу и задумчивое изучение меню — курьеры вряд ли так себя ведут, да? Только люди, которые приходят в первый раз и не знают, что заказать. Юна, упирающаяся локтями в прилавок, оживляется, наконец отлипая от разглядывания своей Черён и пытаясь выведать у новоприбывшего клиента его вкусовые предпочтения. А он теряется только больше, когда его обсыпают вопросами и явно не известными ему названиями. — Мне зеленый чай, пожалуйста, — говорит он в итоге, улыбаясь только шире и неувереннее. — И… вот это. Паренек указывает пальцем за плечо Юны и сталкивается взглядом с Сынмином, кивая в его сторону. Юна оборачивается, в два широких шага подходит к коллеге, все так же чуть нагловато разосевшемуся на стуле посреди смены, и подцепляет горлышко бутылки с сиропом, которая стоит на полке в нише прямо рядом с его головой. — Вы уверены, что хотите зеленый чай с огуречным сиропом? — спрашивает она, а затем выпускает нервный смешок из легких, хоть это далеко не первый и не самый извращенный случай. Сынмин держится, стараясь оставаться безучастным. — Нет-нет, — отвечает клиент, качая головой. Он так и не сводит взгляда с Сынмина, и, если честно, это немного напрягает. — Я про вашего… второго бариста. Густая черная бровь призывно выгибается. — Не рад меня видеть? — Он расплывается в уже свободной и искренней улыбке, очаровательно подхихикивая. — А, Оди? Сынмин замирает. Он медленно осознает одно простое слово, легко слетевшее с чужих губ. Три буквы складываются в незатейливое имя и бьют точно под дых. В его чертово имя, сведенное до уменьшительно-ласкательной формы и звучащее как кличка. — Ох ты ж нихуя себе, — бормочет Сынмин и вытирает отчего-то вдруг вспотевшие ладони о ткань фартука, быстро вставая и подходя к кассе — туда, где он может быть ближе всего к Чонсу. Он не верит, что это и правда он, но других вариантов нет: никто больше на всем белом свете не называет его так. Сынмин вжимает ладони в деревянную столешницу и внимательно, практически придирчиво изучает парня напротив взглядом. Челка у него падает до скул и делится ровным пробором, пряди чуть завиваются, выделяя лицо. Макушка осветлена, выбиваясь из общей черноты, переход у омбре не самый аккуратный. Брови тоже светлеют, а левая, ко всему прочему, еще и перечеркнута тонкой выбритой полоской. Глаза узкие, кошачьи, без двойного века, но все равно невероятно красивые. Губы слишком припухлые и слишком розоватые для мужчины, блестят так, будто готовы к съемке рекламы уходовой косметики. Чуть ниже грудь обтягивает кофта фасоном словно прямиком из двухтысячных в приглушенную зелено-бело-черную полоску. Сынмин везде пытается найти несостыковку и цепляется за каждую деталь, но он попросту не знает, с чем сравнивать. До сегодняшнего дня он не имел ни малейшего представления о том, как выглядит Чонсу. Он и не думал, что когда-нибудь увидит его вот так, вживую. На видеозвонки со включенной камерой все же оставалась небольшая надежда. Теперь Сынмин не понимает, почему он прятался, только больше. — Чонсу? — только и спрашивает он робким полушепотом. Он слышит хмыканье Юны и ее возню с чаем, но не обращает на это ровно никакого внимания, продолжая взглядом впиваться в лицо Чонсу и теряясь в ударах своего сердца, становящихся все громче и быстрее. — Да, это я, — отвечает Чонсу, усмехаясь и заправляя за ухо прядь волос, которые — Сынмин клянется — переливаются ярче и роскошнее, чем самый дорогой шелк. — Ты, эм, можешь сделать небольшой перерыв? Сынмин мнется, смотрит на Юну, а та лишь дергает рукой, будто смахивает пыль и говорит, мол, пиздуй куда подальше, я тут и без тебя справлюсь. Сынмин расплывается в широкой улыбке, едва ли не виляя хвостом, приобнимает ее за плечи, по-детски целует в щеку и выхватывает бумажный стаканчик с горячим напитком из ее рук. Юна за его спиной возмущается на такой акт благодарности и наверняка брезгливо вытирает щеку тыльной стороной ладони, всем своим видом показывая обожаемой Черён, что Сынмин не ее парень и хей, вообще-то я свободна и сохну по тебе. Сынмин извинится за ложные наваждения чуть позже, а пока он чувствует огромный ком воодушевления, застревающий под легкими и просящийся наружу, когда он выныривает из-за барной стойки, чуть ли не разливая на себя чай, и проходит к самому дальнему столику в углу. Чонсу идет за ним, и Сынмин все еще не может в это поверить. Он замечает черный пакет только тогда, когда Чонсу ставит его на стол и снимает чехол со спины. Гитара (если это гитара, а не какой-нибудь контрабас, судя по размерам-то) устраивается, привалившись к стене, а сам Чонсу падает в маленькое кресло в светло-серой обивке прямо напротив, скрывая за собой оживленную улицу за окном. Их колени под столом едва ощутимо соприкасаются. Чонсу кладет острый подбородок на сцепленные в замок руки и выгибает брови, словно ждет, что следующий ход сделает Сынмин. Следующий ход Сынмина — это шумно сглотнуть, аккуратно придвинуть маленький стаканчик ближе к Чонсу и снова приклеиться взглядом к его лицу, будто если смотреть чуть дольше положенного, то правда вскроется и Чонсу превратится в тыкву. Совсем как в сказке — потому что на реальность это не тянет совсем. Сынмин, если честно, на такое и не рассчитывал. Не в смысле, что Чонсу приедет к нему в Сеул, а что Чонсу окажется… таким. Сынмин смирился, что Чонсу не стремился показать ему свое лицо, и мысленно готовился к тому, что ему не понравится увиденное, как только это все-таки произойдет. Его, на самом деле, не сильно это волновало, но чуть-чуть напрягало. В каждом таком моменте ощущалось недоверие со стороны Чонсу, и Сынмин очень сильно хотел увидеть его не столько из-за любопытства, сколько из-за странной, разъедающей потребности это недоверие устранить. А теперь Чонсу сидит прямо перед ним, в полуметре, и Сынмин искренне не понимает почему. Почему Чонсу так скрытничал, если он красивый? Почему Чонсу не отправлял ему свои фотографии, если Сынмин уже давно мог бы дрочить, представляя его, а не кого-то другого, склеенного из абстрактных обрывков прошлого? Почему Чонсу никогда не включал камеру, если за чернотой экрана скрывался человек, похожий на модель с обложки журнала? Почему Чонсу только смотрел, как Сынмин задушенно стонет, лаская себя, если Сынмин определенно забрызгивал бы спермой свой живот быстрее, видя Чонсу? Почему Чонсу не позволял ему видеть свое лицо, если оно наверняка выглядит божественно, когда он с хрипом кончает? Сынмин уверен, что Чонсу выглядит просто прекрасно, когда его брови сходятся у переносицы, а по шее скатываются капли пота. Сынмин уверен в этом сильнее, чем в чем-либо еще. — Так, — говорит Чонсу, расцепляя руки и хватаясь за стакан. Он ставит его прямо под своим носом и выискивающе глядит туда, будто гадает на кофейной гуще. Ну, или просто пытается уйти от подступающей неловкости. — Сынмин, стало быть? Сынмин замирает, раскрыв рот, и смотрит на предателем висящий на груди бейджик. Спалиться так просто и неосторожно? Он-то надеялся, что Чонсу взаправду придется вычислять его по IP или что-то такое, чтобы разузнать имя. Ладно. Не страшно, это просто имя. Оно ничего не значит. К тому же, Сынмин теперь знает, как выглядит Чонсу, так что все по-прежнему честно. — Прости, что не предупредил, — расстроенно говорит Чонсу, вздыхая и так и не поднимая взгляда. — Мне очень хотелось, но это, типа, должен был быть сюрприз и все дела. Сынмин не может связать и двух слов. Он пытается: а… ты… почему? Выходит настолько нелепо, что даже Чонсу расслабляется и возвращает широкую улыбку на лицо. — Я на прослушивание приехал. — Он кивает на примостившийся к стене чехол. — Если сложится, то останусь здесь. Если нет — поеду домой. — А универ?.. — Да ладно. Не говори так, как будто ты сам его не бросил. — Чонсу качает головой. — Эта корочка только моим родителям нужна. Я не собираюсь работать по профессии. Сынмин понимающе мычит, кивает и теперь уже сам потупляет взгляд, разглядывая неровную поверхность столика. — Ты даже красивее, чем на фотках, — вдруг говорит Чонсу, и от этого загораются уши, но Сынмин лишь сдавленно смеется, прикрывая рот ладонью. — А ты бы мог мне хоть одну скинуть, — хихикает он. Чонсу цыкает, но продолжает улыбаться. Под ребрами разливается тепло, и это очень, очень странно — как будто улыбка Чонсу превращается в маленькое светило и согревает своими лучами. — Я буду здесь еще неделю, так что, если есть желание встретиться, пиши, — произносит Чонсу, переходя на тот самый низкий, глубокий голос, которым он говорит с