приоритет

Кровь, чуть ранее кипятком бурлящая в венах, теперь покрывает всё: лицо, руки, даже худощавые коленки, виднеющиеся из-за разодранных штанов, и некогда белые и пушистые волосы. Саша собой представляет зрелище жалкое, даже немного более жалкое, чем обычно, и Антон теряет всякий дар речи при одном только взгляде на этот кошмар, возникнувший у него за дверью. Он не может сформулировать никакого логического вопроса или комментария по поводу ситуации, в которой они оба оказались, но зато видит ясно, как с каждой секундой молчания виноватое лицо Саши напрягается всё сильнее, и замечает, что в глаза тот решительно не смотрит, хотя обычно при любой возможности согревает холодным серым цветом. Уж точно не так он собирался провести сегодняшний выходной, пусть пока несколько заторможенные мыслительные процессы от лёгкого шока не привели его к единому выводу о том, что ему сейчас предстоит делать с выглядящим подобным образом парнем. В конце концов, Антон медленно отходит в сторону от дверного проёма, позволяя другу оказаться на пороге уже внутри квартиры. Они не виделись всего пару дней, что успело приключиться с Собакиным за столь короткое время отсутствия Тоши рядом с ним? Настолько хорошее влияние он оказывает на него и его поведение? Антон бы не удивился, беря во внимание то, от скольких безнадёжно отмороженных идей приходится ему отговаривать Сашу в течение всего пары часов их стандартных прогулок. — Ты вообще… машина тебя, что ли, переехала? - Оправившись немного, выдаёт Тяночкин с нервным смешком, скорее в качестве защитной реакции, чем относительно значимого вопроса, на который стоило бы дать ответ. Он ещё раз бросает взгляд на пыльные щёки и спутанные волосы Саши и будто по инерции хватает его за локоть, вспоминая по пути в комнату, где обычно его родители хранят аптечку. Хорошо, что сейчас их нет дома… впрочем, как-то уж слишком удачно складываются обстоятельства со стороны до сих пор молчащего Собакина, что ему в корне несвойственно. Старшее поколение Тяночкиных уехало по магазинам всего минут пять назад - Антон, благо, не засекал, - а с минуту, или даже меньше, ему позвонил Саша, спросив, может ли он сейчас зайти. Невольно, Тоша думает, что этот несносный молодой человек всё это время сидел у него под дверью, что, в целом, было более чем возможно, учитывая, что Антон даже звонок сбросить не успел, когда в дверь постучали после данного разрешения. Как бы ни хотелось вытрясти из Собакина ответы на все интересующие вопросы, живёт Тоша по понятиям, поэтому сперва стоит выполнить моральный долг и помочь обиженному жизнью человеку. На улице давно не лето, а объявился он в своей непрезентабельной, зато привычной зелёной куртке и дырявых джинсах; надо бы заодно и температуру ему смерить. К этой рутине Антон привык давно, даже если болеет Саша совсем редко. Крепкий иммунитет компенсирует его везение на физические увечья разных степеней тяжести, как справедливо кажется Тяночкину. Волнение и беспокойство за любимого человека всё равно так или иначе берут верх над всеми остальными чувствами, настолько, что Антон и не замечает, как Саша медленно вытягивает руку из его хватки, чтобы вместо локтя пальцы цеплялись за саднящую ладонь, оставляющую грязные разводы на смуглой коже. Чистота Антона волнует в последнюю очередь: он даже не просит друга снять куртку или помыть руки, а просто приводит в свою комнату и со строгим видом сажает на постель, молча будто утверждая, что если тот попробует двинуться - полетит обратно за входную дверь, где до этого и сидел, словно бродячий щенок. Саша остаётся на месте. Рассматривает свои сложенные на бёдрах руки, на которых уже успела высохнуть кровь, и не поднимает головы, когда Антон спешно выходит из комнаты, чтобы найти старенькую аптечку где-то в шкафчиках ванной комнаты. Он не рассказывает свои дурацкие анекдоты, не кричит что-то из другой комнаты, желая продолжить или начать разговор, не прокрадывается вслед, чтобы крепко обнять со спины, заставая врасплох; замирая в ванной комнате в ожидании закономерного непослушания, Тоше не по себе. Конечно, раньше иногда Собакин объявлялся в синяках, ссадинах и порванной одежде, но всегда отшучивался, мол упал откуда-то или подрался с пятиклашками, и у Антона не было никаких весомых причин ему не верить. Однажды