take me back to the night we met

— Стоп! — снова кричит Алиса Павловна. Арсений и Соня, которые сейчас находятся с Антоном на площадке, раздражённо вздыхают. Неловко. — Антон, ну что это такое? — Алиса вскакивает со скрипучего стула и идёт в его сторону. Кажется, она на взводе. — Где внутренний монолог твоего героя? Мы же всё проговаривали: о чём думает он в этот момент, что чувствует! Ты всегда должен держать это в голове! У тебя же всё получалось, ну ты чего? Антон застывает рассеянным взглядом на взволнованном лице их художественной руководительницы — оно всегда очень живое, ярко передаёт все эмоции, и сейчас она явно расстроена и раздражена. Антону перед ней и ребятами, уже уставшими от его "затупов", за это стыдно. Стыдно, что на сегодняшней репетиции спектакля, последней перед выпускным из школы искусств, Антон лажает так безбожно, будто до этого дня вообще ни разу не был ни на одном занятии и впервые вышел на сцену. — Извините, Алиса Павловна… И они прогоняют эту сцену снова. Из-за Антона, который пытается вжиться в образ своего персонажа заново, натянуть на себя необходимую, но такую неудобную сейчас маску, которая, кажется, давно мала ему — совсем не сидит на лице. Антон не понимает, как заставить себя чувствовать то, чего он не чувствует на самом деле, как абстрагироваться от собственных переживаний. Ведь на сцене у него всего одна задача — проживать чужие мысли и состояния, примерять их на себя, и то получается скверно. Плохой из Антона актёр, пожалуй. К концу репетиции он опустошён, словно его стаканчик с внутренней энергией резким, грубым движением опрокинули, не оставив ни капли на донышке: на то, чтобы перестроиться на нужное настроение, ушли все силы. Когда все торопливо расходятся, Алиса просит Антона и Арсения, которые самые последние ушли с площадки, убрать забытый там реквизит, и поспешно покидает кабинет. Они остаются одни, и Антон весь напрягается, волнуясь, боясь сказать Арсению лишнее слово. Они в отчего-то тяжёлой — а может, Антон себе что-то надумывает — тишине ставят деревянные табуретки к стене, убирают чашки в шкаф и скидывают оставшиеся вещи в потрёпанную, помятую по бокам картонную коробку. Арсений складывает разбросанные по полу листки сценария в аккуратную стопку. И кажется, всё хорошо: Антон не несёт хуйню, не мешается Арсению под ногами и не сходит с ума от выпрыгивающего из груди сердца, но по-прежнему остаётся влюблённым придурком и очень боится, что это как-то… всплывёт. Он отходит к окну. На улице уже стемнело — репетицию сегодня задержали до девяти. Фонари на аллее у школы искусств горят мягким жёлтым светом, контрастируя с тёмным полотном неба. — Знаешь, так… странно осознавать, что завтра наш последний день здесь, — вдруг рушит застоявшееся молчание Арсений, смотря задумчиво на плед в своих руках. — Мне… будет не хватать этих занятий. Ещё, — рвано выдыхает, — так непривычно и страшно оттого, что скоро придётся повзрослеть, — его голос звучит устало и тихо, и Антону очень хочется Арсения обнять — этот момент кажется таким доверительным и важным! Неужели Арсений с ним разговаривает так… открыто? Блять, ну конечно! Антон ощущает укол вины: он сам отстраняется от Арсения, нелепо пытаясь убежать от своей глупой влюблённости, спрятать её от него, совершенно забывая о том, что Арсений этого, может, и не хочет — ведь Антон по-прежнему остаётся для него другом. Очень плохим другом, как ему кажется. — Да. Странно. Мне… тоже, — пытается подобрать нужные слова Антон, чувствуя себя ещё большим идиотом. — Не верится даже, что столько лет прошло уже… знаешь, э-э, я буду скучать по этому всему, Арс. Особенно по тебе на сцене. Ты на ней… ну, другой. Блять, я… — Спасибо, Шаст, — перебивая, выпаливает Арсений, кажется, чуть краснея. Антону стыдно. Очень и