тактильный голод

тачихара дергает себя за волосы, оттягивая их до головной боли. ему хочется скулить, выть в голос, но он только прикусывает губу и глубже погружает пальцы в рыжие пряди, практически утыкаясь лицом в собственные колени. пружины кровати под ним жалобно скрипят. тишина давит на барабанные перепонки, за окном штаба не видно ничего, кроме тоскливых сумерек и уныло мигающих размытых огней уличных фонарей. очередной бесконечный, невыносимо долго тянущийся вечер, незаметно превращающийся в бессонную ночь. которая будет заполнена лишь моральным опустошением, навалившейся усталостью и грызущим изнутри одиночеством. темнота и тишина постепенно затягивают его в бездну апатии. он зябко ежится и обнимает себя за плечи. сначала осторожно поглаживает, прикрывая глаза и пытаясь создать иллюзию, что он не один, имитацию чужой заботы, однако потом не выдерживает и сжимает сильнее, до хруста в суставах. в комнате тепло, но всё внутри сводит от холода. обнимите меня, пожалуйста... от недостатка тактильности его буквально трясет. он ненавидит себя, страстно и искренне ненавидит за столь сильное желание почувствовать прикосновение чужих пальцев на коже, но сейчас, когда тачихара наедине с собой и ничто не может его отвлечь, он не в состоянии с ним бороться. как и с предательской мыслью о том, чьих именно касаний он так жаждет. ногти болезненно впиваются в плоть. он не должен, ему нельзя об этом думать. его будут презирать за эту слабость. за эту глупость. и абсолютно заслуженно. но как перестать вспоминать и сотню раз прокручивать в голове каждое мгновение, как выбросить из неё ненавистные и мешающие жить, но оттого не менее желанные фантазии? пожалуйста... ему просто необходимо хоть чуть-чуть тепла и нежности, возможность ни о чем не думать и не переживать. ему просто это нужно — настолько, что он готов, пожалуй, продать за это душу. грудь стискивает фантомная боль. тачихара вздрагивает всем телом, когда ему на плечо ложится чужой подбородок. дзёно оказывается за его спиной незаметно и тихо, словно в ответ на неслышный крик. — хах, тачихара-кун, я буквально по сердцебиению слышу, что ты опять забиваешь голову ненужными тяжелыми мыслями. не стоит, правда. от мелодичного голоса и бархатного негромкого смеха мурашки бегут вдоль позвоночника. руки дзёно невесомо ложатся на талию. только не отстраняйся, умоляю, только не отстраняйся. коснись меня ещё, хотя бы разочек.... тачихара замирает и даже не дышит, боясь спугнуть и разрушить этот момент неосторожным движением. холодные пальцы мучительно медленно пробираются под футболку, мягко скользят по ребрам, задерживаются на животе. не останавливайся, пожалуйста, пожалуйста, не останавливайся. всё, что угодно, только не останавливайся. — я ведь прекрасно знаю, чего ты на самом деле желаешь. может быть, позволишь мне это исполнить, тачи-кун? дзёно не нужен его ответ. дзёно не нужно разрешение. дзёно и так всегда знает о его чувствах и желаниях — наверно, даже больше, чем о них знает сам тачихара. дзёно отлично понимает, что его ни за что на свете не остановят, что бы он ни делал. и он не может не поиздеваться, не воспользоваться чужой уязвимостью, не насладиться его страданиями сполна. мичидзу сгорает от жажды большего. ему хочется, чтобы дзёно не сдерживался, давил сильнее, кусал, царапал, разукрашивал его тело бордовыми отметинами, жестко стискивал его запястья, грубо вжимал в кровать, сидя у него на бедрах, отдавал приказы и контролировал каждое действие. но дзёно чересчур плавно исследует ладонями его грудь, изредка задевая соски, и оставляет на задней стороне шеи мимолетные щекочущие поцелуи, вынуждая его захныкать и податься вперед, чтобы избежать чужих губ. медлительность и легкость касаний сводят тачихару с ума, он хочет прекратить всё это и в то же время заставить наконец делать всё по-человечески, так, как ему необходимо. немыслимый голод по прикосновениям никуда не девается, наоборот — усиливается с каждой минутой, терзая его и заставляя безоговорочно подчиняться дзёно в надежде получить чуть больше. отвратительно. то, насколько покорным его делают собственные желания, отвратительно и мерзко. он жалок. но руки дзёно всё ещё хозяйничают под футболкой, и под их влиянием все рациональные мысли стремительно вылетают из головы, а ощущение неправильности всего происходящего прячется в глубины подсознания. сайгику дразняще пощипывает