Сынмином по телефону. Настроение меняется слишком быстро. Сынмин вздрагивает, мурашки бьют его спину словно хлыстом. Улыбка Чонсу внезапно кажется ему чем-то дьявольским и греховным. Теперь Сынмин видит в нем того, с кем он вел извращенные разговоры последние пять месяцев, и это заставляет его обжечься собственным стыдом. Бумажный пакет шуршит, придвинутый ближе к Сынмину. — Мой подарок, — поясняет Чонсу. — Я же не мог приехать к своему щеночку с пустыми руками? Сынмин вспыхивает еще ярче, шумно втягивает воздух в легкие и резко вскидывает голову, быстро оглядываясь по сторонам. До них с Чонсу нет никакого дела ни Юне, ни Черён, ни ее… кем бы он там ей ни приходился. А все равно кажется, будто мощным прожектором подсвечивается именно их с Чонсу столик, привлекая всеобщее внимание. От этого — от одной мысли о том, что кто-нибудь узнает, о чем они здесь болтают, — смущение опаляет щеки и ползет ниже, растекаясь по телу белым жаром и заставляя клацнуть коленками. Сынмин почти не дышит, когда тянется к пакету, цепляется за его атласные ручки и ставит подарок себе на колени, заглядывая внутрь. Там — черная коробка с аккуратным красным бантиком, и он хватает ее дрожащими руками, осторожно открывая крышку. Сынмин проглатывает стон, потому что в коробке, на бархатной подушке, лежит ошейник. Он не решается отвести глаза в ту же секунду, хоть и до одури стыдно разглядывать вещицу здесь, где ее может увидеть кто-то еще. Она гипнотизирует его одним своим видом, поселяет в голове жужжащий рой похотливых мыслей и сбивает дыхание окончательно. Прежде чем, наконец, опомниться и застенчиво захлопнуть крышку, Сынмин успевает сполна разглядеть ошейник. Он в точности такой, каким они с Чонсу придумали его еще в самом начале — широкий, черный, кожаный, с небольшими шипами и серебряным адресником, на котором выгравировано простое и знакомое «Оди». Сынмин почти уверен, что если он перевернет эту маленькую овальную пластину, то столкнется с чем-то вроде «В случае потери вернуть хозяину» и контактными данными Чонсу строкой ниже. Чонсу заливисто смеется, не скрываясь, и от этого Сынмину становится стыднее примерно в три раза сильнее и примерно в те же три раза сильнее намокает его нижнее белье. — Спасибо, — шепчет он себе под нос. — У меня нет для тебя ничего… — Все в порядке. Мне будет достаточно, если тебе понравится. Сам знаю, что не предупредил. Я не могу от тебя ничего требовать. Разве что взглянуть, как ты его примеряешь. Сынмин открывает рот, чтобы ответить, и кажется, что бьющееся сердце отдается гулкой мелодией сквозь горло и отвечает за него. Настолько сильно оно стучит — как будто шум поезда, мчащегося по рельсам и стремительно съедающего те триста километров расстояния между Сеулом и Пусаном. Настолько сильно краснеют щеки — так сильно Чонсу не заставлял его краснеть, даже когда говорил действительно грязные вещи. А сейчас в его словах даже нет ничего такого, но Сынмин, к своему стыду, в ярких красках вспоминает все то, что сам написывал Чонсу. Сынмин с силой закусывает нижнюю губу и жмурится, потому что чувство стыда становится таким огромным и невыносимым, что дает ему хлесткую пощечину, не жалея силы. Совсем как Чонсу в своих текстовых обещаниях три месяца назад. Именно тогда Сынмина сильно дернуло и он отчего-то вдруг решил прощупать почву, завалив Чонсу вопросами о том, что будет, если его щеночек вдруг будет плохо себя вести и не будет слушаться хозяина. Земля под ногами оказалась такой крепкой, что Сынмин уверенно вышагивал по ней все время после этого. Новая сторона Чонсу открылась быстро и театрально — как падающий вниз красный занавес. Оказывается, Чонсу может не только хвалить его за хорошее поведение. Оказывается, Чонсу может еще и быть очень грубым. Переписка в ту ночь была самой извращенной за все время их знакомства, и Сынмин надеется, что Чонсу не помнит об этом. Хотя как о ней можно забыть? Как можно забыть, что Чонсу обещал, потеряв терпение, ударить его сразу же — без предупреждений, в полную силу, пока гнев все еще кипит в его теле? Как можно забыть, что Чонсу обещал не останавливаться, даже увидев слезы, скатывающиеся по красным после пощечин щекам? Как можно забыть, что Чонсу обещал переместить удары на ягодицы, если Сынмин не перестанет плакать? Как можно забыть, что Чонсу обещал заткнуть его рот самым неудобным пластиковым кляпом, затянув его потуже, так, что Сынмин будет захлебываться в своих слюнях, потому что дорогой и удобный кляп такая непослушная псина, как он, попросту не заслуживает? Как можно забыть, что… Ох. Следующую часть Сынмин бы и сам с радостью забыл, потому что он не знает, что им двигало, когда он строчил это Чонсу. В обычных условиях он бы счел это той еще мерзостью, но тогда он почему-то только сильнее сжимал бедра, слабо поскуливая, и даже не спугнул Чонсу своими словами. Черт, если сейчас, приехав в Сеул, он ждет чего-то подобного, то Сынмин, блять, совершенно точно не собирается вылизывать ворсистый ковер, перепачканный собственными жидкостями. Говорить и делать — это абсолютно разные вещи, и… Блять. Чонсу ведь наверняка думает, что они смогут переспать, пока он в городе. Сынмин и сам этого хочет до зуда под кожей: он уже и забыл, каково это — когда тебя ласкают чужие руки, когда свои собственные не затекают от неудобного положения, пытаясь протолкнуть игрушку поглубже, когда низкий голос льется прямо в ухо, не искаженный перебоями сети, когда тебе жарко вдвойне, когда тебя целуют в процессе… Если Чонсу вообще собирается его целовать. Говорить и делать — это абсолютно разные вещи, и Сынмин уже наговорил столько всего, чего он на самом деле не особо хочет повторять в жизни. Есть вещи, которые он хочет сделать с Чонсу, но есть и вещи, о которых хорошо только пофантазировать. Такие, как этот ебучий ковер. Сынмин прокашливается и замечает, что стакан Чонсу уже практически пуст. Сколько он просидел вот так — молча, провалившись в свои размышления? Чонсу что-нибудь говорил? Сынмин выглядит совсем глупо, да? Чонсу слишком красив, чтобы отказывать ему. Сынмин слишком соскучился по нормальному сексу, чтобы отказывать ему. Они ведь могут расставить границы? Чонсу не будет обижаться, если они откажутся… примерно от половины из того, что было у них в Интернете? Сынмин вздыхает и стискивает в руках ручки пакета с подарком Чонсу. — У меня смена заканчивается в девять, — говорит он, крепче впиваясь пальцами в бедные ленты. — Если ты хочешь, мы могли бы… Чонсу поднимает на него взгляд и смотрит исподлобья. Сынмин с трудом сглатывает и не смелется отвести глаза в сторону, даже если взгляд Чонсу жжется, как ядовитая трава, и длинной иголкой впивается в живот. — Разве ты не будешь уставший после работы? Сынмин снова глупо приоткрывает рот. Хорошо, что язык не высовывает, иначе бы Чонсу не удержался от комментариев и весьма очевидных сравнений. Сынмин и сам знает, что рядом с ним ведет себя как собака. Как ему, собственно, и полагается. — А ты не поможешь мне расслабиться? — осторожно спрашивает он, и бровь Чонсу снова живет своей жизнью, вздымаясь кверху то ли в немом вопросе, то ли в недоверии. — Хорошо, — вопреки всему, говорит Чонсу. — Я буду рад помочь тебе расслабиться, песик, — ухмыляется он и роняет взгляд на наручные часы. До девяти еще три часа, и Сынмин за это время наверняка успеет сойти с ума. Чонсу встает из-за стола, снова цепляет массивный чехол себе на плечо и подходит к Сынмину, который не торопится юркнуть обратно за барную стойку и продолжить работать. Он не может так просто уйти от Чонсу, пока он не сделает это первым. Сынмин неотрывно смотрит на него снизу вверх и уже ощущает желание слепо подчиняться ему. В рамках приличия, конечно же. Взгляд Чонсу кажется невыносимо тяжелым, но Сынмин выдерживает его, как хороший мальчик. Ухмылка Чонсу кажется нестерпимо вульгарной, но Сынмин отдергивает себя от последующих мыслей. Рука Чонсу кажется одновременно и подарком небес, и самым унизительным оскорблением, но Сынмин не трясет головой, пытаясь скинуть ее с себя, когда она ложится на его макушку и слегка похлопывает, как самую настоящую собаку. Единственное, что кажется нормальным, — это голос Чонсу, когда он прощается и говорит что-то про свое прослушивание. Сынмин практически не слышит, потому что ему мешают удары сердца, отдающиеся в ушах. Сам он тоже не прощается, когда Чонсу уже уходит и оставляет его абсолютно потерянным среди миллиона мыслей, с пакетом на коленях и необходимостью — к сожалению — вернуться к работе.

