Эвелин Рейнхарт

      Рядом с Говардом сонливость окутала Эвелин, как вечерний туман. Тревога не исчезла, но впервые рядом с ним появилось нечто иное — робкое доверие. Но стоило Говарду пожелать спокойной ночи и выйти, как сон развеялся, словно ветер хлынул в комнату сквозь закрытую дверь. Она осталась наедине с собой — лицом к лицу со своими мыслями. В памяти проступили знакомые тени: голос Милгрэма, холод стен, силуэты тех, кто остался позади.       Там, в госпитале, сначала Эвелин почти не спала — не от страха, а от боли. Милгрэм учил её терпению, и она терпела. Сон приходил урывками — слишком краткими, чтобы силы успели вернуться. А когда раны начали затягиваться, пришли они — беспокойные сны.       Но не в первый день в Розендейл-Холле ей явился самый ужасный из всех. Тот самый кошмар, что станет возвращаться вновь и вновь — как верный, но страшный спутник.       Когда Эвелин проснулась, утро уже пробивалось сквозь щели между шторами. Комната казалась ей почти нереальной — просторная, с балдахином над кроватью и высокими окнами, прикрытыми тяжёлыми портьерами. Величественность сочеталась здесь с мягким уютом. Но сама Эвелин чувствовала себя крошечной, словно забытая кукла среди бархата и резного дерева.       Затаившись под одеялом, Эвелин пыталась найти убежище, как если бы ткань могла скрыть её от всего мира. Ночь была полна беспокойства: она просыпалась раз за разом — от собственных мыслей, от шороха, от тревожных снов.       Внезапно после стука в дверь вошли трое. — Доброго утра, мисс Рейнхарт, — раздался бодрый, несколько весёлый голос экономки, миссис Смит. — Завтрак будет готов через несколько минут.       Эвелин на мгновение застыла, не ожидая такой тёплой приветливости. Уголки её губ едва дрогнули в слабой улыбке — скорее из смущения, чем по внутреннему побуждению.       Горничные, сделав лёгкий поклон, поприветствовали девочку, затем разошлись по комнате. Одна подошла к окну и медленно распахнула его, впуская в комнату нежный свет утреннего солнца. Другая, тихо ступая, передала миссис Смит платье. Эвелин невольно следила за их слаженными движениями.       Взгляд Эвелин на мгновение затуманился, а пальцы непроизвольно зацепили край одеяла, пока она, не решаясь подняться, пыталась скрыть свою неловкость за молчанием. Но миссис Смит, заметив её нерешительность, с лёгким жестом пригласила встать и подойти к зеркалу. Эвелин слегка вздохнув подчинилась.       Как только горничные покинули комнату, миссис Смит усадила Эвелин перед зеркалом и начала её утренние процедуры. В руках экономки появились щётки и расчески, а после, без лишних слов, она принялась за лёгкое плетение косы. У Эвелин не было слов — лишь немая растерянность, она не знала, как реагировать на такую заботу. Никто никогда не обращался с ней так бережно, и Эвелин не могла привыкнуть к такой неожиданной ласке.       Когда на конце косы появилась голубая лента, завязанная в аккуратный бант, девочка едва улыбнулась — впервые за долгое время, увидев себя причесанной и в красивом платье. Это был образ, с которым она давно не сталкивалась, и он заставил её почувствовать себя кем-то чужим, почти неузнаваемым, как если бы это была не она, а другая девочка. Миссис Смит заметила её замешательство, и её взгляд стал мягче, словно она интуитивно поняла, что Эвелин нуждается в поддержке, хоть и не озвучивала её вслух. Девочка почувствовала этот взгляд и быстро взяла себя в руки, но в её глазах мелькнула робкая благодарность, едва заметная, как тень улыбки.       Когда её усадили за стол, она ощутила, как сердце забилось быстрее, а внутри осталась пустота. Роскошные блюда и изысканные запахи не могли затмить внутреннего холода, который ей хотелось скрыть от всех. Казалось, что она на самом деле не здесь, а лишь наблюдает за этим с какого-то расстояния.       