Эвелин Рейнхарт

      После кончины лорда Даблина, как и было обещано в его последней воле, земли перешли к фермерам — тем, кто веками знал эти поля не по картам и реестрам, а по весенним заморозкам, прихотям почвы и угрюмому ветру. Это решение, сперва встреченное городом с недоверием и тревогой, стало — пусть не сразу — началом перемен. Угнетённость, как плотный, застоявшийся туман, начала рассеиваться. Безразличие, пустившее корни ещё при жизни покойного, медленно вытеснялось тем, что напоминало… надежду.       Новые владельцы земли — простые, молчаливые, с загрубевшими руками, — не устанавливали жёстких порядков, как это делал Даблин. Они сеяли иначе, берегли воду, не растрачивали лишнего, и даже удобрения вносили с такой тщательностью, словно каждую крупицу взвешивали на весах совести. Город откликнулся: не сразу, не шумно — но изменился. На лицах, прежде опущенных, начали мелькать улыбки, пусть скромные, но искренние. Воздух стал легче — не от погоды, а от ощущения, что завтра может быть не хуже, чем сегодня.              Как и всегда, Льюис и Эвелин были теми, кто с самого раннего утра уже трудились в поместье. — С добрым… утром, — протянула Эвелин, не в силах сдержать зевок. Кудри выбились из прически, а голос был хрипловат от сна. — Доброе утро, мисс Эвелин, — отозвался Льюис, не отрывая взгляда от кладовки, где тщательно извлекал муку и свежие яйца. — Как всегда раньше всех, да? — Она попыталась изобразить бодрость, но вышло что-то между улыбкой и гримасой. — Ты всегда на ногах раньше меня. Даже петух бы, наверное, пожал плечами, увидев, как ты собираешься с рассветом. — Сплю достаточно, чтобы выполнять свои обязанности. Не беспокойся, — сухо ответил он, разогревая сковороду. Его движения были, как всегда, точны — словно он и не готовил завтрак, а собирал часы. — А я вот читаю допоздна. Ну… иногда. — Она потупила взгляд. Добавить, что её мучили сны, где люди с пустыми глазами молча идут по улицам, она не решилась. — Просто книга попалась… не из тех, что легко отложить. — Даже самая интересная книга не стоит твоего здоровья, — заметил Льюис, аккуратно разбив яйцо о край миски. — Отдых не роскошь, а необходимость. — Да-да, — она отмахнулась, затем, хитро прищурившись, продолжила: — Знаешь, если ты вообще когда-нибудь спишь, то делаешь это с поразительной скрытностью. Или у тебя, признаться, талант к исчезновению в воздухе? Каждый раз, как я просыпаюсь — слышу шаги. — В отличие от брата, я не падаю в обморок среди комнаты, — заметил он, но угол его рта дрогнул. Он помнил тот случай: Уильям, с книгой в одной руке уснул стоя и рухнул как подкошенный. Эвелин потом дрожала от испуга. — И ты ему это говоришь? — вздохнула она. — Он трудится, как будто весь мир держится на его плечах. Это… тяжело смотреть, если честно. — Он редко слушает советы. Особенно от тех, кто говорит, что следует «отдохнуть». — Ну, по крайней мере, я попробовала, — слабо улыбнулась Эвелин. — Что ты там готовишь? Запах приятный. — На завтрак я планирую сделать яичницу с беконом, тосты, а также пирог. — Грейпфрутовый? —с невинным видом уточнила она. Льюис поднял бровь, выражая нечто среднее между изумлением и негодованием. — Ни при каких обстоятельствах, — девушка еле заметно выдохнула. После злополучного пирога с рыбой, который пришёлся по вкусу лишь одному человеку в доме, она с осторожностью относилась к кулинарным «вдохновениям» семьи Мориарти. — Тогда я помогу с тостами, — кивнула она, уже закатывая рукава.       Позднее утром случилось то, что согрело даже сдержанного Льюиса: местные фермеры принесли овощи — немного, но искренне. Свежие морковки, лук, пучки петрушки — пахнущие землёй и трудом. Это был не просто дар — это был знак признания. И, быть может, доверия.       Эвелин заметила, как у одного из мужчин дрожали руки, когда он передавал корзину. И как робко улыбалась его жена, как будто боялась, что их жест окажется слишком дерзким.       Он поблагодарил их и сказал что ценнит их труд. А льюис иправда это имел в виду. А Эвелин, глядя на него в этот момент, подумала, что, пожалуй, он понимает больше, чем говорит.       