***

Сердце бьется в бешеном ритме. Сынмин не знает, куда спрятаться от глухих ударов, продолжающих пульсировать в ушах и горле, и стоит ли от них прятаться вообще. Они разгоняют по телу эйфорическое чувство, пусть оно и идет бок о бок с самым сильным стыдом, что он когда-либо испытывал в жизни. Даже провалиться сквозь пол будет мало, чтобы перестать заживо вариться в нем и облегченно вздохнуть. Утром, собираясь на работу, он не мог допустить и мысли, что вечером уйдет не один, а в компании своего не-парня из Интернета. Он рассчитывал лишь на то, что Чонсу тоже станет скучно где-нибудь между тремя и четырьмя часами дня и он напишет своему щеночку. После, когда Чонсу внезапно заявился к нему в кофейню и оставил с кучей мешающихся в голове мыслей и подарком в виде ошейника, Сынмин не мог себе представить, что тот встретит его после смены со скромным букетом алых роз. Юна за спиной восторженно присвистывает и бросает что-то вполголоса, не скрывая веселья, а Сынмин, до этого активно драивший пол, замирает в нелепой позе, не в силах разогнуться, пока глаза его приклеены к цветам. Он невольно благодарит небеса за то, что надоумили Чонсу купить такое замечательное прикрытие для их с ним отношений. Благодаря нему, теперь взаправду кажется, будто к Сынмину через три пизды приехал любимый парень, а не рандомный чувак, в разговорах с которым у него нет ни намека на романтику, и будто в том черном пакете был какой-то сопливый подарок на их годовщину, а не гребаный ошейник. Сынмин зависает на добрых десять секунд и только затем распрямляется, бросает швабру в ведре, осторожно подходит к порогу кофейни и по-глупому моргает несколько раз, переводя взгляд на лицо Чонсу, испещренное улыбкой. — Ты… серьезно? — неуверенно спрашивает он. — Ты же хотел цветов. Уже передумал? — Я же сразу сказал, что пошутил. Чонсу тихо хмыкает в ответ на смущенный шепот. — Ах, ну не отказывай же мне в удовольствии сделать тебе приятное, — говорит он и без колебаний пихает букет Сынмину в грудь, заставляя принять его, несмелыми ладонями перехватить стебли, заточенные в бумагу и перевязанные лентой. — Спасибо, — едва слышно выдавливает Сынмин, слепо тычась носом в прохладные лепестки. Пахнет замечательно. Давно он не слышал такого аромата. Давно ему не дарили цветы. — Ты заслужил, хороший мальчик. — Чонсу понижает голос, наклонившись к горящему уху, и оставляет на мочке невесомый поцелуй, который, однако, щелкает по барабанной перепонке так громко, что кажется, порвет. — Успел соскучиться, щеночек? — Блять, да, — Сынмин несдержанно стонет. — Не мог перестать думать о тебе после того, как ты ушел. Чонсу тепло улыбается, и кажется, будто сейчас он вытянет руку, чтобы потрепать по щеке, как послушного щенка, а затем, не дай Бог, полезет в карман и выудит оттуда густо пахнущую колбаску в награду за хорошее поведение. Сынмину немного не по себе от дорисовок собственной фантазии, но, к своему же собственному стыду, он осознает, что сейчас не стал бы противиться даже при свидетелях и дал бы набить себе рот самой гадкой гадостью на свете. — Фу, какие вы нежные, — Юна громко цокает языком. — Меня от вас тошнит. Кыш отсюда побыстрее. Изо рта Чонсу сразу вылетает мелодичный смешок, а Сынмин сдавленно кашляет и пытается собрать лицо в более-менее нормальное выражение, прежде чем обернуться через плечо и глянуть на коллегу. — Сама закроешь тогда? — Идите уже. — Юна лениво машет рукой. — Справлюсь, не переживай. Сынмин от резкого прилива воодушевления и благодарности не может сдержаться и посылает ей размашистый воздушный поцелуй и едва ли не становится колени, а она лишь снова недовольно морщит нос, захлопывая кассу. Как бы он ни старался, реакция на подобные жесты будет оставаться одинаковой, хотя в этот раз Черён и близко нет. Видимо, проблема в нем. На разочарованный вздох нет ни сил, ни времени. Нужно бежать поскорее, а то вдруг Юна передумает и заставит вернуться к делам швабриным. — Пойдем, — тихо говорит он, хватая Чонсу за горячую ладонь и толкая стеклянную створку двери плечом. Прохлада вечера моментально пускает пальцы под свитер свободной вязки, но нисколько не снижает температуру горящего тела. Сынмин может только поглубже зарыться носом в розы и втянуть их сладкий запах в легкие. Жадно обнюхивая их, он чувствует себя зависимым, и эта мысль отчего-то заставляет его идти быстрее, жуя землю подошвами кед. — Не хочешь зайти куда-нибудь поужинать? — спрашивает Чонсу. Голос его звучит из-за спины, заставляет слегка замедлить шаг. Боже, почему Сынмин и правда ведет себя как нетерпеливая собака, за которой еле поспевает ее хозяин? — Голодный, врать не буду, но сегодня уже заебался от людей. Давай просто сразу ко мне и закажем что-нибудь? — Давай. Ох, так не терпится остаться с ним один на один и как следует трахнуть? Сынмин возвращается к тому, о чем не переставал думать остаток смены: он не готов позволить Чонсу сделать с ним все, что тому только заблагорассудится, но не может сказать ему об этом сейчас. Кажется, будто каждый проходящий мимо человек вперяется взглядом прямо в него и яркий букет у него носа. Будет весьма неловко, если кто-нибудь, ко всему прочему, еще и услышит смущенные потуги поговорить про секс.

***

Они быстро добираются до небольшой квартиры-студии Сынмина, и, к его удивлению, Чонсу не срывает с него одежду, как только за ними захлопывается дверь. Кофейный свитер с рубашкой под низом остается на теле, ровно как и светлые брюки, однако он уже чувствует себя полностью обнаженным под чужим взглядом, пока ставит цветы в пластиковую бутылку за неимением вазы и заказывает суши в любимом кафе — естественно, с предварительного одобрения Чонсу. Страшно представить, что будет, когда на нем из одежды в действительности ничего не останется. Проходит не меньше пяти минут, как они оказались полностью одни, за неучетом, конечно, плюшевой Куроми на кровати, и Чонсу уже подталкивает к бедру Сынмина дорогой черный пакет с явным намеком, а он все никак не решается сказать ни слова насчет того, о чем так долго и самопоглощенно думал. Чувствуя жар тела Чонсу — нет, хозяина, — сидящего сбоку, чувствуя бархатистую поверхность коробки под пальцами, которую от волнения он не может ловко открыть, чувствуя возбуждение, неизбежно заполняющее комнату до потолка, Сынмин выбирает прикусить нижнюю губу и молчать. Он скорее умрет оттого, как сильно горят щеки, чем скажет Чонсу обо всем прямо сейчас. Вновь неподходящее время. Будет ли оно подходящим хоть когда-нибудь? Сынмину начинает казаться, что он все-таки готов позволить такому обворожительному и сексуальному парню все, что тому только захочется сделать с ним. Еще чуть-чуть — и он не станет даже думать о том, чтобы открыть рот и сказать, что он не хочет осуществлять и половину из того, что некогда появлялось в их разговорах. Еще одна секунда — и Сынмин будет готов воплотить в жизнь все самое мерзкое, при этом насладившись этим сполна. Он смотрит исключительно на подарок, уместившийся у него на коленях, но пожирающий и подталкивающий к действиям взгляд Чонсу ощущается физически, горячими следами на руках. Он шлепает, подначивает, и Сынмин делает глубокий вдох и все-таки открывает коробку, тут же откидывая ее на кровать и беря ошейник в руки. Ему нужно действовать быстро, пока он не начал думать о том, что все это — окончательно и бесповоротно, потому что Чонсу сидит совсем рядом, в его квартире, а не где-то далеко-далеко в совершенно другом городе. Наверняка он не уйдет просто так, пока не получит Сынмина всего и полностью, пока не насытится им сполна. — Помочь? — спрашивает Чонсу с легкой улыбкой в голосе. Сынмин дрожащими руками протягивает ему ошейник и послушно подставляется, вытягиваясь и прикрывая глаза, когда Чонсу встает и оказывается прямо напротив него, чуть склонившись. Секунду спустя прохладная кожа обвивает шею, немного сдавливая. Он уже предвидит, что потом обязательно останется широкий красный след, который придется прятать от назойливых глаз за длинным воротом водолазки, но который он любовно сфотографирует с разных ракурсов и вышлет Чонсу с какой-нибудь дурацкой подписью. — Хороший мальчик, — раздается хриплое и довольное сверху. Следом Чонсу снова гладит его по голове, как тогда, когда уходил из кофейни, и Сынмин еле сдерживается, чтобы не заскулить. Длится пытливая ласка недолго — потом начинается другая, когда Чонсу подцепляет пальцем адресник и играется с ним, заставляя с силой сжать руки на коленях. — Тебе нравится? Сынмин боязливо открывает глаза и опускает взгляд, но видит лишь кусочек металлической таблички и аккуратные пальцы Чонсу, которые быстро пропадают из поля зрения, скользя кончиками по шее и останавливаясь под подбородком, подсказывая поднять голову вверх. Он смотрит ему в глаза, боясь даже сглотнуть. Чонсу осторожно касается его напряженных ладоней, тянет их на себя и безмолвно просит встать. Сынмин поддается, но ему неловко стоять рядом, когда они одного роста и кажется, будто бы у Чонсу нет над ним никакого преимущества. Хочется пригнуться, сгорбиться или, в конце концов, упасть на колени, чтобы напрочь потерять это тупое равенство. Чонсу кладет руки ему на плечи, массируя их каким-то совершенно неуместным образом, но Сынмин позволяет себе расслабиться под ненавязчивыми касаниями. Он отвык. Он слишком сильно отвык от чужого тепла и внимания. Сынмин дрожит и шумно выдыхает, когда пальцы Чонсу пробегаются по задней стороне его шеи и останавливаются на затылке, зарываясь в отросшие волосы. — Можно? — спрашивает Чонсу почти в самые губы, и