только он задумался, после какой-то передачи матери, о том, что, может быть, в семье друга всё не так гладко. На следующий же день он высказал Саше свои предположения и потребовал встречи с его семьёй. Помнит, как сейчас: он отказался. Наплёл что-то про то, что всё у него в порядке, отмахнулся и перевёл тему, не забыв пошутить, что Антон хочет познакомиться с его родителями словно молодая невестка. Этого хватило, чтобы отбить у Тяночкина какое-либо желание вновь возвращаться к этой теме, больше из обиды на друга. Он же старается быть заботливым, а Саша ведёт себя так, будто его любовь это последнее, что ему нужно. Теперь Тоша не понимает, почему не настоял. Это уже слишком. А если его и правда так... дома? И ведь не расскажет, пока совсем плохо не станет. Нечто такое Антон уже замечал за ним раньше, но всё не придавал должного значения и, видимо, абсолютно зря. В комнату он приходит хмурым, почти сердитым, с целой аптечкой в руках, не пожелав выбирать что-то определённое для Саши - скорее потому что не знал, что именно ему может понадобиться. Даже когда Тоша подходит вплотную, он не смотрит, предпочитая вместо этого разглядывать потолок, плакаты на стенах или что угодно ещё, кроме лица человека, которому привык по несколько раз в день, как правило, признаваться в любви. В столь нестандартной ситуации это не просто расстраивает, но и обижает до жути, потому что Антон совсем ничего не понимает. Раз уж на то пошло, своим принципам он тоже не следует и не задаёт никаких вопросов, решая, что если хоть крупицы совести у Саши всё-таки остались, он сам всё расскажет. Должна же быть причина тому, что пришёл он, грязный и побитый, не к себе домой или в какой-нибудь травмпункт, а к Тяночкину. Антон вздыхает негромко и садится напротив него на колени, прямо на пол, и аптечку ставит рядом с собой, откидывая пластиковую крышку. Роется там недолго, вытаскивает самое банальное и необходимое: пузырьки с перекисью и зелёнкой, вату, даже бинты, которые в их доме никогда не использовались до появления в жизни Антона Саши. Сам старается в отместку на Сашу не смотреть, хоть и чувствует его пристыженный взгляд на своей склонённой макушке и знает, что лицо у него сейчас всё красное и удивлённое. Полотенце, щедро смоченное горячей водой, дотрагивается до ран на коленях, стирает с них грязь и потемневшую кровь - может, правда всего лишь откуда-то упал? - и Саша крепко сжимает руки в кулаки, вздрагивает, шипит тихонько, но не матерится, только молча прикусывает язык, будто если бы он этого не сделал, то все нужные Антону слова вырвались из него резким потоком. Антон на это только фыркает: Собакин уже еле терпит, а это всё ещё и обработать нужно. Жалости в данный момент он уже не испытывает, но намеренно ни в коем случае не давит. Аккуратно проходится по самому краю ссадин, старается касаться его так нежно, как только умеет, а свободной рукой неосознанно поглаживает, стараясь успокоить, скрытую тканью таких же грязных штанов кожу, и мысленно надеется, что Саша додумается их хотя-бы постирать. Хотя-бы у Антона дома. От болезненного вида ран у самого начинает чесаться где-то на затылке, но, как бы то ни было, выполнить долг любящего молодого человека всё-таки нужно. Антон отстраняется, ватку аккуратно обмакивает в жидкости с резким спиртовым запахом, быстро перевернув бутылёк, чтобы ничего ненароком не пролить, а когда заносит руку над повреждённым местом понимает, что даже за руку взять Сашу не может: костяшки пальцев, да и ладони в целом, у него в состоянии не лучшем. В раздумьях закусив губу на мгновение, Тоша всё же склоняется ниже, чтобы мягко дуть на точки, к которым он прижимается влажным хлопковым комочком, стало удобнее. В точности так, как делала мама, стоило ему самому разбить коленки или расцарапать ладошки. Заботиться о ком-то никогда не приносило ему дискомфорта. Или по крайней мере пытаться заботиться. Испытание перекисью Саша выносит хорошо, даже лучше, чем до этого, из-за чего Антон не может не возгордиться, считая, что именно его обращение помогло справиться с эффектом от пенящейся жидкости лучше. Однако он всё равно шепчет едва уловимое "молодец", поддавшись мимолётному порыву, когда откладывает использованную ватку в сторону. Того же, правда, не происходит, стоит ему закончить и затем