очень стыдно. Что за херню он несёт? Арсений даже дослушивать этот бессвязный бред не стал! Но он улыбается, искренне улыбается, и это выбивает из колеи — Антон теряется, залипает на этой улыбке, на очаровательных ямочках на щеках и странном блеске во взгляде Арсения, и не знает, что делать дальше. Арсений всё решает за него — подходит к Антону, всё ещё стоящему у окна, и, на мгновение замявшись, обнимает за плечи. Антон аккуратно обнимает Арсения в ответ и задерживает дыхание, боясь испортить всё своим бешено бьющимся сердцем, спугнуть это трепетное мгновение своей влюблённостью, дрожащей от волнения где-то в горле. Арсений отстраняется первым. Смотрит на Антона и продолжает улыбаться. Продолжает ломать его шаткое самообладание. — Правда, Антон, спасибо тебе. Ты… Арсений не договаривает — резко открывается дверь, и в кабинет широкими шагами входит Алиса Павловна. — Вы чего здесь? — разрезает тишину громким голосом, роясь у себя в рюкзаке. Антон не может пошевелиться. На плечах всё ещё ощущаются фантомные прикосновения Арсения, который, стоило Алисе вернуться, сразу активизируется, начинает поспешно собирать свои вещи в шопер, будто не устал совсем и по-прежнему полон энергии. — А мы… ничего, уже уходим, — всё-таки выдавливает Антон, наблюдая за Арсением, который уже дёргает ручку двери. Из кабинета они выходят вместе. Вокруг очень тихо — наверняка в здании остались только они с Арсением, Алиса Павловна и вахтёрша. Последние два года их часто задерживают допоздна, и такая мёртвая тишина уже не кажется чем-то очень странным, но раньше Антон терялся, ведь обычно в коридорах громко кричат и носятся театралы и художники, в классах хореографии не смолкает музыка в колонках, перебивающая игру пианистов на третьем этаже, а театральные вскрики из актового зала слышно даже в другом крыле здания. Обычно здесь очень шумно, в общем. Арсений спокойным голосом начинает рассказывать о недавно прочитанной им книге, которую ему подарила старшая сестра на день рождения. Антон читает не так много, как Арсений, но всё равно очень внимательно слушает, улавливает каждое восторженное слово, восхищаясь такой вовлечённостью в текст. Восхищаясь Арсением. На улице майский ветер дует в лицо, спутывая волосы, и Антон останавливается у газона рядом со зданием школы искусств, поднимая голову к небу, вдыхая полной грудью весеннюю свежесть. Арсений подходит сзади, чуть посмеивается: — Кайф, да? Антон будто оживает рядом с ним, забывает о том, что грызло голову на протяжении всей репетиции. Вдруг в нём просыпается ребёнок, и он поворачивается к Арсению, хитро тянет: — Да-а… Арс, кто последний до остановки, тот лох, — и срывается с места, громко смеясь. — Ах вот как! — Арсений бежит за ним, тоже смеётся, пытается обогнать. Антон перебегает пешеходный переход, чувствуя себя полным дураком, но ему так хорошо сейчас: тревога отпускает горло, прохладный ветер забирается под футболку, смех Арсения отдаётся звоном в ушах, и Антон мечтает этот момент задержать, замедлить время быстрым щелчком пальцев. В итоге первым прибегает Арсений, перегнав Антона на втором пешеходном переходе. — Откуда в тебе только столько энергии? — озорно спрашивает он Антона, тяжело дыша. Антон сам не знает. Но что понимает точно — это благодаря Арсению. Когда тот уезжает на своём автобусе, Антон не может перестать думать о том, что молчать становится труднее и труднее с каждым днём. Свои чувства к Арсению Антон может сравнить с камнями в прорве песка, далеко под ним — они там прячутся. Но постепенно весь песок размыло водой, и теперь эта влюблённость осталась беззащитной и уязвимой — видимой не только Антону, но и Арсению, кажется, тоже. Все его чувства, как камни — очень крепкие и тяжёлые, и Антон устал их смиренно тащить, хранить глубоко в себе.