Сынмин коротко кивает ему в ответ, не способный произнести ни слова. Он не сдерживает стона, когда Чонсу целует его осторожно и трепетно, посасывая нижнюю губу. Этого так мало, но дыхание сбивается, руки неосознанно тянутся к чужой шее, а рот приоткрывается. Чонсу, однако, этим совершенно не пользуется и продолжает целовать неспешно, нежно и практически невинно. Сынмину очень хочется, чтобы Чонсу углубил поцелуй, юркнул обжигающим языком ему в рот и вылизал так, чтобы подогнулись колени, но колени у Сынмина уже гнутся, а Чонсу все еще держит свой язык при себе. Тогда Сынмин решается — горячо выдохнув ему в губы и крепко зажмурившись, высовывает собственный язык и проходится им по сладковатой коже впереди. Он клянется, что чувствует, как Чонсу ухмыляется. Слышит, как тот смеется над этим жестом. Еще бы. Сынмин ведь не умеет говорить. Сынмин умеет изъясняться только по-собачьи. — Щеночек хочет поцелуй с языком? — спрашивает Чонсу с издевкой. Сынмин в ответ лишь согласно мычит, поджав губы, и тихо ахает, когда Чонсу кладет руки ему на бедра, тянет на себя и в итоге усаживается на кровать вместе с ним. Сынмин хватается за его плечи и ерзает у него на коленях, пытаясь не слишком сильно выдавать себя и свое возбуждение. Однако он все равно до боли очевиден, и возбуждение его уже тоже — до боли. Сынмин наклоняется и вновь примыкает к губам Чонсу. Он не может сдержаться: слишком долго отказывал себе в удовольствии почувствовать чужие руки, сжимающиеся на талии, проскальзывающие под одежду и пускающие мурашки бежать вниз по спине; слишком долго отказывал себе в удовольствии почувствовать чужой язык, горячий и мокрый, уверенно толкающийся в нёбо. Сынмин слишком долго отказывал себе в удовольствии потрахаться с кем-то не по переписке или по звонку, поэтому сейчас несдержанно стонет, теряясь в удовольствии, и подается бедрами вперед. Он хнычет, повторяя движения и потираясь о Чонсу, пока тот не падает спиной на кровать, утягивая следом и его. Сынмин упирается руками в матрас по обе стороны от его головы и подвисает, рассматривая его лицо. Он не против кончить как можно скорее, зажмурившись до белых пятен перед глазами, но сейчас отчего-то медлит, сталкиваясь с Чонсу взглядами. Ладонь Чонсу пропадает с поясницы и оказывается на щеке. Чонсу чешет его за ухом, будто вознаграждая за что-то, и Сынмин прикрывает глаза, вдруг ощущая, как от этого странного жеста у него слабеют руки. — Такой хорошенький, — говорит Чонсу, почесывая теперь под подбородком. — Хотел спросить еще днем. Давно перекрасился? Сынмин не сразу понимает, что Чонсу ждет от него ответа. Его вопрос кажется до жути странным и неуместным для того положения, в котором они сейчас находятся, но Сынмин вздыхает и собирается с силами, открывая глаза. Разморенный лаской, он не хочет ни говорить, ни прикладывать усилия, чтобы удержаться на дрожащих руках и не упасть на Чонсу плашмя. — В воскресенье, — слабым шепотом отвечает он. — И даже не сказал мне, — цыкает Чонсу и несильно хлопает его по щеке. Сынмин не чувствует даже легкой боли, но от самого факта его уже ведет и он крепко жмурится. — Плохой щенок, — низким голосом говорит Чонсу, и Сынмин скулит в плотно сжатые губы; узел внизу живота с каждым новым словом закручивается только сильнее. — В следующий раз имей в виду, что я хочу знать о тебе все. Сынмин кивает, зная, что Чонсу всегда рад оказаться под жестокой фото-бомбардировкой. Он знает, что Чонсу хочет видеть его лицо, его повседневную жизнь, а не только красный, сочащийся предэякулятом член и задницу, растягивающуюся вокруг немаленькой игрушки, которую Сынмин купил по его же просьбе и только ради него. До этого ему вполне хватало пальцев, но Чонсу воспитал его жадным. С каждым днем представлять на месте тонких костяшек толстый, длинный член с ужасных фотографий было все сложнее и сложнее. — Хорошо, но у меня к тебе точно такая же просьба, — наконец отзывается Сынмин и жмурится еще сильнее, когда Чонсу пальцем проскальзывает под ошейник сзади и тянет его, заставляя впиваться в горло. — Пожалуйста, — хрипит он, подаваясь назад, чтобы полоска кожи не слишком сильно перекрывала ему кислород. Он почти полностью садится на бедрах Чонсу в попытке убежать от удушья и самыми кончиками пальцев касается чужой груди, сокрытой за мягкой тканью. Сынмин не боится, что Чонсу его придушит. Сынмин боится, что Чонсу заставит его кончить прямо в штаны. Руки Чонсу снова оказываются на талии, мягко придерживая. Сынмин вздыхает почти с облегчением; мешает ему лишь натянувшаяся ткань, до боли впивающаяся в стояк. — Что… что мне сделать? — спрашивает он. Собственный голос кажется слишком тихим и слишком высоким. Еще секунда — и он сорвется на стоны. — А чего ты хочешь? Сынмин сбит с толку таким вопросом. Это похоже на поведение Чонсу в самом начале — осторожное, пытающееся выведать его границы и склоняющееся к поиску слабых точек. Но это совсем не похоже на поведение Чонсу вчера или неделю назад — когда он ничего не спрашивает, лишь пишет и шепчет в трубку разные грязные вещи. Чего он хочет? Сынмин не привык задаваться этим вопросом в таком контексте. Он хочет, чтобы ему сделали приятно, — только и всего. Не важно как: трахнут быстро и размашисто, медленно и тягуче, будут менять темп, каждый раз доводя до предела, или и вовсе позволят ему самому оказаться внутри горячего тела. Сынмину не важно, как ему сделают приятно: ему нравится и грубо, и нежно; ему нравится и сверху, и снизу. Он готов принять все, что ему предложат. Он готов сделать многое, лишь бы ему предложили хоть что-нибудь. Ему нравится, когда ему не оставляют выбора и лишь ставят перед фактом. Ему нравится быть услужливым и безотказным. Он с радостью возьмет все, что ему дадут, поэтому сейчас он мнется, совсем не в силах выскрести мысли из черепушки и собрать их в нечто, похожее на желание. Он хочет всего и сразу, но определенно не хочет, чтобы сценарий сегодняшнего вечера зависел только от него одного. В конце концов, это Чонсу приехал через всю страну сюда, к нему. Да, он здесь не только из-за Сынмина, но еще и из-за своего прослушивания, но он проделал долгий путь, чтобы сейчас оказаться с ним в одной постели. Да и сделанные им подарки… Ошейник вдруг ярко ощущается на шее, напоминая о себе, а взгляд невольно падает на цветы, которые Сынмин поставил на подоконник. Чонсу уже сделал для него так много, поэтому он должен решать, что ему сделать с Сынмином или что Сынмин сделает с ним. — Я хочу быть послушным для тебя, — в итоге шепчет Сынмин. — Я хочу, чтобы ты сказал, чего хочешь ты, и мы исполнили твои желания вместе. Большие пальцы Чонсу с нажимом проходятся по чувствительным бокам, вынуждая Сынмина затаить дыхание. Теперь он ждет следующего шага, внимательно наблюдая за Чонсу, который хмурится, дует пухлые губы и точно перебирает в голове самые разные варианты окончания сегодняшнего вечера. Сынмин охотно согласится на любой из них, который покажется Чонсу самым привлекательным. — Я хочу, — низким голосом начинает Чонсу, — чтобы ты сходил со мной на выставку. Сынмин замирает, приоткрыв рот. — Что?.. — только и может спросить он. — Медиаискусство Кандинского, — продолжает Чонсу абсолютно спокойно и размеренно, в то время как его руки все еще лежат у Сынмина на талии и никак не вяжутся со словами, которые он говорит. — Я имел в виду… — хрипло произносит Сынмин и опускает взгляд вниз, где под тканью джинсов весьма однозначно виднеются очертания твердого члена. — Щеночек, твоя проблема, что ты не уточняешь свои запросы. — Губы Чонсу трогает хитрая ухмылка. — Если ты хочешь быть послушным, тебе лучше согласиться. — Но… не сейчас же мы пойдем на эту выставку? — загнанно спрашивает Сынмин, стараясь собрать остатки здравомыслия. — Разве ты не хочешь сейчас заняться чем-то другим? Он, сражаясь с диким чувством стыда, вслепую тянется к чужой промежности и собирается положить туда ладонь, сжав член сквозь одежду, но Чонсу перехватывает его за запястье и мягко отстраняет руку от себя быстрее, чем он успевает это сделать. — Ты свободен завтра утром? — осторожно задает он вопрос, приподнимаясь на локтях и вновь оказываясь к Сынмину лицом к лицу. — Только давай сходим, если ты правда этого хочешь, а не просто потому, что я так сказал, окей? Я прозвучал как манипулятор, но я правда хочу оставить право выбора за тобой. Просто подумал, что на этой выставке соединяются живопись и музыка, а это вещи, которые нравятся нам двоим, так что… — Подожди. Сынмин, насупившись, отчаянно пытается игнорировать болезненное возбуждение и думать о чем-то кроме чужих пальцев, сжимающихся на его талии. Он вцепляется в кофту на груди Чонсу и безбожно мнет ее, будто бы она может подарить ему чистый рассудок прямо сейчас. Ебаный, блять, рот. — Ты зовешь меня на свидание? — спрашивает Сынмин, хмурясь пуще прежнего. — На прогулку с хозяином, — поправляет Чонсу, легко улыбаясь. Сынмин замирает, с удивлением смотря на него, а в голове услужливо всплывают воспоминания. Он думает: а что, если?.. А что, если это и вправду никакое не свидание, а одна из тех странных штук, которые они когда-то обсуждали? Про прогулки речь точно заходила, но Сынмин не помнит, кто из них подумал, что собак вообще-то нужно выгуливать. Еще пару минут назад Сынмин смирился с тем, что готов ко всему, что захочет сделать Чонсу, но сейчас он четко осознает, что не имеет никакого желания выходить на улицу обнаженным и идти в ногах у своего хозяина, пока тот держит его на поводке. Это просто… слишком. Это наверняка нарушает какой-нибудь закон — если не