подтянуть к себе ладонь Саши, нежно стискивая запястье в пальцах. Действия ничем не отличаются, да и грубее себя Антон уж точно не ведёт, наоборот, старается не задевать ещё не обработанные зоны с двойным усердием, но с каждым появляющимся тёмно-зелёным мазком, словно на незаконченном холсте, Собакин вздрагивает всё сильнее, пока вовсе не начинает тихо поскуливать, привлекая внимание и без того напряжённого возлюбленного. И, наверное, лучше было бы, если Антон просто продолжил своё дело, не позволяя предательскому интересу взять над собой верх, и если бы он подавил желание поднять глаза на человека, который своим молчанием делает больнее, чем вся перекись и зелёнка вместе взятые; но он этого не делает. Не переставая обрабатывать чужие пальцы, он наконец решается посмотреть - и видит то, что не видел никогда и думал, что вовсе не сможет запечатлеть. Потому что такого не бывает, не может быть, это против морали и всяких неписаных законов... Антон от неожиданности роняет ватку прямо на ковёр, но это не отменяет того, что Саша теперь смотрит точно ему в глаза своими, красными и влажными от подступающих слёз. Если сперва Тяночкину казалось, что так он лишь справляется с дискомфортом, то теперь... ну, не может же быть настолько больно, что семнадцатилетний парень взял, да и расплакался на виду у человека, рядом с которым никогда себе такого не позволял? — Я подрался, Антош... сука, ты только посмотри, что они сделали, - Саша взмахивает руками, демонстрируя свой непотребный вид, но Тоша смотрит только на его лицо, не представляя, как может измениться человеческий голос от сдерживаемых слёз, глубокой злобы и обиды. — Я даже защитить тебя не могу, не то что что-то... другое... и всё равно пришлось к тебе идти, я не хотел... мне больше... Эти слова, которые приходится произносить Саше сквозь стиснутые зубы и со свербящим чувством где-то в носу, ранят сильнее, чем все удары, которые пришлось ему вынести совсем немного времени назад. Потому что он влюблён, потому что слаб, потому что единственное его оружие - это острый язык, который сделает только хуже, если вдруг кто-то захочет показать, где место его владельца. В его тонких руках совсем нет нужной силы, что он может сделать, кроме вреда самому себе? То, что он смог отделаться разбитым носом, ссадинами и синяками - чистейшее везение, в отличие от необходимости сейчас говорить и что-то объяснять. Признаваться, что он ни на что не способен. "Подрался" это слишком громкое слово для кого-то, кто в стычке едва мог ответить. — Тебе больше некуда идти? - Мягко перебивает Антон, и говорит медленно, так, чтобы за это время Саша успел вдохнуть немного воздуха. По крайней мере, сам Собакин делает для него так каждый раз, когда он плачет, не позволяя задохнуться и полностью утонуть в путающихся мыслях и собственном языке - должен же хоть что-то хорошее перенять у него Антон? — ...Мне всегда некуда идти. Только к тебе. Тоша поджимает губы, молча, не хочет принимать. Быть чьим-то единственным выбором... так это ощущается? Он никогда не знал. — От кого ты хотел меня... защитить? - Вопрос вырывается сам собой, несмотря на то, что Собакин выглядит так, словно не хочет продолжать об этом говорить. Он не хочет и скорее всего не сможет, потому что плотный комок всю сознательную жизнь проглатываемых слёз теперь рвётся наружу, давит на корень языка, вызывая приступ тошноты и чудовищной жалости к себе, которую не победить и не затолкать уже вглубь души, заставляя её метаться от отчаяния и заполняющей всё существо гнили. Саша срывается. Крупные жемчужины слёз соскальзывают с его белёсых ресниц, смывают тонкие дорожки пыли с бледных щёк и смешиваются с застывшей кровью из разбитой губы на подбородке; его тело болит, а сознание трещит по швам, Антон на коленях перед ним, словно сошедший из-под чьей-то кисти, хотя это он должен быть там, на полу, в его ногах, молить о прощении и о том, чтобы он остался рядом. Только Антон этого не видит. Не видит сердечной боли, не слышит мыслей или собственного голоса, удерживающего над самой пропастью и одновременно - толкающего прямо на дно. Антон видит лишь жалобно плачущего, избитого и грязного мальчика, почти ребёнка, сознающегося в чём-то, о чём обещал себе никогда не говорить. — Тош, у тебя... плохая репутация, ужасная, а из-за