===

Всё утро Антон ходит с натянутой пружиной внутри — вот-вот лопнет. Сегодня выпускной из школы искусств — последний день Антона там, где он на протяжении десяти лет проводил все свои вечера после уроков в школе, где каждый уголок знаком и все люди вокруг кажутся необъяснимо близкими. Там, где Антон вырос. Перед выступлением, когда все уже переоделись в костюмы, Антон замечает, что с Арсением что-то не так: он дёрганно бегает то в зал, то в кабинет, разнося реквизит по кулисам, не давая себе выдохнуть, а потом Антон видит его, сидящего на полу в углу гримёрной с чуть ли не трясущимися руками. — Арс, ты в порядке? — подходит Антон ближе, пытаясь заглянуть ему в лицо. Арсений поднимает голову, и по встревоженному взгляду Антон понимает: не в порядке. — Да я… норм, просто загнался чё-то. Последнее выступление, все дела. Очень волнительно, в общем, — запинаясь, тараторит Арсений, и Антону кажется, что тот чего-то недоговаривает. — И грустно. — А-арс, ты чего? Ты самый лучший актёр на свете! — Антон присаживается рядом с ним на корточки, хватает за плечо. — Просто свети на сцене, свети своей игрой, у тебя всегда это очень круто получается! — пытается найти подходящие слова и ненароком не растревожить Арсения ещё сильнее. Специально игнорирует "грустно", потому что ему самому — тоже, и усиливать и без того тоскливый настрой совсем ни к чему. Только хуже станет. Антон забивает на всё — садится на колени перед Арсением, чтобы оказаться с ним на одном уровне, и обнимает его. Обнимает, стараясь не думать о том, что это может выглядеть как-то не так, ведь понимает — для Арсения это важно. Объятия его всегда успокаивают. Поэтому Антону нужно запихнуть все лишние мысли в глубь своей больной головы. Ради Арсения. Тот жмётся неожиданно крепко, утыкается доверительно лбом Антону в плечо. Он, поглаживая Арсения по спине, упирается взглядом в его волосы и давит в себе порыв поцеловать его в макушку. Боже, Антон, соберись. Когда до начала показа спектакля остаётся пара минут, Антон стоит за кулисой и старается успокоить бешено бьющееся сердце, смотря ровно перед собой — на Арсения, стоящего напротив, в кулисе на другом конце сцены, и на Оксану, сидящую на полу, рядом с Арсением. Совсем не верится, что сегодня они отыграют последний показ — так называемый эпилог в их пьесе, длиной в десять лет. И не то чтобы Антон сильно сплотился с ребятами в их коллективе — он сблизился только с Арсением из них всех, но несмотря на это, будет скучать, и даже не столько по коллективу, сколько по выступлениям. Мандраж и волнение, полёт души, трепет и дрожь в груди во время нахождения на сцене (как бы он порой ни верещал и ни дрожал за кулисами перед выходом) — Антон их очень ценит, и ему тяжело с этим расставаться. Но он, пожалуй, не хотел бы продолжать заниматься театром вне школы искусств — это для него… всё-таки сложно? Поэтому сейчас Антон выходит на сцену в последний раз, и от этого осознания внутри что-то переворачивается. Всё проходит потрясающе. И он, стоя на сцене в ярком, слепящем свете прожекторов, впитывает в себя каждый звук, каждое движение, пытается отпечатать в памяти все свои ощущения. Находясь за кулисами в перерывах между своими сценами, Антон не отводит взгляда от Арсения: он просто великолепен. Сегодня — особенно. Горящий любовью к тому, что делает, парящий по сцене, живой и яркий. Красивый. Антон не может уместить в себе всё восхищение, что испытывает к этому человеку. Внезапно Антон понимает, что борется с комом в горле. Калейдоскоп чувств, что он испытывает, кружит голову, и его тоска и восхищение, восторг и печаль, внутреннее напряжение от волнения — все они пытаются найти выход из тела Антона. Очень вовремя. Но он сильный мальчик. Запрокидывает голову, старается перевести дыхание и силой мысли растворить этот саднящий горло ком. Внутренняя пружина, с которой Антон ходит с самого утра, натягивается ещё крепче. Последняя сцена с его участием получается… слишком эмоциональной. В Антоне словно пробивается водопад переживаний, и они выскальзывают наружу вместе с репликами. Когда закрывается занавес, Антон чувствует себя вымотанным, но безумно счастливым. Ловит взгляд Арсения и ярко-ярко ему улыбается: — Арс, ты просто блистал! — не сдерживается, с восторгом наблюдает за его смущением.