административный, то прописанный где-то на подкорке сознания Сынмина. Это то, чего он боялся, — что Чонсу ждет от него какой-то кинковой вещи, о которой было неплохо говорить и фантазировать, но которую лучше никогда не претворять в жизнь. Сынмин не готов. Брови Чонсу изгибаются и словно бы дают Сынмину хлесткую пощечину. На его лице он видит немой вопрос: «Ты что, струсил?» — Я… — неуверенно начинает Сынмин, прокашлявшись. — Извини, — перебивает его Чонсу. — Оно уже как-то само собой получается. Да, я зову тебя на свидание. И был бы очень рад, если бы ты согласился. — Завтра утром? — переспрашивает Сынмин. Чонсу осторожно кивает в ответ. — Окей, но… это было немного неожиданно. Ты умеешь выбирать момент. Сынмин протяжно выдыхает, кажется, весь воздух из легких и ерзает на своем месте. Он все еще возбужден — может быть, не так сильно, как минуту назад, но все еще достаточно, чтобы это причиняло боль. — Так… мы продолжим? — Конечно. Прости, что заставил ждать. Над тобой очень весело издеваться. Сынмин дует губы и сводит брови на переносице, за что Чонсу вновь ласково треплет его по щеке. — Ну же, не обижайся, — говорит он. — Хороший щенок должен быть рад, что забавляет своего хозяина, не так ли? — Гав… Сынмин пристыженно опускает взгляд на свои руки, все еще хватающиеся за трикотаж чужой кофты, и двигает бедрами. Трение ощущается хорошо, и он жмурится, закусывая нижнюю губу и повторяя движение снова. Он хочет сказать что-то очень глупое и очевидное, но «Я хочу тебя» так и не срывается с губ. — Оди, — хрипловато произносит Чонсу. От его голоса Сынмину только хуже. Может быть, Чонсу и впрямь приручил его, как какую-то собаку Павлова, привыкшую после каждого такого обращения получать яркие оргазмы, и сейчас, собственно, к этому же и стремится. — Щеночек, — вновь зовет его Чонсу, перекладывая руки на его щеки. Сынмин скулит, снова толкается вперед и нехотя открывает застеленные пеленой возбуждения глаза. Ресницы слипаются — видимо, он плачет. Сынмин правда не ощущает влаги на своих щеках там, где подушечки пальцев Чонсу осторожно гладят его. Он ощущает влагу только на своем нижнем белье, отчего оно прилипает к телу и заставляет чувствовать себя ужасно грязным. Он течет сильнее, чем на том видео, где проталкивает в себя два пальца и раз за разом давит на простату. А Чонсу еще даже ничего не сделал. Сынмин подается вперед, смазанно целует Чонсу в губы и, выпутываясь из плена его ладоней, оставляет мокрые поцелуи на шее, продолжая двигать бедрами. Ему лучше остановиться — иначе кончит, как школьник, так и не сняв с себя штаны. Ему нужно много, чтобы подвести себя к разрядке. Нужно оттягивать крайнюю плоть, нужно большим пальцем проходиться по раскрасневшейся головке, нужно гладить себя по груди, нужно щипать за соски, нужно насаживаться на игрушку до самого конца. Ему нужно много, но рядом с Чонсу он готов спустить себе в белье от одного лишь мучительно-сладкого ощущения горячих рук на своем теле — может быть, даже в не самых чувствительных местах. Звук тяжелого дыхания Чонсу льется Сынмину прямо в горящее ухо и заставляет не останавливаться, продолжая целовать крепкую шею, оставлять на ней засосы и впиваться в нее зубами, после бережно зализывая собственные укусы. — Чонсу-я, — шепотом зовет Сынмин. — Пожалуйста… Он вслепую пытается расстегнуть пуговицы на кофте и недовольно стонет, когда пробирается под нее руками и сталкивается с мягкой хлопковой тканью, а не с горячей кожей. Он не слепой, он видел торчащий ворот футболки, но это не мешает ему мечтать прикоснуться к Чонсу как можно скорее. И он прикасается — комкает несчастную футболку, задирает ее наверх и наконец дотрагивается до живота, который поджимается сразу же, как только ладонь Сынмина ложится на него напрямую, без преград в виде одежды. Сынмин гладит кожу, покрывающуюся мурашками, и наслаждается обжигающим дыханием, продолжая оставлять красные отметки. Он даже на мгновение забывает о собственном ноющем возбуждении, но оно ярко напоминает о себе, когда он случайно задевает свой стояк рукой, опуская ее вниз и кладя на пах Чонсу. Сынмин в шаге от того, чтобы надавить чуть сильнее, сжать чужой член и услышать низкий стон, но Чонсу хватает его за запястье и отдергивает от себя. Сынмин останавливается и выпрямляется в спине, чтобы заглянуть Чонсу в глаза и увидеть в них ответ на вопрос, возникающий в голове, обжигающий горло и язык, но не вырывающийся наружу. Пальцы на руке сцепляются с силой, почти болезненно, и не отпускают. Взгляд Чонсу тяжелый, темный и так же крепко сжимающий прямо под горлом. Сынмин сделал что-то не так?.. Чонсу выглядит недовольным и разочарованным, словно Сынмин в чем-то провинился, и сейчас он ударит его, как и обещал, — без предупреждения и в полную силу, пока чувства в груди не смягчились из-за глядящих на него щенячьих глаз. Или, может быть, наказание в том, что Сынмин не может коснуться Чонсу там? Может быть, сейчас Чонсу достанет свой ремень из шлевок и стянет им руки Сынмина за спиной, чтобы он наверняка не смог дотронуться до него? Поставит на колени, заставит уткнуться лицом в кровать, снимет джинсы с бельем и?.. А за что Чонсу должен его наказать? Да, в общем-то, и не важно. Сынмин с радостью примет это наказание, даже если у Чонсу нет никаких причин осуществлять его. Потому что для Сынмина это равносильно награде, тихому и довольному «Хороший мальчик» на ухо, и от него точно так же закатываются глаза и дрожат колени. — Оди, — серьезным тоном произносит Чонсу. — Ты торопишься. — Тороплюсь? — Я давал разрешение слюнявить себя? Ведешь себя как глупый пес. Разве хозяин тебя так воспитывал? — Но… — слабо начинает Сынмин. — Я… пожалуйста… Чонсу тяжело вздыхает и качает головой, наконец расслабляя хватку вокруг запястья. Вскоре после на его припухшим от поцелуев рте расцветает хитрая, неровная ухмылка, и Сынмин громко сглатывает и облизывает губы, вздрагивая от внезапно уколовшего его возбуждения. В груди все на секунду замирает, а потом стучит вдвое сильнее и быстрее, чем раньше. Конечности пробивает легкой дрожью, но он старательно игнорирует это, упираясь ладонями в колени Чонсу чуть позади себя и надеясь не перевернуться и не упасть, сломав себе шею. Он выгибает спину, и Чонсу кладет руки на облаченные в джинсы бедра, хватка в этот раз настолько невесомая, что почти не ощущается. Он мягко поглаживает, задирает полы свитера, мимолетно касается обнаженной кожи на талии, прежде чем избавиться от вещи и приняться расстегивать пуговицы рубашки. Он быстро расправляется и с ней, отправляя ее на пол, а после легко хлопает по бедру. — Достань все, что нам нужно, — говорит он. — Щеночек ведь не хочет, чтобы ему было больно из-за сухих пальцев хозяина? Чонсу призывно выгибает бровь, и тихое «Блять» вырывается у Сынмина помимо воли. Ему думается, что Чонсу может хоть трахнуть его на сухую — лишь бы оставался в этом расположении духа, лишь бы продолжал говорить все эти вещи, лишь бы сохранял ухмылку на лице. Такого Чонсу хочется слушаться беспрекословно и позволять ему делать все, чего он сам захочет. Сынмин соскальзывает с места, становится на колени, чтобы достать небольшую коробочку из-под кровати. Когда-то в ней он носил швейные принадлежности на пары в колледж, но теперь они раскиданы по углам в шкафах, а коробка занята другими вещами. Более интересными. Не открывая коробку, он всучает ее Чонсу и запрыгивает на кровать, ложась на спину и пряча горящее лицо за ладонями. Раздается щелчок замка, и щеки вспыхивают с новой силой, заставляя Сынмина стиснуть бедра и сдавленно промычать. Стыд обостряет возбуждение, а Чонсу, рассматривающий тюбик смазки и крайне скромную коллекцию игрушек, обостряет стыд. Зависимость кажется очевидной. Сынмин не чувствует тепло тела Чонсу, потому что сам горит намного сильнее, чем он, но зато чувствует, как двигается скрипучий матрас под чужим весом и как длинных пальцев касаются губы. Чонсу осторожно целует его руки, но Сынмин так и не убирает их от лица, слишком смущенный. Прерывистое дыхание касается уха. Сынмин снова вздрагивает и забывает дышать. — Нужно порадовать тебя чем-нибудь новым, да? — спрашивает Чонсу. Его голос настолько тяжелый, что Сынмин клянется: он вжимает его в кровать. — Я закажу что-нибудь на твой адрес. Или вручу лично, если останусь здесь. Легкие поцелуи скатываются от уха к основанию шеи. Потревоженный металлический адресник тихо шумит, когда Сынмин все же убирает руки и вцепляется ими в волосы Чонсу, притягивая его к себе и целуя. Язык, сплетающийся с его собственным, отвлекает и расслабляет. В поднятых кверху руках медленно заканчивается сила, и они падают на постель, тут же с треском сжимая покрывало в ответ на легшую на твердый член ладонь. Сынмин мычит в поцелуй, но Чонсу быстро разрывает его, не позволяя глушить звуки, — и тогда Сынмин стонет, высоко и загнанно, жмурясь до пляшущих перед глазами пятен. Чонсу наконец стаскивает с Сынмина джинсы с бельем. Холод комнаты окутывает чувствительную кожу, но это ощущение — почти как условный рефлекс. Совсем скоро Сынмин задохнется в удовольствии. Хлопает крышка тюбика со смазкой — этот звук в тишине комнаты, нарушаемой только тяжелым дыханием, он идентифицирует безошибочно. Второй сигнал — и Сынмин чувствует, как горячий преякулят вытекает на живот. Он думает, что и лубрикант, наверное, не понадобится, потому что он и так до невозможного мокрый, ладонь и так будет скользить с хлюпающими звуками по стволу. А если потереть уздечку, то Сынмин и вовсе взорвется и потечет неисправным краном. Холодные пальцы