После того как они расставили овощи по местам, Эвелин и Льюис вернулись к своей работе. Вдвоем они быстро управились. — Я пойду позову брата. Мисс Эвелин, на тебя оставляю накрыть стол и присмотреть за пирогом, — блондин помыл руки и вытер их полотенцем и направился к выходу.       Эвелин пошла выполнять поручение. Она подошла к шкафу, где хранились столовые приборы и остальная посуда. Девушка начала доставать тарелки, как случайно рукой задела чайный сервис, что стоял рядом. Раздался звук стукающихся друг о друга посуды. Один из фарфоровых бокалов качнулся, полетел — но она успела. — Поймала! — нервно усмехнулась она, держа чашку, как новорождённого младенца.       Льюис, мгновенно обернувшись, сверкнул очками. — Будь аккуратнее, — произнёс он и вышел, будто ничего не произошло. Но в его взгляде мелькнула тревога, которую он спрятал так же ловко, как запонку под манжетой.       Льюис забрал почту — несколько писем и свежую утреннюю газету, которую предусмотрительно приготовил заранее. Сложив их подмышку, он поднялся по лестнице, минуя залитые светом пролёты, и тихо постучал в дверь брата.       Комната встретила его всё той же безмолвной аккуратностью: кровать, застеленная им с вечера, оставалась нетронутой. Уильям, как обычно, проигнорировал необходимость во сне — привычка, которая давно перешла из разряда тревожащих в устойчиво раздражающих. — Доброе утро, братец Уильям, — начал он с нарочито деловым видом. — Кстати, этим утром нам передали немного овощей. Видимо, город действительно становится менее враждебным. — Он положил газету и письма на стол и, склонившись вперёд, добавил, прищурившись: — Ты снова не спал, да? — Доброе, — отозвался Уильям, бегло перелистав письма и взявшись за газету.       Льюис молча подошёл к окну и отдёрнул тяжёлые шторы. Солнечный луч упал на ковер, будто решив напомнить хозяину комнаты, что утро существует независимо от его интересов. — Я же говорил тебе, Льюис, — негромко проговорил Уильям, не отрывая взгляда от печатных строк, — что всегда что-то замышляю. К тому же, приятно видеть, как вы с Эвелин находите общий язык. — Возможно, я поспешил с выводами на её счёт, — признал Льюис, неохотно обернувшись. — Не перегружай её работой. Я знаю, ты порой бываешь чересчур ревностным управляющим. — А ты, напротив, слишком мягок к ней, — сухо парировал Льюис. — Она ведь тоже часть команды. И никогда не жаловалась. — А всё-таки, Эвелин для нас больше, чем просто помощница, — заметил Уильям с лёгкой улыбкой. — Она стала нашим другом.       Слово другом будто отозвалось в Льюисе неприятным эхом. Оно звенело, не находя отклика.       Другом?       Он никогда не думал о ней в таком ключе. С самого начала она была для него тем, кому он делегировал обязанности. Да, она проявляла разум, аккуратность, инициативу — всё, что он ценил. Но близость? Дружба? Это казалось чем-то… чужим. Самым близким человеком был для него Уильям. Остальными — Альберт, Моран, Фред — он дорожил, но иначе. Они были надёжными — как инструменты, на которые можно положиться. А Эвелин? Она не враг. Но и не друг.       И всё же мысль, что брат считает её близким человеком, ранила его больше, чем он ожидал. Странная, тёплая зависть — как у ребёнка, которому вдруг сказали, что любимая игрушка может быть подарена другому. Он не признавался себе в этом, но каждый раз, когда Уильям просил Эвелин сделать что-то важное, в нём будто защёлкивался незримый замок. Он помнил, как однажды допустил ошибку с подложными бумагами — и как после этого брат почти не поручал ему миссий. А Эвелин... Эвелин справлялась.       Уильям бросил на него быстрый взгляд — взгляд человека, который замечает тревогу, но предпочитает не торопиться с вопросами. Льюис, как и всегда, натянул ровную улыбку: — Что пишут в газетах, брат? — Есть одна интересная заметка, — медленно ответил Уильям. — «Самоубийство на мосту? Танцовщица из таверны бросилась в реку. В её комнате найден опиум».       Он отложил газету, и на лице его заиграла почти недобрая тень. — Видимая тьма ушла вместе с бароном. Пора заняться той, что прячется за улыбками. Невидимую тоже можно рассеять — нужно лишь знать, где искать.