сосок, из-за чего тачихара невольно прижимается ближе к нему. не то чтобы он сам был против... ему катастрофически мало дзёно, мало почти до слез. ещё! сильнее-сильнее-сильнее! он лучше умрет или собственноручно отрежет себе язык, чем попросит об этом вслух, а дзёно это и не нужно, чтобы понять его — он ясно чувствует все эмоции по сердцебиению и дыханию. — если ты в чем-то нуждаешься, просто скажи. это ведь не сложно, правда? как же он всё это ненавидит... свою слабость, свои желания, которые для дзёно как на ладони, и невозможность контролировать себя и скрывать их даже частично. любит и ненавидит эту отвратительную игру. — хватит, дзёно, пожалуйста... дзёно убирает руки. нет-нет-нет-нет-нет, только не это — ты, кажется, сам попросил меня перестать. так что же тебя не устраивает? я просто делаю то, чего ты хочешь. — по голосу слышно, что он насмешливо улыбается. перестань так надо мной издеваться тачихара, кажется, как никогда близок к тому, чтобы по-детски разрыдаться от отчаяния. продолжай, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, главное — продолжай касаться меня всё что угодно, просто продолжай — всё что угодно, значит? ты так сильно хочешь меня, но всё равно не готов просто сказать это вслух? шепот прямо в ухо и теплое дыхание в волосах распространяют приятный жар по телу. разве он произносил что-то вслух сейчас? он не помнит такого, но это и неважно. дзёно чересчур сильно подавляет его волю. тачихаре кажется, что его прикосновения, его слова и даже пугающие ухмылки препарируют заживо, выворачивают душу наизнанку. дзёно проникает слишком далеко, обнажает слишком многое и подчиняет его себе слишком быстро. он касается как будто не кожи, а сразу трепещущего от страха и восторга сердца, сжимая его в бледных пальцах. — прикажи мне что-нибудь. пожалуйста, дзёно. приказывай, заставляй слушаться тебя, причиняй мне боль. голос, произносящий это, так далек, словно ему не принадлежит. щеки заливаются краской. как он вообще решился это сказать? сайгику ухмыляется, и у тачихары создается впечатление, что он прямо сейчас заключает сделку с дьяволом, навечно отдавая ему свою душу. — это то, чего ты действительно желаешь? — дзёно подцепляет пальцами его подбородок, требуя смотреть на него, и удовлетворенно кивает. — что ж, хорошо. тогда... на колени. ставший властным тон заставляет что-то в мозгу щелкнуть. чужая рука давит на шею, регулируя его позу и удерживая в нужном положении, усиливает нажим. в глазах темнеет из-за недостатка кислорода, а под кожей пробегает легкое приятное покалывание. тачихара порывается попросить нажать сильнее, но его рот затыкают. дзёно дергает его на себя, побуждая прогнуться в пояснице и прижаться вплотную, и целует жадно, грубо, не давая вдохнуть. трещинки на губах пощипывает от укусов. — раздевайся. голые колени погружаются в мягкий длинный ворс ковра. дзёно без колебаний заламывает его руки назад, обматывает толстой веревкой сложенные вместе кисти. он больше не сдерживается и дает волю своему садизму. голова кружится от удовольствия и предвкушения, на обнаженной коже образуются новые переплетения сложных узлов. кажется, ему оторвали пару пуговиц и они закатились под диван, но тачихару это не волнует. сейчас он совершенно беспомощен и полностью в распоряжении сайгику. адреналин растекается по венам. ему страшно и хорошо, невыносимо стыдно и мучительно приятно. боится ли он дзёно, связывающего его до невозможности пошевелиться, жестко притягивающего к себе, безжалостно душащего и кусающего в беззащитно подставленную шею? да. без сомнений. тачихара боялся этого язвительного маньяка-садиста, видящего, точнее слышащего окружающих и их тайны насквозь, с первого допроса, с первого дня в отряде, с первых нечеловечески сильных ударов на совместной тренировке. и он даже под пытками не вспомнит, когда страх от причиняемой боли превратился в будоражащее, запретное желание. когда он начал жаждать одобрения дзёно, когда поймал себя на том, что откровенно пялится, не в силах отвести полный восхищения взгляд, когда осознал, что скучает по нему во время миссии в мафии? когда он успел так сильно привязаться и так по-глупому в него влюбиться? дзёно, его белые волосы и азартная усмешка в неровном свете потрескивающего в камине огня выглядят ещё более жуткими и демонически красивыми. всё кажется ужасно нереальным и противоестественным. с дзёно слишком хорошо и в то