Лоуренс, углублённый в свежую газету, отвлёкся, когда вошла Эвелин. Амелия, сидящая напротив отца, с любопытством следила за её движением, замечая усталость, которой было не скрыть. — Доброе утро, Эвелин. Как прошла первая ночь на новом месте? — с улыбкой спросил Говард.       Девочка сидела прямо, глядя на фарфоровую тарелку, словно та хранила ответ. Она помедлила, затем коротко отозвалась: — Без происшествий, сэр. Ночь была спокойная.       На мгновение повисла тишина. Амелия с отцом обменялись взглядами, а где-то в углу кто-то из слуг едва заметно фыркнул — не грубо, скорее от удивления. Ответ прозвучал так, словно она докладывала об удачно завершённой вылазке.       Говард прочистил горло и позволил себе тень усмешки: — Я, признаться, имел в виду — удалось ли тебе выспаться?       Эвелин замялась. Слова вдруг стали непокорными, как необъезженные кони, и не спешили выходить наружу. — Эм… было трудно уснуть, — призналась она тихо.       Её голос прозвучал почти извиняюще, и она быстро отвела взгляд, опасаясь, что выбрала «не тот» ответ.       Амелия, поставив чашку на блюдце, заговорила без особого нажима, как бы между прочим: — Это вполне естественно. В непривычной обстановке даже подушки кажутся чужими. Мне в Лондоне тоже нелегко спится.       В её голосе не звучало ни жалости, ни участия — только спокойное, почти равнодушное замечание, произнесённое с оттенком усталости, больше присущей взрослым. Казалось, она не столько говорила с Эвелин, сколько вслух констатировала факт, не ожидая отклика и ничего не навязывая.       Эвелин не ответила, но её плечи слегка расслабились, и движения стали менее скованными.       После слов Амелии за столом снова повисла пауза, которую на этот раз заполнил негромкий звон столовых приборов. Кто-то отломил кусочек тоста, где-то легонько звякнула чайная ложка о фарфор.       Эвелин отломила уголок булочки, но не притронулась — словно сама еда была частью чужого, ещё не изученного ритуала. Вкусно пахло маслом и корицей, а у неё во рту пересохло. Разговор потёк вяло, касаясь погоды и прочих безобидных тем, и вскоре все окончательно сосредоточились на трапезе.       Перед Эвелин лежал арсенал из серебра: ножи, вилки и ложки сияли так нагло, будто знали, что она не отличит десертную вилку от рыбной. Пришлось подглядывать. Амелия держала нож в правой руке, вилку — в левой, с той лёгкой грацией, что казалась врождённой. Эвелин попыталась повторить — но движения выходили неуверенными, руки дрожали. Раньше она не имела такого разнообразия столовых приборов.       Амелия невольно усмехнулась. Вид у девочки был одновременно трогательным и слегка нелепым. Но строгий взгляд отца мигом заставил её прикусить язык. Впрочем, в этой усмешке не было насмешки — скорее лёгкое изумление, она наблюдала, как котёнок впервые пробует пить из чашки. — Вероятно, ты не сразу привыкнешь к здешнему распорядку, — негромко сказал Говард, подливая себе кофе. В голосе его звучала сдержанная теплота — не навязчивая, но искренняя.— Мы завтракаем рано.       Амелия усмехнулась, ловко намазывая джем на тост. — Это правда. Если бы завтрак откладывался хотя бы на четверть часа, мистер Кроуфорд, наверное, счёл бы это признаком революции. Или, по крайней мере, падения нравов.       Говард хмыкнул, не отводя взгляда от чашки.       Эвелин тихо кивнула, почти машинально. Её взгляд скользнул по вазочке с джемом, корзине с хрустящими круассанами — и остановился. Ей вдруг стало досадно, что она не умеет чувствовать себя частью таких утренних бесед, где люди бросают друг другу колкие, но тёплые фразы между тостами и чайными паузами.       Слуга подал ей сливочное масло. Она взяла нож, но рука чуть дрогнула.       