***

      Льюис прикрыл за Уильямом входную дверь — щелчок замка отозвался в доме неожиданно гулко. Брат ушёл в университет, а мысли сегодняшнего утра продолжали сверлить сознание, будто бы отказываясь раствориться в тишине привычных дел. Он вернулся к обязанностям, ожидавшим его по дому, но с обычной сосредоточенностью у него сегодня не складывалось.       После обеда Эвелин закончила уборку. Последней была гостиная, где она тщательно протирала пыль с каминной полки и старинных рамок. Выйдя в коридор, она почти сразу заметила Льюиса — он стоял у шкафа с бумагами, но явно не читал ничего из разложенного. Его взгляд был рассеян, плечи напряжены. — Я уже закончила, — сказала она, подходя ближе. — Хочешь, помогу в оранжерее? Если ты сегодня там будешь…       Льюис поднял на неё глаза. В этом взгляде не было раздражения — но и тепла, к которому она начала привыкать, тоже не осталось. — Нет, благодарю, — произнёс он коротко, почти чужим голосом. — Пока можешь быть свободна.       Он уже хотел отвернуться, но её голос задержал его. — Подожди.       Эвелин аккуратно коснулась его плеча — не уверенно, почти извиняясь, но не отводя взгляда. — Что-то случилось? Ты сегодня… словно не здесь. С тех пор как ушёл Уильям, ты будто нарочно избегаешь меня. Я, может, и надумываю, но если я чем-то тебя задела… скажи.       Льюис молчал. Он не привык, чтобы кто-то так просто — без нажима, но настойчиво — вглядывался в него. Не было в её голосе ни жалобы, ни укора. Только беспокойство. Невыносимо чистое, как осенний воздух перед дождём. — Если тебя что-то тревожит, — продолжила она мягко, — лучше поговорить с тем, кому ты доверяешь. Уильям наверняка… — Нет, — перебил он. — Ты не обидела меня, мисс Эвелин. Просто… задумался. Ничего серьёзного.       Слова звучали ровно, как хорошо отрепетированная реплика, и она узнала эту маску — вежливую, почти заботливую, но совершенно пустую. За всё время, что Эвелин была здесь, она научилась отличать его настоящую улыбку — редкую, искреннюю, ту, что предназначалась лишь Уильяму. — Хорошо, — отозвалась она после короткой паузы. — Если понадобится помощь, я буду в своей комнате.       Она убрала руку и направилась к лестнице, ступая почти бесшумно. На губах её появилась бледная, усталая полуулыбка — вежливое прощание, за которым пряталось что-то большее. Тревога не отпускала.       Может, всё это лишь в голове? — размышляла она, поднимаясь по лестнице. У каждого бывают дни, когда не хочется говорить. Или он всё ещё сердится за ту чашку, которую я едва не разбила утром?..       Мысли, как ветви, тянулись к её сестре. Амелия. Та всегда знала, когда Эвелин что-то гложет, и никогда не оставляла её в этом одна. Как же хотелось сейчас просто сесть рядом с ней, позволить себе выговориться, побыть младшей. Вместо этого — молчание и письма, в которых ей приходилось лгать.       Каждое слово в этих письмах резало по живому — словно она медленно разрушала ту хрупкую ниточку, что связывала их. Амелия поймёт. Не сразу — но поймёт. И в тот день Эвелин придётся сказать всё. А пока... оставалось лишь скучать.