же время абсолютно непереносимо; тачихара умоляет, сам не понимая о чем: то ли перестать, то ли продолжить. ему уже всё равно на то, что он чувствует себя жалкой, безвольной игрушкой в его руках, что живет в этот миг только его приказами и только ради его прикосновений, что потом возненавидит себя за это. в глазах плывет, комната сливается и превращается в темное месиво, и... тачихара судорожно распахивает глаза и смотрит на темный потолок. сердце колотится как сумасшедшее, дыхание сбивается. перекрученное одеяло свалилось с кровати, а подушка улетела куда-то на пол. сбившаяся простыня неприятно прилипает к телу. он откидывает мокрую прядь со лба, тихо выдыхая ругательства сквозь стиснутые зубы. сон. гребаный сон. чертов ужасно реалистичный (хотя он мог бы догадаться о том, что спит, как минимум по тому, что в штабе ищеек в жизни не было каминов) сон — настолько реалистичный, что не дает расслабиться и забыться, просто наслаждаться, не чувствуя неправильности своих желаний. один из тех, где воображаемый дзёно измывается над ним, проникая в самые потаенные уголки его разума, обнажая самые запретные фантазии и снова заставляя проиграть ему и собственным демонам. мичидзу тысячу раз запрещал себе думать об этом, но, увы, не умеет контролировать собственные сны. если бы мог, навсегда изгнал бы все мысли о дзёно из своей головы. но стоит сайгику похвалить его, похлопать по плечу или случайно соприкоснуться коленями под столом, и тачихара вновь краснеет и мечтает только о том, чтобы тактильный контакт длился ещё хотя бы секунду. о том, чтобы получить чуть больше. какой же он всё-таки идиот... в реальности он ещё кое-как борется с навязчивыми грезами, панически боясь, что объект его чувств по сердцебиению всё узнает, однако по ночам весь его самоконтроль разрушается и дзёно (разумеется, ненастоящий), несмотря на сопротивление, делает с ним всё, что захочет. точнее, чего хочет сам тачихара... и от этого становится только хуже. он растворяется в удовольствии и терзает себя за это на утро. сегодня даже во сне он не мог забыть о преследующем чувстве вины за то, что не должен испытывать к старшему коллеге (особенно к дзёно), и о своем противоречивом отношении к нему. а после пробуждения осталось липкое, разъедающее чувство стыда. неспадающее возбуждение заставляет чувствовать себя ещё более грязным, но он ничего не может с собой поделать. рука почти обреченно проскальзывает под резинку шорт, сжимая вставший член и тут же задавая быстрый, нетерпеливый темп. второй он с силой обнимает себя самого за талию, представляя, как дзёно толкает его к стене, властно целует... фантазии сменяются на воспоминания о недавнем сне, он додумывает продолжение — такое откровенное, что минут через десять не захочет даже думать об этом. к удовольствию примешивается горечь и неприязнь к собственным мыслям. слишком извращенно, слишком неправильно желать подобного, он снова попытался подавить это в себе и снова потерпел сокрушительное поражение. тачихара перемещает пальцы на шею и поглаживает, легонько надавливая, воображая руки дзёно на месте своих. он и так был возбужден ещё до того, как проснулся — ему хватает нескольких минут, чтобы кончить, зажав при этом рот и стараясь вообще не дышать и не производить лишнего шума. мичидзу устало обмякает на постели, про себя проклиная того, кто решил, что поселить его напротив комнаты дзёно было хорошей идеей. остается только надеяться, что он в это время спит, как обычно, в берушах или наушниках, и не слышит, чем тачихара занимается. во всем теле чувствуется слабость. несмотря на ощущение разбитости, он встает и проскальзывает в душ, делая всё как можно тише, чтобы не разбудить других ищеек. холодная вода бодрит и смывает остатки сонливости, но не отвратительное настроение. смирившийся с ожидающей его бессонной ночью тачихара на цыпочках крадется до кухни на первом этаже. он нашаривает в темноте выключатель. после щелчка свет загорается, и мичидзу с трудом сдерживает порыв завизжать от неожиданности и отскочить на пару метров назад, когда вдруг замечает сидящего за столом дзёно. — о-ой, дзёно-сан, почему... — тачихара в последний момент останавливает себя от вопроса "почему вы сидите тут в темноте", поняв, что свет слепому без надобности, и спешит заполнить неловкую паузу. — вы не спите в такое время? — бессонница. — лаконично отвечает сайгику, делая глоток чая из кружки. — а что насчет тебя? — я...