===

Антон находит себя стоящим на улице, недалеко от входа в ресторан, куда они поехали отмечать выпускной. Уже смеркается. Антон застывает взглядом на лужице под ногами, всматривается в расплывающиеся в воде, как кляксы, желтоватые отражения уже зажжённых фонарей. Не понимает: как он здесь оказался? В этом дне, в этом месте? Так быстро. Антону тяжело осознать скоротечность времени. Всегда, когда он задумывается об этом, ему становится тревожно и страшно, что он так же быстро и незаметно окажется на краю жизни, откуда будет оглядываться назад и так же не понимать: как, почему так быстро? А десятки безвозвратно прожитых лет будут уже за плечами. И потому Антон весь сегодняшний день впитывает в себя каждое мгновение, отчаянно пытаясь удержать такое шустрое и стремительно ускользающее от него время. Понимает: это больше не повторится. Но Антон очень хочет верить, что Арсений, который смотрит на него сияющими глазами, Арсений, ненавидящий попсу всем сердцем, но энергично подпевающий каждой глупой песенке из колонок, Арсений, который настойчиво тащит Антона за собой танцевать, — повторится. Антон очень хочет верить, что Арсений в его жизни ещё не раз повторится — такой яркий и искренний. — Ты чё тут? Антон дёргается, замечая Оксану, подкравшуюся к нему со спины. Антон с ней общается, ну… неплохо. Их разговоры хоть и редкие, но очень доверительные — несмотря на то, что Оксана для Антона просто хорошая знакомая, он всегда находит в ней понимание и отклик. — Да вот… проветриваюсь, — отвлекается Антон от рассматривания воды в лужах и цепляется глазами за прикольные завитушки в волосах Оксаны, которая стоит напротив, на ступеньках. Она отчего-то коротко хихикает, а потом облокачивается на перила и запрокидывает голову. — Поня-я-ятно, — тянет, словно вскользь, всё так же улыбаясь. Антон зачем-то подмечает, что от улыбки Оксаны его не мажет так, как от улыбки Арсения. Точнее, совсем не мажет. — Я тоже вышла охладиться. Она говорит так, будто хочет сказать совсем другое, что-то более важное, но продолжает молчать и сосредоточенно разглядывать серое, затянутое тучами небо. — Жаль, что сегодня с нами нет Алексея Алексеевича, — продолжает Оксана, поворачивая голову к Антону. — Ещё два года назад я и представить себе не могла, что выпускать нас будет не он. Антон отстранённо угукает, поджимая губы и кивая, и отводит глаза в сторону. Алексей Алексеевич — их бывший художественный руководитель. Он уволился из школы искусств в середине девятого класса, и вот Антон уже оканчивает десятый, уже выпускается, а к Алисе Павловне так и не привык. Всё ещё не верится. Антон помнит, что, когда их коллектив передали Алисе, молодой девушке, только-только окончившей театральный, многие собирались бросить школу искусств, потому что "лысого не заменит никто", но в итоге все они дошли до выпуска, несмотря на то, что Алиса некоторых сильно бесит — хотя сам Антон считает её прикольной. Да, она другая, и на вспыльчивого, темпераментного Алексея Алексеевича, которого все ребята в школе, кроме его учеников, считали злым и угрюмым, она совершенно не похожа, и подход к преподаванию у неё не привычный для них, но Антону наоборот интересно было взглянуть на театр с другой, более новой стороны. Небо уже совсем потемнело, и Антон понимает, что через пару часов все начнут разъезжаться по домам, и от этого неприятно тянет в груди, ведь сегодня, скорее всего, их последний вечер вместе: вряд ли они решат собраться так ещё раз. — Ладно, пойдём обратно уже, — говорит он Оксане и поднимается по ступенькам к двери. Уже через час Антон замечает, что Арсений начинает клевать носом, плавая уставшим взглядом по танцующим людям вокруг — вымотался. — А-арс, — подсаживаясь к нему на диванчик, тянет Антон. — Пойдём