***

      «Уже закат… А Уильям всё ещё не вернулся. И Льюис молчит. Даже странно — внеплановый отдых?» — Эвелин закрыла книгу, которую держала открытой уже больше часа, так и не перевернув последнюю страницу. Её взгляд скользнул к окну.       За стеклом вечер разгорался в предсмертной вспышке света — небо пылало оттенками золота, меди и фуксии, будто само солнце не хотело сдаваться ночи без боя. Краски неба текли и смешивались, как акварель по влажной бумаге, и в этом прощальном великолепии был какой-то печальный восторг. Эвелин наблюдала, не отрываясь — как будто сама стала частью этого пылающего заката, на мгновение забыв, что он неизбежно гаснет.       Скрип двери внизу вернул её к действительности — шаги, мужские голоса. Уильям вернулся.       Льюис спустился первым. Он двигался быстро, с тем же хладнокровием, что обычно скрывало тревогу. — С возвращением, братец. Ты припозднился. — Льюис, телеграмма — на тебе, — ответил Уильям, сбрасывая пальто. Он был собран, но не скрывал усталости. В голосе — металл. Что-то произошло.       Льюис без лишних слов принял пальто. — Мы позовём их сюда? — Да. Передай этим двоим, чтобы были наготове. И скажи Эвелин, пусть тоже приготовится. Сегодняшний вечер будет насыщенным.       Он вынул из внутреннего кармана сложенный конверт и пачку бумаг. — Это нужно отправить в нужный момент, — сказал Уильям, передавая их брату. — И ещё: позвони в университет. Завтрашней лекции не будет. Скажи, по состоянию здоровья.       Он слегка усмехнулся, ослабляя галстук. Лицо его было спокойным — но Льюис знал это выражение. Оно появлялось всегда перед чем-то опасным.