нас ещё хуже. Они же... видят, они видят всё, что мы другие. Что мы вместе, - соль жжёт раны на костяшках пальцев, всего мгновение назад покрытых слоем зелёнки - Антон смотрит, и пазл в его голове складывается до неприятного удачно. Всегда он считал себя неудачником и предпочёл бы остаться им и в этой ситуации; жаль, что голова на плечах есть, и Саша говорит связные вещи, которые рано или поздно, но должны были их коснуться. А может, это случилось раньше. Гораздо раньше. Саша ведь защищал. — Это больно. Очень-очень больно. Одной рукой он безуспешно трёт лицо, вторую - прижимает к животу. Там, под футболкой, у него тоже синяки. На рёбрах, груди, боках; Антон догадывается. Все физические раны заживут, Тяночкин им в этом поможет. Обласкает каждую ссадину, перебинтует все уродливые раны, заклеит милыми пластырями пальцы. Но сможет ли он справиться с повреждениями душевными? Видеть человека, всегда носящего широкую улыбку на лице, задыхающимся от слёз - невыносимо. Ещё хуже - видеть в этом свою вину. А Антон ещё и злился. Без лишних раздумий он кладёт ладони прямо на Сашины колени, от чего тот сгибается, приоткрывает рот в тихом, болезненном стоне, что тут же тонет в губах Антона, оказавшимся между чужих раздвинутых бёдер. На руке остался отпечаток зелёнки, наверняка останется и на повидавшей виды футболке, за которую Тоша тут же хватается, чтобы быть ближе, а в губы почти въедается вкус крови друга, но Антон не брезгует, находя и зацеловывая все мельчайшие ранки, и чувствует, как за его спиной Саша робко скрещивает голени. Самым сильным порой тоже нужно побыть защищёнными. Антон хочет, чтобы рядом с ним Саша был в безопасности - а не наоборот. Они же поэтому и сошлись. Потому что вместе должно быть проще, а не тяжелее. В руках Тоши Саша забывается, как с лучшим антидепрессантом и самым мощным анальгетиком. Пока он целует, перестают болеть колени, губы и сердце: ощущение знакомое, но в этот раз абсолютно безвредное. Где-то внутри всё замирает, потому что Антон сделал первый шаг, а затем разом расслабляется, и все проблемы словно утекают, оставляя пустоту на месте накалённого до предела стержня в теле-тряпичной кукле. Он и дальше-то не заходит, лишь ловит всхлипы тёплыми, немного обкусанными губами и прижимается ими к уголкам рта с такой уверенностью, какой Саше всегда не хватало, и этого достаточно для того, чтобы он доверился. А ведь Тоша не успел даже начать что-то говорить. Он и так знает, что сказать. Почему-то нужное сразу приходит в мысли, не петляя, как обычно, и не путая, а просто возникает у него на кончике языка как по щелчку пальцев, когда он отстраняется и заглядывает в чужие глаза, поймав замыленный взгляд. — Плевать мне, Саш, кто, с кем и о ком. Хоть обо мне, хоть о нас... Ты живым мне нужен, понимаешь? И желательно целым, - Тяночкин посмеивается, но лицо его всё равно темнеет, когда он осторожно кладёт щёку на Сашино плечо и носом зарывается в волосы возле шеи. Мысленно делает себе пометку: надо причесать. — Кто ещё меня станет защищать, если тебя не будет? Голос скатывается до шёпота, позволяя им просто быть - быть в тишине и редком моменте спокойствия, где не существует травм, обид и переживаний, а только их первая, подростковая любовь. Саша ничего не отвечает, обнимает крепко в ответ, понемногу приводя в порядок мысли. Пока они так сильно нуждаются друг в друге, себя нужно беречь сильнее. Мурашки, будто электрический разряд, проходятся от затылка до самых бёдер, когда Антон целует - под ухом, щёку, переносицу - и, несмотря на то, что грудь Собакина всё ещё подрагивает от частого дыхания и нескончаемых слёз, он улыбается, Антону и его смешным веснушкам. Совсем немного нужно для того, чтобы Саша поверил, что всё будет хорошо, потому что Антон ему не соврёт. — Пошли, умоем тебя. Заражение крови схватишь ещё... в больницу точно с тобой не поеду. Возразить нечего, Саше и не хочется, даже когда его - почти - насильно раздевают и заталкивают в горячий душ, причитая о том, какой он, всё-таки, глупый. Когда переодевают в чистую одежду, мягкую и пахнущую Антоном. Когда клеят разноцветные пластыри на изгибы пальцев и целуют каждый, а затем - губы, много-много раз. И когда с него берут обещание никогда больше не ввязываться ни во что, даже отдалённо похожее, Саша просто соглашается.