э...тоже не спится почему-то... мичидзу слишком страшно находиться рядом с ним, каждый взгляд на дзёно в пижаме, на две расстегнутые пуговицы, открывающие вид на шею и ключицы, на заправленные за ухо волосы, на его пальцы без перчаток — напоминает про сон, заставляя краснеть и мечтать провалиться сквозь землю. он быстро отворачивается, показательно сосредоточенно роясь в кухонном шкафу, чтобы занять чем-нибудь руки. — я слышал, как ты произносил мое имя во сне. тачихара резко застывает на месте и нервно сглатывает. только не это нет, нет, нет ему надо что-то сказать, как-то оправдаться, но он не может выдавить из себя ни единого слова. ощущение, как будто его ударили по голове чем-то очень тяжелым. он физически не может заставить себя повернуться и посмотреть в лицо сайгику. сколько он успел услышать? и что именно я наговорил?! — тачихара, ты же понимаешь, что то, чего ты хочешь, невозможно? между нами никогда не будет ничего подобного. он знает, что мне снилось? — д-да... — язык отказывается ему повиноваться. слова обжигают. он не хочет этого слышать, он хочет просто заткнуть уши, как маленький ребенок, и сжаться в комочек в углу. к равнодушию на лице дзёно примешивается нечто, отвратительно напоминающее жалость. — тогда прекрати. прекрати смотреть на меня так. — я...да, я...всё понимаю. голова кружится, всё словно в тумане. тачихара сам не замечает, как вылетает из кухни и вбегает в свою комнату, по пути врезавшись как минимум в половину углов и стен и вроде как споткнувшись посреди лестницы. ему просто было жизненно необходимо оказаться настолько далеко от дзёно, насколько это возможно. канцелярский нож появляется в руке как будто бы сам по себе. он сказал, что понимает, но на самом деле не понимает абсолютно ничего. и не хочет понимать. чем он всё это заслужил? почему это происходит именно с ним? почему его чувства не взаимны? почему он вообще это чувствует? и неужели он настолько омерзителен дзёно? никогда не будет. никогда. ему ужасно хочется заплакать, но глаза остаются сухими. лезвие раз за разом проходится по бледной коже предплечья, оставляет красные росчерки один за другим прямо поверх старых шрамов. в истерике он нажимает всё сильнее, вкладывая в резкие движения всю боль и ненависть к себе самому. порезы жжет, но это не приносит прежнего облегчения. исчезнуть. он просто мечтает исчезнуть. по руке стекает тонкая струйка крови. кажется, он немного перестарался... дзёно появляется в дверях неожиданно и совершенно беззвучно. медленно вдыхает прекрасно различимый для него металлический запах, неумолимо сокращая расстояние между ними, и безошибочно берет тачихару за израненную руку, аккуратно обводя край царапин подушечкой пальца. тачихара загнанно молчит, застыв от испуга, с каждой секундой всё больше презирая себя за то, сколько тщательно скрываемых тайн случайно открыл сегодня дзёно. отвратительно. как же всё это отвратительно. если бы тачихара мог, как он, просто раствориться в воздухе, не задумываясь исчез бы отсюда и больше не вернулся назад. сайгику тоже не торопится нарушить тишину, просто цыкает, покидая комнату. это становится последней каплей. слезы начинают течь внезапно, и ему приходится впиться зубами в костяшки пальцев, чтобы дзёно, находящийся в коридоре, этого не услышал. всхлипы душат — он специально задерживает дыхание, пытаясь заглушить плач. эмоции накатывают волнами, как морская вода в шторм, грозя утянуть его за собой и утопить в бездне самоуничижения, вынуждая бессильно барахтаться и постепенно сдаваться — он уже давно не в состоянии с ними совладать. тачихара неконтролируемо дрожит от рыданий, но мгновенно, как после щелчка переключателя, замолкает, когда через некоторое время за дверью вновь раздаются шаги. этот рефлекс он приобрел ещё в родительском доме: там никто, особенно после смерти старшего брата, не горел желанием утешать его, поэтому пришлось привыкнуть. дзёно возвращается. садится напротив кровати, всё так же храня многозначительное молчание. мичидзу кажется, что сердце скоро не выдержит степени собственной ничтожности в его глазах. под ребрами скручивается ноющая боль, его мутит. он не знает, как выносить чужое присутствие после всего этого. — уйдите, пожал-луйста, просто уйдите! восстановить нормальное дыхание не получается: мичидзу постоянно вздрагивает и тихо шмыгает, что прекрасно заметно. черт, он больше не сможет пережить ни минуты нахождения дзёно в своей комнате. — чего ты так боишься? меня? себя? или своих чувств? — уходите. — его не слушают, на его грубость не обращают внимания. дзёно вытаскивает из кармана перекись и невозмутимо льет на ватный диск. — не надо...