***

      Когда Эвелин прибыла на назначенное место, небо уже переливалось густыми фиолетовыми тонами. Сумерки сгустились, как занавес перед началом пьесы, и именно этим оно и ощущалось — театральным вступлением к чему-то важному.       Уильям сказал, что сегодня она встретит других участников дела — тех самых, о которых он упоминал прежде, пусть и скупо. Любопытство боролось с лёгким напряжением: увидеть их в деле — это одно, но быть с ними на одной сцене… совсем другое.       Эвелин была готова.       На ней было поношенное платье в серо-землистых тонах — точная копия того, что носила утонувшая девушка. Поверх головы — парик цвета льна, небрежно заплетённый, чтобы повторить образ той самой Фриды, бедной заблудшей души.       Только одна деталь раздражала Эвелин по-настоящему.       «Идти в реку… Отличная часть плана. Просто прелестно», — мрачно подумала она, снимая ботинки и, ощутив дрожь, глубже вдавив парик — чтобы держался крепче, если ей вдруг придёт в голову сыграть русалку в бурных водах.       Холод воды обжёг кожу. Несмотря на тёплые дни, река не успела забыть о весне. Волны сжались вокруг неё ледяным кольцом. Она стиснула зубы, чтобы не выдать себя дрожью. Мутная глубина казалась одновременно защитой и ловушкой. Вдалеке слышались голоса — актёры были на своих местах.       Особенно отчётливо звучал голос того, кто скоро пополнит число нежданных купальщиков.       «А вот и мой выход» — с невидимой ухмылкой подумала Эвелин и шагнула из воды. — Не беспокойся, я уже позаботился о той дев… — начал мужчина.       Всплеск разрезал тишину.       Двое обернулись. Молодой человек — Люсьен Атвуд — и сопровождающий его господин Дадори. Лица их побелели, как свежевыстиранное бельё.       Фигура Эвелин, слипшаяся от воды одежда, волосы, застилающие глаза, — всё в ней казалось чужим, потусторонним. Чёлка отяжелела, будто тень занавеса, скрывающая лицо. Кожа, побледневшая от холода, губы синие, взгляд — невыразимый. Словно сама река вернула свою жертву.       Она медленно подняла руку. Протянула вперёд. — Лю…сь…е…н… — прошептала Эвелин, вытягивая голос по слогам, как мёртвая поэтесса.       Дадори взвизгнул. Не закричал — именно взвизгнул, как человек, что всю жизнь смеялся над суевериями, а теперь сам увидел, как они идут к нему по воде. — Фрида? — выдохнул Люсьен, не веря ни глазам, ни ушам. — Этого не может быть! — заорал мистер Дадори, в панике отступая. — Я же сам… давал ей опиум! Чтобы… чтобы она ничего не поняла! И… и она бросилась в реку! Она умерла! Я всё видел! Она мертва!       «О, ты просто подарок судьбы, а не подозреваемый», — с иронией подумала Эвелин. — Ты… убил Фриду? — голос юноши дрогнул. — Всё из-за тебя! — начал выкрикивать Дадори, забыв, что вообще был в обществе. — Простолюдинка, забеременевшая… Ты ведь не собирался на ней жениться?! Ты же не настолько глуп! Я это делал ради тебя, ты ещё скажешь мне спасибо! Всё — ради твоего будущего!       И тогда раздался спокойный голос. — Прекрасно. Наконец-то я услышал это своими ушами, — проговорил Уильям, выходя из тумана. Он был в чёрном плаще, с капюшоном, скрывающим лицо, словно персонаж трагедии Шекспира.       Он улыбнулся — так, как улыбается человек, когда собирает нужные слова для газетной передовицы. — Всё, Эвелин.       Она шагнула вперёд и сняла парик.       Светлые пряди упали на землю. Вместо них — её собственные каштановые локоны, влажные, спутанные, но всё ещё сияющие в свете фонаря. Она слегка поёжилась от холода — но, как и прежде, не позволила телу предать её голосом или дрожью. — Э… это… не она?! — прохрипел мужчина. — Другая?! — Телосложение схожее, — спокойно ответил Уильям. — А сегодня ещё и туман кстати.       Пока внимание вновь сконцентрировалось на Уильяме, Эвелин бесшумно вышла из круга света и направилась в сторону переулка. Всё шло по плану — до тех пор, пока она не заметила фигуру, стоявшую в тени.       Юноша. Незнакомец.       Он молча протянул ей накидку. Эвелин остановилась, настороженно, но любопытно.       Он был чуть выше её, волосы — чёрные, слегка взъерошенные. Глаза холодные, равнодушные, как у часового, что следит за порядком, а не за судьбами. Одет в тёмно-синие штаны с подтяжками, белую рубашку, чёрный пиджак. Вокруг шеи — голубой шарф. — Вот. Держи, — коротко сказал он.       Она взяла накидку, накинула поверх мокрого платья.       Он, не говоря ни слова, поставил рядом и ботинки. — О. Спасибо. А ты… — начала Эвелин, наклоняясь, чтобы обуться. В голосе — лёгкий намёкая представиться. — Фред Порлок.       Завязав шнурки на ботинках, девушка выпрямилась.       Ветер растрепал ее волосы, что ничем не были закреплены. Чтобы хоть как-то улучшить ситуацию, она заправила за ухо часть волос.       «Лаконичный юноша, только по делу говорит, напоминает кое-кого, когда мы только познакомились». — А я Эвелин Рейнхарт, можно просто по имени. О, и мне о тебе рассказывали. Рада наконец познакомиться лично.       Где-то неподалёку всплеснула вода. В небе завыла сова. Дело было сделано.

