Маски

Ким Сынмин является образцом — прилежания, аккуратности, доброчестия. До тех пор, пока по дороге домой, пересекая парк, не впечатывается в незнакомца. Который протягивает руку, представляется Хёнджином и провожает до дома. А потом, как будто так и должно быть, встречает после работы. Не каждый день, конечно, но пару раз в неделю точно. Это становится традицией, а там уже спустя месяц или около Сынмин приглашает того на чай. На третий чайный вечер они трахаются на кухонном диванчике. Сынмину нравится извиваться, шептать «хочу» в чужие губы, нравится быть отмеченным — гирлянда засосов огненным цветением на шее. Нравится не нести ответственность и поддаваться сиюминутному наслаждению — по капиллярам бурным потоком, заставляя стонать чужое имя, просить дальше, глубже, больше — до самой души. Они занимаются сексом. Безо всяких «потом» и «если», и Хёнджин может свалить, когда захочет, не заботясь о произошедшем. Но он продолжает быть, и Сынмин становится зависим. И постепенно раскрывает для себя Хёнджина настоящего. Тот не стесняется, когда руки вымазаны в грязном красном, просто просит влажные салфетки. Спокойно проверяет огнестрел, сидя в кресле, и вроде бы должно быть страшно. Сынмину правда страшно, но не за себя — за Хёнджина. Который впечатался в душу, и теперь хер отдерёшь. Не знает, что чувствует сам Хёнджин, не понимает, к чему приведут подобные отношения, но раз за разом позволяет себя провожать. Иногда до дома, иногда до постели, а порой и вместе рассвет встречать. Сынмин не верит, что Хёнджин любит его, но срывается с работы, когда узнаёт, что того подстрелили. Прикрывает, как может, ещё и алиби сочиняет: ночью были вместе, никуда не уходили, наслаждались чипсами и дорамой — на случай, если станут спрашивать. А на самом деле Сынмин хрен знает, где этот ублюдок шлялся, с кем встречался, кого убил. Потому что Ким не задаёт вопросов. Хёнджин обожает кусать ключицы Сынмина, обожает оставлять засосы на шее, обожает впиваться ногтями в бёдра и иметь того на столе, на полу, на диване — да вообще на любых поверхностях, горизонтальных и даже вертикальных. Хвану и впрямь хорошо — крышесносно, и он твердит об этом, до синяков стискивая чужие запястья. Но под рукою всегда огнестрел. И недоверие, которое вряд ли маска. Они вместе двадцать один месяц — почти юбилей. В каком-то смысле. Но Сынмин до сих пор ничего не знает о своём любовнике. Кроме имени и того, что он слишком, даже смертельно, опасен. Киму хочется орать от безысходности. Потому что сильно впечатался — не отодрать. Потому что большего хочется, но он не смеет даже надеяться. Сынмину кажется, будто он открыт для всех. Общителен, не лжив, а на деле выходит, что ублюдок тот ещё. Потому что молча замачивает чужую одежду, когда та в крови или даже в следах макияжа. Не имеет права болтать, уверяет себя, а на деле боится, что Хёнджин покинет его. Боль даже алкоголем не запить. Ким улыбается. Коллегам, друзьям, родным, а сам обеззараживает и штопает чужие раны. Целует царапины и шрамы, а собственный кровоточащий рубец залатать не в силах. Когда Хёнджина обвиняют в убийстве, Сынмин просто выходит к полицейским и протягивает руки, объявляя себя сообщником. Он не видит, как в изумлении смотрит на него человек, которого Сынмин должен бы был ненавидеть, но ведь любит, точно одержимый. Боли становится гораздо, гораздо больше, когда Хёнджин отталкивает его и произносит — с презрением, зло: — Ты даже пистолет держать не умеешь, какой из тебя может быть сообщник? Сынмин не верит, что эта боль в груди обоюдна. Не верит, что его могут любить. Ему просто необходимо быть рядом. Сынмин лишь смеет надеяться, что и в этот раз Хёнджин вернётся: он ведь очень удачливый на самом деле. И плевать, что это, возможно, тоже одна из масок.