оборачиваются вокруг члена, заставляя сильнее вжаться головой в мягкий матрас. Сынмин стискивает зубы на нижней губе и скулит, толкаясь в кулак Чонсу. Второй рукой Чонсу держит его за бедро и останавливает от самовольничества, не позволяя ускориться и надрачивая мучительно медленно. Сынмину нравится по-разному, но природное желание побыстрее кончить заставляет его нетерпеливо двигать тазом. Он слышит, как цыкает Чонсу в ответ на его скомканные попытки. — Щеночек хочет чего-то большего? — забавляясь, спрашивает он. — Да, пожалуйста, — тонко скулит Сынмин. В моменте он отчего-то думает, что Чонсу, вероятно, ускорит движения и подведет его опасно близко к разрядке, но такая желанная рука пропадает, стоит только словам сорваться с искусанных губ. Снова шумит тюбик лубриканта, хотя Сынмин уверен, что ладонь Чонсу все еще вся обляпана гелем, перемешанным с естественной смазкой. Кровать поскрипывает под его коленями, а затем пальцы, оставляя за собой холодную дорожку, скользят ниже по мошонке и касаются входа. Кружат, несильно надавливают, пока Чонсу вопросительно мычит и — наверняка — выгибает бровь. Сынмин бешено кивает на его немой вопрос, и тогда один палец, наконец, толкается внутрь. Господи. Он трахал себя пальцами буквально сегодня утром, в душе, но мягкие поглаживания стенок изнутри сейчас выбивают из него весь воздух и посылают дрожь по конечностям. Пальцы Чонсу ощущаются волшебными хотя бы потому, что они не его собственные, и Сынмин может с громким шлепком уронить обе ладони себе на лицо и громко в них простонать, шире раздвигая ноги и чуть выгибаясь в пояснице. Добавляя второй палец, Чонсу словно бы пытается отвлечь его от легкого жжения и разбрасывает поцелуи по внутренней части бедер. Сынмину к черту не сдалось такое отвлечение, он наслаждается каждой секундой и без того, а влажные касания пухлых губ сводят с ума его еще сильнее. Он теряет рассудок, пока Чонсу ловко справляется со своей задачей и давит на чувствительную точку даже в не самой удачной для массажа позе, отчего пальцы на ногах поджимаются, а горло неконтролируемо обжигают хриплые стоны. Когда в тугую дырочку с хлюпом смазки проталкивается третий палец, Чонсу, не стесняясь, перемещает рот на струящийся предэякулятом член. Сынмин едва не вскрикивает от того, как он оборачивает губы вокруг красной головки и пропускает ствол в жаркое нутро, втягивает щеки, обводит языком вены и параллельно с тем не забывает размеренно двигать рукой и дразнить разбухшую простату. В глаза ударяют искры, и в следующую секунду соленые капли уже катятся по вискам и теряются в постельном белье. — Блять, Чонсу, Чонсу, Чонсу, — он просто скулит, вцепляясь в его волосы и трясясь всем телом, но отчаянно пытаясь не то трахнуть его глотку, не то поглубже насадиться на пальцы. В ответ хватка на бедрах возобновляется, пробирая прямо до костей, не оставляя иного выбора кроме как оставаться в чертовом покое и не рыпаться, а затем Чонсу и вовсе пускает в ход зубы, слегка прикусывая чувствительную плоть. Резкая, жгучая боль внезапно пронзает его, вырывая громкий крик из груди. — Чонсу…! — Голос ломается, превращаясь в жалкий скулеж, а все тело дергается, пытаясь уйти от острой эмали, что превратила его в желеподобное месиво. Больно, пиздецки больно, но в то же время хорошо до сладкого головокружения, которое усиливается с каждым стуком сердца, с каждым новым эхо укуса, что наперебой пускает по всей длине и жгучие, и ледяные волны. — Ах… черт, пожалуйста… Чонсу, я… Он даже не понимает, о чем просит. Все мысли растворяются, оборачиваясь не более чем разрозненными обрывками и белым шумом, и он может лишь крепче сжимать пальцы в волосах Чонсу. Когда он осмеливается опустить взгляд, его встречает дьявольский изгиб губ, все еще плотно обхватывающих его член. О боже, Чонсу точно знал, что делает, что отправляет Сынмин прямиком в ад одним-единственным движением челюсти. — Хорошие мальчики так себя не ведут, когда их балуют, — говорит он, отрываясь на секунду. Прозрачная ниточка соединяет его рот с членом Сынмина, и ему хочется плакать навзрыд и умолять всеми синонимами к «прошу», которые он только знает, а вздохи в ту же секунду разбиваются на хрупкие звуки, словно он просто забывает, как пользоваться легкими. — Чонсу… — Не забывай, как ты должен обращаться к хозяину. — Я… прости… простите, хозяин. Я не хотел… я забыл… Простите, мне очень жаль… Чонсу задумчиво мычит, оттягивая момент, когда он вернется к начатому, и заставляя глаза слезиться все сильнее. Наконец, он опускает голову, разрывая зрительный контакт, и вновь вбирает член в рот, принимается неспешно покачиваться и ласкать языком щель уретры. Вместе с тем он проталкивает в расслабившуюся дырочку, кажется, мизинец, и теперь его рука входит вместе с костяшками, останавливаясь только на месте стыка большого пальца с ладонью. Черт, а она намного шире, чем кажется на вид. Может, и член его тоже намного больше, чем Сынмин представлял? Он так его хочет. Чонсу уже подводит его к краю, искусно издеваясь и над простатой, и над членом, находя такие способы стимуляции, от которых моментально слабеет все тело и подрагивает живот. Он размашисто трахает его пальцами, вытягивая их почти полностью и с хлюпами загоняя обратно, каждый раз неизменно превращая всю кожу в скопление мурашек, а язык… Сынмин сходит от него с ума, задыхается. Так сосать — это талант похлеще пианино, и на его освоение, должно быть, уйдет не меньше семи лет. — Кончить… х-хочу кончить… — тихо всхлипывает он, когда глаза непроизвольно закатываются от удовольствия. Он хочет быть хорошим и послушным, он хочет получить разрешение, прежде чем безграциозно спускать своему хозяину в рот, но Чонсу, как назло, не подает ни единого знака, полностью поглощенный своим занятием. Он не останавливается, даже ухом не ведет, и на секунду Сынмину думается, что он его просто не услышал, но у него нет ни сил, ни времени повторять просьбу. Его бедра уже бесконтрольно трясутся, и он пытается стиснуть их вместе, загоняя голову Чонсу в ловушку, а затем, наконец, кончая. Он продолжает дрожать и всхлипывать, когда Чонсу вынимает пальцы из его задницы, хватается за колени и разводит ноги, высвобождается, чтобы упереться рукой в матрас рядом с его шеей и нависнуть сверху, пригвождая тяжелым взглядом. Сухие губы Сынмина приоткрыты, выпуская хриплые вздохи, но Чонсу нажимом пальцев на щеки заставляет разомкнуть их еще шире, прежде чем сплюнуть ему точно в рот. Сынмин глотает собственную сперму без задней мысли, даже не зацикливаясь на том, как она горчит или как неприятно ощущается пересохшее от стонов горло. Разум затуманен настолько, что он не может пошевелить и пальцем — только смотреть из-за слипающихся ресниц, как Чонсу улыбается, вознаграждая его за отличное поведение парой несильных хлопков по щеке. — Хороший мальчик, — говорит он. — Хочешь еще? — Да… — Не слышу. — Да, пожалуйста, хозяин, вытрахайте из меня все оставшиеся мозги и используйте как свою игрушку… — Молодец. На этот раз он опускает руку к опустошенному члену, уже потихоньку вновь наливающемуся кровью, и проводит по длине кулаком вверх-вниз пару раз, заставляя зажмуриться и неслышно проскулить. Затем Чонсу встает с кровати, вероятно, чтобы стащить с себя дурацкие джинсы, и приказывает: — Раскрой себя для хозяина. Сынмин, функционирующий на одной-единственной клетке мозга, едва справляется с тем, чтобы юркнуть ладонями под мягкую плоть ягодиц и развести их в стороны, обнажая растянутую дырку. Он чувствует, что она уже не смыкается полностью, все еще ужасно свободная после четырех пальцев, жаждущая быть заполненной как можно скорее. Господи, ну неужели его наконец-то оттрахает живой, горячий член, а не резиновая игрушка? Сынмин уже умирает от предвкушения, и от одной только мысли собственный член, прижатый к впалому животу, дергается. Как раз тогда, когда рука Чонсу тянется к поясу и Сынмин облизывает губы, не отводя взгляда от его промежности, раздается звонок в дверь. — Черт, это, наверное, доставка, — цыкает Чонсу. — Лежи так. Я открою. Сынмин чуть не задыхается от обиды, когда он разворачивается и уходит к входной двери. Он поджимает губы и остро ощущает само собой формирующуюся складку между бровями, когда дыхание снова оборачивается тихим скулежом. Однако он должен слушаться, держать дырочку на готове и не думать, что его квартира настолько маленькая, что вполне возможно, что с порога из-за спины Чонсу прекрасно видно распластанную на простынях тушку. Здесь и так все пахнет сексом, а у Чонсу и руки, и щеки, и челюсть — все в грязной смеси лубриканта, естественной смазки и спермы, и… Из кончика члена в пупок медленно вытекает полупрозрачная лужица, пока Чонсу своим жизнерадостным голосом говорит «Здравствуйте», «Спасибо» и «До свидания», как будто еще минуту назад его кулак не был в чужой заднице, а эта самая задница сейчас не умирает от незаполненности. Дверь закрывается, и Чонсу возвращается, шурша пластиковым пакетом. Он отбрасывает его на стойку, отделяющую комнату от кухонной зоны, не слишком аккуратный. Очевидно, тоже не шибко заботится о еде, когда есть проблема понасущнее, которая тяжело подпирает его джинсы и образует на них заметную выпуклость. Сынмин до скрежета зубов хочет почувствовать ее в себе, но не знает, что еще сделать, чтобы поторопить Чонсу, если он и так уже выложил себя на блюдечко и только и ждет, чтобы им полакомились. — Кажется, он тебя заметил, — как бы невзначай роняет Чонсу, подходя к кровати и попутно скидывая с себя кофту. — Так глаза смешно бегали. — П-правда? — Сынмин