всё в порядке, это просто мелкая ца...рапина. — тачихара-кун, здесь совершенно не пахнет спиртом. ты даже не подумал о том, чтобы обеззаразить лезвие. это может грозить заражением крови. — в тихом голосе слышится мягкий упрек, и тачихаре правда становится совестно за то, что вынудил другого ищейку с ним возиться. — это необходимо, так что позволь обработать. дзёно без разрешения проводит ватой по изрезанной коже, которую тут же начинает щипать. это больно, но то, насколько осторожно и нежно он держит его руку, причиняет намного больше мучений. — пообещай больше так не делать, будь добр. иначе мне придется поговорить с начальством о твоем тревожащем психологическом состоянии. думаю, нам бы обоим не хотелось, чтобы тебя отстранили от миссии в мафии или от работы в принципе. сердце тачихары выскакивает из груди от этого тона. угрозы произносятся спокойно, без открытого давления, и чувство, что за него действительно переживают и так опосредованно заботятся, убивает. дзёно как всегда — и запугивает, и издевается, и при этом заставляет чувствовать себя нужным, а бабочек в животе ожить. хотя это скорее ножи-бабочки... он ловит себя на том, что начинает заниматься самообманом. невозможно, невозможно, невозможно не стоит забывать это слово, набатом раздающееся в голове. да, конечно, между ними нет ничего, кроме работы в одном отряде. дзёно просто поддерживает младшего коллегу, из чувства долга, ответственности или бог знает чего ещё. и нежный голос с нотками волнения, и ласковые прикосновения, пока он тщательно промывает каждый порез и стирает кровь до последней капли — всё это ровным счетом ничего не значит. тачихара полной грудью вдыхает запах перекиси, пытаясь собраться, перестать быть такой размазней и сказать хоть слово, не прерывая речь всхлипами. — ладно. я обещаю. — хорошо. уж прости. я не могу дать тебе того, что тебе нужно. улыбка почти сочувствующая, в ней чересчур много понимания и жалости. хватит, хватит, хватит тачихаре невыносимо стыдно. стыдно, потому что даже в такой момент из-за мягких касаний пальцев дзёно, пока он заматывает бинт, и случайного соприкосновения их коленей дыхание предательски сбивается. — я з...знаю. просто обними меня, пожалуйста... обними и прекрати причинять боль самим своим существованием. он зачарованно смотрит на чужие губы. это неправильно. он безумно хочет отвлечься, погрузиться в эту иллюзию хотя бы ненадолго. но знает, что ему этого ни за что не простят. — д...дзёно-сан, вы можете обнять меня? пожа...луйста. завязывающий маленький бантик на бинте сайгику жалостливо покачивает головой. — нет, я — не могу. это неверная постановка вопроса. тачихара на некоторое время задумывается, не до конца понимая, что он имеет в виду. — тогда...можно мне вас обнять? — только один раз. — дзёно удовлетворенно кивает и покорно встает, предоставляя ему свободу действий. — я не хочу, чтобы ты питал ложные надежды и занимался самообманом. тачихара вскакивает и неуверенно кладет ладони на его талию, в глубине души боясь разрушить этот миг, боясь, что его оттолкнут. но этого не случается, и мичидзу перекрещивает руки на пояснице дзёно, изо всех сил прижимаясь к нему и утыкаясь носом в его грудь. он вдыхает чужой запах, пряча лицо в изгибе шеи сайгику, до конца не веря в происходящее. нельзя, нельзя заниматься самообманом, но в эти пять минут он желает себе соврать. это точно не очередной сон? — тачихара, послушай. ты не виноват. я просто слишком уважаю тебя, чтобы пользоваться тобой и твоими чувствами без шанса на взаимность. я понимаю, тебе больно, но это пройдет. ты найдешь кого-то лучше меня. интересно, он сам-то верит в то, что говорит? дзёно осторожно кладет руки ему на плечи, успокаивающе поглаживая по спине, и только тогда тачихара чувствует, что снова рыдает, пропитывая слезами чужую одежду. он трясется от всхлипов и не находит в себе сил даже отодвинуться, но его безмолвно притягивают ближе и позволяют выплеснуть эмоции. в объятиях дзёно невероятно тепло и уютно. и, несмотря на сжирающую ненависть к себе и не останавливающийся плач, тачихаре кажется, что это счастливейший момент в его жизни.