домой? Когда они вдвоём идут к дому Арсения, Антон ни минуты не думает о том, чтобы свернуть в сторону остановки и поехать к себе. Он не хочет уходить, не хочет завершать этот вечер. Арсений идёт совсем рядом, почему-то именно сейчас решает рассказать о философии "Ёжика в тумане" ("вчера такой ролик интересный об этом увидел!.."), и их руки соприкасаются, отчего Антону становится чуть ли не физически больно: невыносимо чувствовать тыльную сторону ладони Арсения своей и не иметь права переплести с ним пальцы. Не иметь права коснуться не случайно. Дома у Арсения пахнет чем-то по-домашнему сладким и размеренно тикают часы в прихожей, перебивая шум аквариумного фильтра. Арсений заторможенно снимает потёртые кеды и тихо говорит, уставившись куда-то Антону в ноги рассеянным взглядом: — Мама в ночную сегодня. Так что мы одни. На кухне горит только лампочка над раковиной, и Арсений, заливающий кипятком заварку в стеклянном чайничке, в этом приглушённом тёплом свете смотрится до сжимающегося сердца уютно. Антон падает на стул и, пока Арсений тянется за кружками, достаёт прохладный после улицы телефон. Открывает вотсап, жмёт на лаконичное "мама", пишет ей:

мам, я сегодня останусь у арсения, не переживай, все хорошо!!! сейчас просто уже не успеваю на 509)

22:51

А ещё Антон просто не хочет уходить. Арсений с глухим стуком ставит на стол заварной чайник и две кружки: на одной изображены какие-то цветы, а на другой — герои "Ходячего замка", и её Арсению подарил Антон этой весной, на день рождения, зная, что он очень любит это аниме. И при взгляде на эту кружку Антону хочется глупо и несдержанно запищать, ведь Арсений пьёт из неё, она ему нравится! — А есть чё-нибудь сладенькое? — наблюдая за Арсением, разливающим какой-то выёбистый ("с гвоздикой и корицей, мама из Абхазии привезла!") ароматный чай, интересуется Антон, не найдя на столе ни одной конфетки или печеньки. Арсений отставляет чайник в сторону, задумывается, прикусив губу, и, порывшись в кухонных шкафчиках, выдаёт: — Бли-и-ин… — он открывает холодильник, — есть только малиновое варенье. И вишнёвое. И достаёт оба. Дурачок. Со звоном опустив две чайные ложки на стол, Арсений забирается на стул с ногами, пододвигает к себе свою кружку с чаем, чуть-чуть отпивает. Домашний. Антон надеется, что Арсений не замечает его нищенского взгляда. Тот продолжает говорить что-то о параллелях между "Ёжиком в тумане" и "Божественной комедией", и Антон почти ничего не понимает, для него вся эта "философия" очень запутана и сложна, но Арсений лепечет так восторженно, что Антон волей-неволей старается вникнуть. Протянув завершающее "во-о-от", Арсений замолкает, начинает задумчиво жевать губу. — Блин, наверно, надо пересмотреть этого "Ёжика в туманности", а то я почти ничё не помню… — бормочет Антон. Из Арсения вырывается смешок, он смахивает пальцами съехавшую на глаза чёлку, насмешливо улыбается. — Можно, да. Хочешь, я тебе ссылку потом на это видео перешлю тогда? Антон не уверен, что посмотрит, но всё равно роняет неловкое "давай" и делает глоток уже подостывшего чая. Сладкий. — Знаешь, — отрешённо смотря на рисунок на кружке, заговаривает Арсений, — а я ведь так и не выпросил у Алисы программу с Цветаевой. В Антоне что-то надламывается. Он видит Арсения, такого по-тоскливому задумчивого и печального, но словно уже смирившегося, и Антон готов прямо сейчас сорваться и организовать для Арсения целый концерт, где он сможет прочесть хоть все стихотворения из тех двух томиков Цветаевой, которые Антон часто замечал на арсеньевском письменном столе. В том, что Арсений знает многие наизусть, сомнений не возникает. — Арс… — Нет, Маяковский мне, конечно, тоже нравится, — будто не слыша Антона, продолжает он дрожащим голосом, — да и для