поднимает на него глаза, одновременно пристыженный и возбужденный. — Как… неловко вышло… Чонсу усмехается себе под нос, вынимая ремень из шлевок, и все кажется, что он добавит что-нибудь вроде «Такую растраханную дырку будет видно даже с Юпитера», но это так и остается исключительно у Сынмина в голове. Он не знает, радоваться этому или грустить от недостатка внимания. — Не расслабляйся, — вдруг замечает Чонсу. — У тебя сейчас ровно одна задача, так выполняй ее как следует. Сынмин мямлит скомканное «Прости», вновь пошире разводя колени, которые уже успели столкнуться друг с другом, и ягодицы, и с замиранием сердца наблюдает, как Чонсу, наконец, стаскивает с себя штаны. При виде его члена слюна набегает сама собой, а смотреть, как он медленно раскатывает по нему резинку и распределяет смазку, — та еще пытка. Сынмин едва ли не поднимает таз на уровень его глаз, лишь бы он заметил, в каком плачевном состоянии находится его песик. — Какой нетерпеливый. — Пожалуйста… Меж его зубов вылетает удовлетворенный смешок, и Чонсу перехватывает левую ногу Сынмина под коленом и параллельно направляет себя в прекрасно раскрытую дырочку. Стоит только крупной головке погрузиться внутрь, как он берется и за правую ногу, толкая обе вперед до тех пор, пока они не соприкоснутся с плечами. Он буквально сгибает Сынмина пополам и одним плавным движением вгоняет свой огромный член по самое основание, а Сынмин давится воздухом и пищит, жмурясь и откидывая голову назад. — Самый большой член, который во мне когда-либо был, клянусь, — шепчет он, пока руки сами собой соскальзывают с ягодиц к дрожащим бедрам. Чонсу и в одиночку прекрасно справляется с тем, чтобы удерживать их на месте; Сынмин, скорее, делает это ради того, чтобы ухватиться за что-нибудь равнозначно дрожащими руками. — Польщен. Чонсу не может перестать посмеиваться над ним, даже когда он по самые яйца в его тесной заднице. Что за наглец. Сынмин не в силах на него злиться, потому что его отношение и его хриплый смех заводят только сильнее, а его член, когда он чуть вытягивает его и вталкивает обратно, проезжается по простате, которая словно горит. Наверное, от перевозбуждения или, быть может, от позы, но в любом случае от ощущений Сынмин сжимается вокруг Чонсу плотнее, заставляя его тихо рычать и повторять движения. Сначала он действует относительно медленно и осторожно, возможно, боясь разорвать его на части, но вскоре переходит на более быстрый и резкий темп, каждый толчок которого отдается пошлым хлюпаньем по комнате. Сынмин закатывает глаза, выпуская наружу высокий стон, ни на секунду не переставая трястись, и в какой-то момент его кишки стягивает так сильно, что он больше не может сдерживаться. Тонкая струйка ложится на его грудь, пачкает даже уголок губ, и он в шоке глотает воздух и округляет глаза, смаргивая с них пелену и смотря вниз. Черт, что Чонсу только что с ним сделал? Это повторяется со следующим толчком: несколько прозрачных капель вырываются из твердого члена и окропляют кожу, Сынмин видит их своими собственными глазами. Он не понимает, что это такое и что с ним не так, почему он вдруг так нещадно писается посреди процесса. Щеки алеют, но стыд приносит только больше удовольствия вдобавок к абсолютной эйфории, которая сопровождает каждый, даже самый маленький выброс. — Щеночек — такая грязнуля, — комментирует Чонсу промеж тяжелого дыхания, будто он сам образец чистоты, будто не он использовал половину тюбика смазки, что продолжает хлюпать и холодить бедра. Сынмин знает наверняка, что ему по душе такой ужасный беспорядок, что он лишь заставляет Чонсу ускоряться, трахать его с большей жадностью и силой, но все равно невпопад пытается извиниться. — И… изви… ни… — вышкрябывает он из горла, загоняя ногти в плоть собственных ляшек и нисколько не жалея в самом деле. Напротив, он жмурится и позволяет себе освободиться от всего, что только его сковывает, и изливаться сильнее, марая себя, Чонсу и всю кровать целиком. С каждой каплей из тела уходит сила, пока он не превращается в бескостную куклу. Он даже задумывается, не кончил ли уже, потому что все на это очень похоже и он еле выдерживает предоргазменный гон Чонсу. Его движения вдруг становятся такими отчаянными, что почти причиняют боль, но Сынмин не возражает и с радостью дожидается момента, когда он (тоже?) кончает, заполняя его и давя гортанный стон в шее. Сынмин морщится, когда Чонсу достает из него член и проводит ладонью по мокрому животу, собирая маленькие лужицы. Он смотрит на него с обожанием, будто он какая-то чертова картина эпохи Возрождения, и Сынмин тает под его взглядом, находя в себе ровно столько энергии, чтобы потянуться к его плечам и притянуть к себе в объятья. — Было очень классно, но, думаю, теперь мне нужно немного вздремнуть, — шепчет он. — Десять минуточек. Можно? — Конечно можно, щеночек, — отвечает Чонсу, перекатывая их обоих на бок и почесывая его за ухом. — Ты так хорошо себя вел. Наутро Сынмину кажется, что ему снился очень длинный и очень приятный сон. Он разлепляет веки, видит серый потолок своей несчастной студии, потом нерасторопно переворачивается на бок, попутно недовольно поскуливая, и вдруг сталкивается с Чонсу лицом к лицу. Тот лежит в считанных сантиметрах от него, едва ли не пуская слюни в подушку с цветочным узором. Его пухлый рот приоткрыт, выпуская тихие похрапывания и гоняя тонкую прядку двухцветных волос вверх-вниз, но Сынмину думается, что он невероятно красивый даже так, когда очевидно не прикладывает к этому совершенно никаких усилий. Хочется прикоснуться к его манящим розовым губам, утянуть его в ленивый поцелуй, перекинуть через его плотные бедра ногу… Стоп. Так прошедший день Сынмину не приснился? Чонсу и правда здесь, в Сеуле, прямо в его кровати, а вокруг шеи сейчас, слегка придушивая, сходится подарок, который он привез с собой. Сынмин так и не снял ошейник, проведя в нем остаток вечера и ночь, даже когда в нем уже не было такой острой необходимости, даже когда они с Чонсу уже не занимались сексом, а пытались посмотреть какой-то вполне безобидный сериал от Netflix’а и приканчивали роллы из доставки. Хорошие мальчики ведь так и поступают, верно? Они всегда ходят в ошейнике. Сынмин — хороший мальчик. От долгой носки кожа под этим… аксессуаром уже зудит. Кажется, в водолазки придется залезть надолго: наверняка так о себе дает знать красная полоска ссадины. Досадно, но зато Чонсу будет впечатлен. Быть может, вознаградит за такое беспрекословное послушание себе же во вред. Сынмин вздыхает, заползает указательным пальцем под ошейник и чуть оттягивает его. Лучше не становится. Для этого нужно перевернуться на спину или живот, чтобы кадык не врезался в жесткий материал, но тогда из поля его зрения пропадет Чонсу, а Чонсу такой красивый, как от него вообще можно взгляд отвести по собственной воле? Он все так же спит. Забавно. Сынмин вдруг вспоминает, как он вчера причитал, что не смог взять с собой акустическую гитару, потому что у него чесались руки сыграть что-нибудь для него, хоть он и сам честно признавался, что играет пока погано, только начинает, а вот на пианино — куда лучше. Потом пообещал, что обязательно притащит инструмент в следующий раз. Сынмин на это лишь глупо улыбнулся, придвинулся поближе, положив голову ему на плечо, и, видимо, так и заснул. Сейчас это кажется ему очень забавным, потому что он был свято уверен в том, что с Чонсу их связывает только секс. Чонсу, по-видимому, так не считает. Сынмин бы хотел залезть к нему в голову и понять, что там творится. Узнать, что им двигало, когда он покупал ошейник, что заставило его позвать Сынмина на свидание именно тогда, когда тот сидел у него на коленях, изнывая от возбуждения, а не… буквально в любой другой более подходящий момент. Стоп. Стоп, стоп, стоп. Чонсу позвал его на свидание? Может быть, Сынмин все еще спит? Он тянется рукой к Чонсу и кладет ладонь ему на щеку. Тепло чужой кожи чувствуется отчетливо, а уши облизывает сонное и недовольное мычание. Отсюда вывод: Чонсу в его кровати целиком и полностью реальный. А вот реально ли его приглашение или это лишь фантазия воспаленного сознания? Сынмин не знает, как это проверить. Чонсу вроде звал его на какую-то выставку сегодня утром. Сегодня утром — это во сколько? А сейчас-то вообще который час? Он лениво переворачивается на другой бок и нащупывает телефон, лежащий на полу подле кровати. Обычно он ночует рядом, на соседней подушке, словно в царской ложе, но сегодня бедняжке пришлось посторониться, потому что кровать заняли сразу два тела. Сынмину бы хотелось сказать, что это два разгоряченных тела, но у него начинает мерзнуть нога, лишенная согревающих объятий одеяла, а Чонсу, будто бы читая мысли, ворочается и окончательно стаскивает с него последний кусочек тепла, оставляя греться лишь об одну футболку посреди прохлады квартиры. Сынмин морщится из-за неприятного холодка, пробегающегося по коже, но наконец собирается с силами, чтобы нажать на кнопку блокировки и обжечь глаза ярким свечением экрана в полутьме, созданной плотными рулонными шторами. Обои с ярко-голубым небом, возвышающимся над крышами домов, каждое утро кажутся ему ошибкой, потому что ощущаются точно джеб, метящий по глазным яблокам. Спустя пару секунд зрение фокусируется на цифрах, складывающихся вместе аккурат по середине экрана в «11:42». Почти полдень. Из-за работы Сынмин привык вставать намного раньше, но в выходные может себе позволить проваляться в кровати до обеда. Сегодня — как раз его выходной. Однако… еще сегодня они с Чонсу должны были