***

      Правда, скрытая в глубинах этой трагедии, наконец вышла на свет. Спустя несколько дней все преступления мистера Дадори были раскрыты, а вся ложь и недоразумения, касающиеся Люсьена, сняты с повестки. Честь этих двоих, некогда опозоренных и преданных, была восстановлена — пусть и с опозданием, которое не вернуть.       В назначенный день вся команда — словно единый тяжёлый вздох — собралась на кладбище. Тусклый свет пасмурного утра казался слишком мягким для этого места, будто природа сама пыталась смягчить горечь происходящего. Среди них был и юноша, о котором так долго ходили слухи, Люсьен Атвуд, теперь уже освободившийся от клейма и ярма сомнений.       Пять фигур в чёрном подошли к надгробию девушки по имени Фрида. Их взгляды были пустыми, но не холодными — в них читалась глубокая, почти немая печаль. Никто не спешил, и молчание между ними звучало громче любых слов.       Первым нарушил тишину Фред Порлок. Его голос был ровен и спокоен, словно он произносил нечто банальное, но в то же время непоколебимое: — Фрида... У неё достойное надгробие. — Он аккуратно положил цветы, которые словно впитывали всю тяжесть событий.       Льюис, не скрывая задумчивости, поднёс к могиле свой букет, и его слова прозвучали как горькое признание: — Запретная любовь между двумя мирами. Разные классы, разные судьбы. — Да, — тихо, почти с горечью согласился Моран. — Фрида и этот юноша стали жертвами той самой системы, которая диктует нам, кто нам быть, и кого любить. Если бы мир был иным, может, у них была бы хоть тень шанса на счастье.       Эвелин стояла немного поодаль, её руки обнимали себя за плечи — словно защищая от невидимого холода. Её голос был тих, но каждое слово рубило глубже ножа: — Это ужасно... жить в мире, где тебе навязывают судьбу, где любовь становится преступлением… — Она резко вздохнула, как будто вдохновляясь силой собственной речи и пытаясь удержать в себе нахлынувшие чувства.       Уильям приблизился к надгробию, и его голос прозвучал решительно, как клятва: — Именно поэтому мы здесь. Именно поэтому мы должны изменить этот мир. Иначе всё повторится снова — как трагедия без конца.       Он возложил цветы рядом с остальными и встретил взгляды товарищей — в каждом из них он видел то же понимание и ту же решимость.       Над кладбищем повисло молчание, но оно уже не казалось пустым. Оно было наполнено обещаниями и страхом, горечью и надеждой. И где-то далеко, скрываясь за завесой тумана, прошлое оставалось прошлым. А будущее — пусть и неясное — рождалось прямо здесь, у холодного камня.

***

      В поместье теперь, казалось, прибавилось помощников — хотя, честно говоря, хотелось бы, чтобы это было правдой, а не просто мечтой. — Эй, милая горничная, тут алкоголь закончился, — небрежно произнёс Моран, прохаживаясь мимо Эвелин.       От такого обращения у неё чуть не задёргался глаз, но наружу вышла лишь лёгкая улыбка — на всякий случай, чтобы не дать повода для очередного «шутейного» высказывания. — Мистер Моран, во-первых, прошу обращаться ко мне по имени. Во-вторых, насколько я знаю, вы не приглашённый гость, а... — она притормозила, прикидывая, стоит ли продолжать. — И в-третьих, те, кто не работают в этом доме, даже не считаются за людей, — неожиданно строго вмешался Льюис. Его голос был таким же непоколебимым, каким обычно была его суровая серьёзность. Эвелин мельком удивилась — редко удавалось увидеть его в таком тоне по отношению к полковнику. — Что?! — возмутился Моран, словно не привык принимать это как аксиому. — Братец Альберт сейчас на службе, — продолжил Льюис, — а брат Уильям работает учителем. Мисс Эвелин помогает мне. Видишь, даже Фред ухаживает за растениями.       Моран, раздосадованный необходимостью работать, а не бездельничать в усадьбе, поспешил уйти к Уильяму, который, словно ничего не происходило, мирно попивал чай на веранде.       Когда полковник ушёл, Эвелин тихо, чтобы услышал только Льюис, произнесла: — Не будем ему говорить, что мне ещё и платят за это, — и с игривой улыбкой двинулась во двор вслед за Себастьяном.       Блондин лишь улыбнулся, наблюдая, как ветер игриво развевает голубую ленту в её волосах, и задумался, словно предчувствуя, что с этого момента в поместье начнётся новая, более оживлённая глава.       Эвелин направилась к Фреду, который тихо разглядывал цветы. — Спасибо, что помог тогда, — сказала она. — Это всё заслуга мистера Уильяма, — ответил он, чуть скосив взгляд. — Всё равно спасибо, — мягко улыбнулась девушка.       Она подняла взгляд и устремила его к небу. Голубое пространство над головой казалось безбрежным, словно манящее к свободе. Белоснежные облака лениво перетекали друг в друга, словно застенчивые мысли, ещё не решившие появиться на свет.       С этого дня в поместье стало не только оживлённее, но и чуть менее предсказуемо.