сцены он больше подходит, но… я очень хотел выступить как-нибудь именно с Цветаевой. Мало кто пишет о любви так искренне и неприкрыто честно, как она. Меня это так трогает… Антон, блять, не знает, что ответить. Хочется позорно разрыдаться оттого, что Арсений… такой. Такой светлый, открытый, настоящий. — Арсений, — прочистив горло, хрипло выдавливает Антон. — Ты… ты можешь что-нибудь почитать мне. Если… если ты хочешь, — смотрит пристально Арсению в лицо, чуть ли не дрожит от волнения. — Я буду самым преданным твоим слушателем. Последние слова должны были прозвучать более непринуждённо, чуть ли не шутливо, но в итоге они рушат все выстроенные Антоном стены, оголяя то запрятанное, необъятное и искреннее. Пружина внутри, кажется, скоро лопнет. Арсений долго вглядывается Антону точно, блять, в душу, поджав губы, а затем резко вскидывается: — Я… я щас, — сипит Арсений не своим голосом и почему-то выходит из кухни. Возвращается с маленькой бордовой книжечкой, в которой Антон узнаёт тот самый томик стихотворений Цветаевой, и бережно открывает на середине, откуда выглядывает нежно-розовый стикер — единственный во всей книге. Арсений, пробежавшись глазами по строчкам, оставляет её на столе, рядом со своей кружкой, а после зачем-то садится на холодный плиточный пол, облокотившись спиной о дверцу кухонного шкафчика и скрестив по-турецки ноги. И при этом выглядит так сосредоточенно и серьёзно, что кажется, будто он собирается не просто рассказывать стихотворение. Чем дольше Антон смотрит Арсению в глаза, чем дольше слышит его рваное дыхание, тем больше убеждается в том, что сейчас произойдёт что-то. Что именно, Антон не может понять, но чувствует, что это "что-то" — очень и очень важное. Арсений набирает воздуха в лёгкие, словно перед прыжком в воду, и начинает: — Имя твоё — птица в руке… Антон не помнит, чтобы Арсений когда-либо читал так… глухо. Будто сорванным голосом. Кажется, что стоит ему заговорить громче на полтона — момент разобьётся, как хрустальная вазочка от одного неловкого движения руки. — Имя твоё — пять букв… И тут сердце Антона ухает вниз, потому что Арсений смотрит так пристально, точно в глаза, что сомнений почти нет — он это говорит не кому-то неопределённому, не образу в своей голове, нет. Он это говорит Антону. Антону, у которого от этого спокойного, но твёрдого взгляда проносится холодная дрожь по всему телу. Антону, у которого отдаётся болью в ушах стук собственного загнанно бьющегося сердца, что делает оглушающе тихий голос Арсения едва слышимым. — Камень, кинутый в тихий пруд, всхлипнет так, как тебя зовут… Эти слова словно пробиваются сквозь толщу воды, нещадно кричат Антону в уши, и ему кажется, что хуже быть уже не может, но… Арсений в полумраке этой кухни выглядит таким отчаянно открытым и уязвимым, что становится совсем невыносимо. И пресловутая пружина в Антоне всё-таки рвётся, больно ударяя по рёбрам, выбивая весь воздух из лёгких. — Имя твоё — ах, нельзя! Как там говорят? "Играть на струнах души"? Антон думает, что Арсений на струнах его души играет сейчас так остервенело, что они громко лопаются, протяжно звеня. Антон встаёт осторожно, чтобы деревянный старый стул не заскрипел противно, приближается к Арсению и падает на пол, совсем рядом, прямо напротив. Внимательно всматривается ему в лицо, пытается понять: не ошибается ли? — С именем твоим — сон глубок. Арсений затихает. Опускает веки, устало откидывает голову, прислоняясь затылком к дверце позади себя. Антон не понимает, что ему делать — так и сидит, по-дурацки уставившись Арсению в шею. — Антош, — обращается к нему неожиданно ласково Арсений, разрезая вязкую, липнущую к телу тишину, по-прежнему перебиваемую гудением аквариумного фильтра и тиканьем настенных часов, — имя, о