идти куда-то утром, а утро уже почти закончилось. Сынмин вчера совершенно не позаботился о том, чтобы поинтересоваться, где и во сколько проходит эта выставка, чтобы завести будильник и все успеть. Черт, а если у Чонсу заранее купленные билеты? Сынмин недовольно стонет, выпуская телефон из рук, и переворачивается обратно. Он пробирается под одеяло ко все еще мирно сопящему Чонсу, прижимается к нему и долго не решается сделать что-либо еще. Кажется, что холодные руки, вдруг сталкивающиеся с горячей кожей, должны разбудить его без слов, но он продолжает спать, лишь чуть-чуть нахмурив осветленные брови. Сынмин не умеет будить людей, сколько бы ни пытался научиться. Он едва управляется с Юной, когда та приходит к нему на ночевки и будто специально строит из себя недоступную, напялив на глаза плотную повязку и заткнув уши берушами. Чонсу сейчас, конечно, и без повязки, и без берушей, но Сынмин все равно не знает, как его разбудить и сообщить прискорбные новости о том, что они все проебали. Тяжело вздохнув, он опасливо кладет ладонь, уже успевшую согреться, ему на щеку, мягко поглаживая и наблюдая за тем, как густые брови вновь стремятся друг к другу. — Чонсу-я… — осторожно зовет он. В ответ раздается только неразборчивое мычание, а чужие глаза так и не открываются. Сынмин обиженно дует губы и легко трясет его за плечо, повторяя имя уже чуть громче. Это, кажется, помогает, и Чонсу медленно раскрывает веки. Желание мокро его поцеловать вдруг достигает запредельного значения, когда Сынмин смотрит в его темные глаза. — Что такое, песик? — сонно тянет Чонсу. — Тебя нужно покормить? Вывести на прогулку? Сынмин краснеет лицом, ушами и даже шеей. Он не понимает, как Чонсу — едва-едва проснувшийся Чонсу! — может одновременно выглядеть таким по-домашнему нежным и вдруг тыкать его лицом прямо в обоссанные тапки. Нет-нет, обоссанные тапки в данном случае Сынмину очень даже нравятся, но из-за них он почти забывает, зачем на самом деле будил своего хозяина. Черт… и все-таки это пиздецки странно. Он определенно не найдет слов, чтобы объяснить все это кому-нибудь, даже Юне. — Мы, кажется, проспали, — сдавленно отвечает он, пряча взгляд в вырезе своей футболки, туговато натянутой на широкие плечи Чонсу. — Уже двенадцать. — Куда проспали? Тебе на работу сегодня, что ли? Сынмин замирает, приоткрыв рот, и поднимает глаза на лицо, что выглядит действительно сбитым с толку. — Так мне это все-таки приснилось? — нервно посмеиваясь, спрашивает он. — Что ты позвал меня на свидание? — А, ты об этом. Нет, не приснилось. А что, это так сильно похоже на твой влажный сон, щеночек? — На мой влажный сон будет больше похож секс в душевой кабинке, если ты сейчас встанешь и пойдешь туда со мной. Чонсу выгибает бровь, вполне красноречиво спрашивая его, так чего же он сам все еще лежит в кровати, а Сынмин слабо улыбается и действительно нисколько не торопится вставать, чтобы воплотить хоть часть озвученного плана в жизнь. А план-то так хорошо звучит… хотя у Сынмина, наверное, не хватит энергии, чтобы твердо держаться на ногах, пока его пальцы будут беспомощно скользить по мокрому матовому стеклу. Лучше бы было в кровати, лениво и медленно. Сынмин выпускает воздух из легких и вместо ответа примыкает к губам Чонсу, таки утягивая его в полусонный поцелуй. Рот — это, наверное, его третья самая чувствительная зона, сразу после головки члена и простаты. Возможно, у него есть какая-то фиксация. Потому-то и игрушки в коллекции две, а не одна. Он любит порой держать что-то во рту, вылизывать и толкать в горло, когда он не занят разговорами с Чонсу. Кажется, он все-таки однажды отправил ему видео, где самозабвенно обсасывает резиновый член. Блять… Вообще-то, это все было к тому, что Сынмину нравится целоваться, но ассоциативный ряд вновь увел его не в то русло. Ему нравится чувствовать, как горячий язык хозяйничает у него во рту, нравится, когда он сам толкается в чужое нёбо. Сынмину до мурашек приятен этот мокрый поцелуй, даже если никто из них еще не чистил зубы, и этот поцелуй приводит его к тому, что он снова задыхается в возбуждении. Он нехотя отстраняется и переворачивается на спину. Грудь его вздымается высоко и часто, и он тихо постанывает, жмурясь и понимая, что Чонсу не спешит залезть длинными пальцами под резинку его нижнего белья, вместо этого обнимая за талию и устраивая голову на плече. Эти жесты делают хуже, потому что вот он, Чонсу, совсем рядом, тепло его рук чувствуется сквозь ткань домашней футболки, волосы щекочут шею, а дыхание разгоняется вдоль по груди, как по скоростной трассе. Сынмин довольно близок к тому, чтобы начать умолять, потому что Чонсу совсем рядом, но не делает с ним ничего непристойного, будто он должен делать с ним что-то непристойное, когда рядом. Это же не так, верно? Они… могут просто полежать. Им необязательно трахаться, просто потому что они вместе в одной постели. Мозолистые пальцы касаются подбородка и скользят ниже. Уже от такого простого действия Сынмин покрывается мурашками, пока Чонсу играется с металлической табличкой, на которой выгравировано это причудливое «Оди». — Там написано что-нибудь сзади? — робко спрашивает Сынмин полушепотом. Он вполне может посмотреть и сам, если снимет ошейник с шеи, но отчего-то ему хочется услышать ответ из уст Чонсу. — Конечно, — улыбается, чертила. — Люди же должны знать, кому возвращать глупенького щеночка, если он потеряется. Сынмин сильнее вдавливает затылок в подушку и роняет шаткий полустон. Он бы, блять, никогда в жизни не подумал, что будет заводиться оттого, что кто-то называет его глупым. Ладно, во-первых, не глупым, а глупеньким, что определенно добавляет теплых оттенков во фразу. А во-вторых, не просто кто-то, а Чонсу, лежащий с ним в одной кровати и прижимающийся к его боку. — Так мы пойдем на свидание? — спрашивает он, наконец выпуская из пальцев адресник и легким поглаживанием опуская ладонь Сынмину на грудь. — Или ты уже не хочешь? Сынмин старается максимально отодвинуть возбуждение на второй план и на этот раз размышлять не под его воздействием. Хочет ли он вообще идти на это свидание? Он все еще не ищет отношений. Вроде как. Иногда ему хочется иметь пару, как и все его друзья, ходить на свидания, проводить время со второй половинкой и все такое, но острой потребности в этом он не испытывает. Его удовлетворяют те отношения, которые он сыскал с Чонсу, и он полностью перестал стремиться к чему-то… более возвышенному и романтичному. Стоп… а если Чонсу зовет его на свидание, значит ли это, что он заинтересован в нем и в романтическом плане тоже? Сынмин шумно сглатывает и тянется слегка подрагивающей рукой к руке Чонсу, накрывая ее. — Чонсу-я, — тихо зовет он. — Я тебе нравлюсь? — Что за глупый вопрос? — Чонсу хмурится и вместе с тем переворачивает ладонь, хватаясь ею за руку Сынмина и большим пальцем поглаживая костяшки. — Конечно. — То есть, ты… ты бы хотел, чтобы я был твоим парнем? — Тебе недостаточно быть моей собакой? — наигранно удивляется он и тут же посмеивается. — Я шучу. Да. Думаю, я бы хотел этого. Сынмин приоткрывает рот, глубоко вдыхая, и сильнее цепляется за руку Чонсу. — Когда результаты твоего прослушивания? Чонсу сначала вопросительно мычит, будто не понимая, о чем его спрашивают, но все-таки спокойно отвечает: — Наверное, уже пришли. На пару секунд воцаряется молчание, а потом он резко вскрикивает: — Блять, наверное, они уже пришли! Пружины матраса поскрипывают, когда он резво вскакивает и убегает к оставленному у двери рюкзаку. Сынмин следом садится на кровати, вновь оттягивая пальцами ошейник. Ему уже даже нравится это легкое жжение, что вещь оставляет после себя. Чонсу возвращается, на ходу тыкая в телефон и, видимо, выискивая электронное письмо от компании или что-то в этом роде. Сынмин видит, как он задерживает дыхание, когда делает последний шаг к кровати, становясь прямо напротив. Он еще раз пробегается глазами по экрану, а после переводит взгляд на Сынмина. Сейчас Чонсу сам похож на маленького довольного щенка, и кажется, что за его спиной бешено мечется из стороны в сторону пушистый хвост. Сынмин понимает все без слов, а Чонсу и не стремится сказать ему хоть что-то, вместо этого налетая на него, как скучавший питомец — на хозяина, и вновь прижимая тело к постели. Сынмин смеется, когда он смазанно целует его в челюсть. — Значит, ты останешься тут? — сквозь смех спрашивает он. — Ага, — отвечает Чонсу, отстраняясь. Он упирается руками в матрас по бокам от его головы, мечтательно заглядывая ему в глаза. Сынмин смотрит в ответ, и что-то в его груди переворачивается вверх дном, подступая бурным потоком к горлу. Ему начинает казаться, что он влюблен в Чонсу до беспамятства, в каждую его яркую реакцию и в каждую мягкую черту, в каждое слово и жест. Он знает его в лицо только вторые сутки и никогда не думал, что скажет тому извращенному парню из Интернета, что правда хочет с ним встречаться, но вот он здесь, думает именно об этом. — Шмотки надо только перетащить, вопрос времени, — продолжает Чонсу. — И квартиру найти. — Можешь пожить у меня, пока не найдешь. Чонсу вопросительно приподнимает брови. Сынмин и сам пугается своей внезапности. В его голове еще больше — он вдруг порывается предложить Чонсу жить здесь не только на тот период, пока он не найдет квартиру, но и вообще… постоянно. Ему нравится ощущать его тепло рядом. Он не против утонуть в нем на долгие годы. — Я согласен быть твоим парнем, — аккуратно добавляет он, заставляя Чонсу загореться еще сильнее и прижать к его лицу с десяток ласковых поцелуев.