котором я говорил… действительно твоё. Антону тяжело дышать — его грудную клетку распирает широкой и отчаянной любовью к Арсению. К Арсению, от которого услышать такое он совершенно не ожидал. Антон, не найдя слов, обескураженный, подползает к Арсению ещё ближе, аккуратно берёт его холодные ладони в свои, крепко сжимая. — Арс… — не узнаёт собственный голос, — я… я люблю тебя, Арс. Блять, наверное, прозвучало безумно глупо и клишированно, но это всё, на что Антона хватает. Он боязливо заглядывает Арсению в глаза и поражённо дёргается: на щеках Арсения в тусклом свете всё той же одинокой лампочки над раковиной блестят дорожки слёз, заставляя сердце Антона болезненно сжаться. — Арсюш, ты чего? — ласковое обращение слетает с кончика языка стремительно и внезапно, но Антон об этом больше не думает. Его пульс становится просто бешеным от колючего осознания: Арсений плачет. Тот задушенно всхлипывает и утыкается носом Антону в шею, не выпуская из своих ладоней его тёплых вспотевших пальцев. — Я так испугался… — сорванным шёпотом признаётся Арсений. — Я так испугался, что ты сейчас встанешь и уйдёшь, а я… я… а я так и останусь сидеть на этом полу с никчёмным пониманием, что дверь за тобой захлопнулась в последний раз. Слёзы продолжают катиться по его лицу — Антон чувствует их кожей ключицы. Он опускает осторожный поцелуй на макушку Арсения, вынимает одну руку из захвата и начинает бережно, едва касаясь тонкой ткани футболки, поглаживать того по спине, чувствуя невероятную нежность к доверительно льнущему к нему Арсению. Они так и сидят на холодном твёрдом полу, тесно прижавшись друг к другу, и Антону кажется, что время совсем застыло — таким бесконечным ощущается этот момент. Вдруг Арсений, уже успокоившийся, осторожно вылезает из объятий, чуть отсаживается, при этом неловко сжимая собственные пальцы, и говорит спокойно, легко-легко улыбаясь: — Пойдём в комнату? Антон без слов поднимается на ноги, ощущая ноющую ломоту в спине и ногах, и идёт за Арсением. Пока тот роется в комоде с одеждой и ищет домашнюю футболку для Антона, он стоит у письменного стола, рассматривает рисунки и различные бумажки, приклеенные прозрачным тонким скотчем на стену, и чуть ли не задыхается от нежности к Арсению. — Давай ложиться уже. День был длинным, — подкрадывается Арсений со спины, держа в руках аккуратно сложенную футболку серого цвета. Антону отчего-то так спокойно — словно он не был готов разрыдаться совсем недавно на той кухне. Словно все его тревоги и переживания остались там, на плиточном полу и на круглом стеклянном столе, в тусклом свете лампочки. Вспоминается фраза из "Иронии судьбы", и Антон её произносит, отстранённо разглядывая прицепленный к стене бумажный стикер салатового цвета, на котором узнаёт написанную от руки неровным круглым почерком теорему Виета: — У меня такое ощущение, что за эту ночь мы прожили целую жизнь. И поворачивается лицом к Арсению, наблюдая за его несмелой, но такой искренней улыбкой. — Дурачи-и-ина, — посмеивается он и кладёт руки Антону на плечи, осторожно касаясь его губ своими. И Антона, наконец, отпускает — он больше не волнуется, не сходит с ума от выплёскивающихся за края чувств. Он, улыбаясь Арсению в губы, прижимает того к себе ближе, начиная поглаживать тёплую шею кончиками пальцев. В полумраке комнаты, освещаемой лишь фонарями за окном, Антон смотрит на отражающиеся огоньки в глазах Арсения и думает: прекрасный. Антон не знает, что с ними будет потом: через месяц или год, да даже завтра! — но знает точно, что он приложит все усилия, чтобы спустя десятки лет продолжать трепетно держать Арсения в своих руках. Знает точно — Арсения он постарается не упустить. — А ведь в моём имени и правда пять букв… — роняет Антон, всё так же глупо улыбаясь.