Говард невзначай заметил, отставляя чашку на блюдце: — И, Эвелин, сегодня в полдень придёт портной. Он снимет мерки. Думаю, будет разумнее, если у тебя появится собственный гардероб.       Эвелин чуть заметно нахмурилась и задержала взгляд на подоле платья. Видимо, Говард это заметил — и Амелия тоже. — На тебе, кажется, одно из моих старых платьев, — заметила Амелия, мягко, но без лишней сентиментальности. — Хорошо, что их ещё не отдали прислуге. Но тебе, конечно, нужны свои вещи, Эвелин.       То самое выцветшее зелёное платье, что она носила вчера, было единственным, что числилось в её распоряжении. Хотя и оно — строго говоря — не было её. Его дали, как выдают вещмешок или бинты: не чтобы носить, а чтобы не остаться ни с чем.       После завтрака Эвелин вернулась в свою комнату, где тишина встретила её, точно старый знакомый. У окна она стояла, точно страж на башне, глядя, как птицы порхают среди ветвей, как слуги снуют по двору, — будто жизнь текла за невидимым стеклом. Пальцы её теребили подол платья, а книга, взятая со столика, вскоре вернулась на место, не дочитанная, ибо строки расплывались перед глазами.       К полудню явилась портной — полная дама с ловкими пальцами и лицом, точно вырезанным из картона, — сняла мерки и удалилась, оставив лишь шорох юбок. Эвелин присела на край кресла, прислушиваясь к звукам дома: скрип половиц, приглушённый гомон слуг, — но шаги, которых она ждала, не раздавались. — Мисс Рейнхарт, не угодно ли чаю? — спросила горничная, заглянув ближе к вечеру, но Эвелин, тихо отказавшись, вновь обратилась к сумраку сада.       Так прошли три дня — один тише другого. Лишь изредка миссис Смит приносила тёплое слово или звала на кухню, а по утрам Эвелин встречалась с семьёй Лоуренс за завтраком, по вечерам же лорд Лоуренс, следуя ритуалу, желал ей спокойной ночи. Эти визиты становились почти уютными, словно кто-то незримо держал её за руку, но после его ухода надежда гасла, точно свеча на сквозняке, и пустота в груди росла, как тень в углу.       Эвелин спала плохо. Привычка к сну с полуоткрытыми глазами, напряжённой спиной и рукой, привыкшей тянуться к оружию, не уходила. Иногда она просыпалась от скрипа половиц или лёгкого шороха, а сердце прыгало в груди, как воробей, влетевший в комнату и не нашедший выхода.Тело жило по старым законам — как будто всё вокруг лишь декорации, готовые в любой миг обрушиться, открыв настоящую сцену: с пулями, криками и кровью.       Никто не нападал.       Не раздавалось криков.       Цветы в вазе не увядали, а завтрак подавался вовремя.       Это было… непривычно.       Капкан не щёлкал. Лишь слуги вежливо кланялись, и дневной свет стекал по стеклу — слишком спокойно, чтобы поверить. Иногда её замечали в компании миссис Смит, а однажды та даже увела Эвелин с собой на кухню — «чтобы девочка не скучала». Господин Лоуренс, как между делом обронила миссис Смит, отбыл в Лондон — что-то насчёт фабрик и контрактов.       Но вот однажды, как и обещала, Амелия продолжила экскурсию по поместью — теперь уже за его пределами. Юная леди старалась выглядеть естественно, хотя чувствовала себя неловко рядом с Эвелин. Та, в свою очередь, была молчалива, но вовсе не холодна — и Амелия это замечала. Она помнила слова отца: Будь снисходительна к сироте. Сделай шаг ей навстречу.       Они шли по мощёной тропинке, когда Амелия нарушила молчание: — М… может, расскажешь о себе? Откуда ты? Что тебе нравится?       Эвелин кутается в накидку, ветер пробирает до костей — несмотря на яркое солнце. Ей не нужно вспоминать: мистер Лоуренс не раз повторял легенду о её прошлом. И теперь будто отдавала рапорт — чётко, без эмоций, как научили: — Я сирота. Жила в приюте с тех пор, как умерли родители.       Амелия подбоченилась, с лёгкой укоризной глядя на Эвелин. Эти слова она уже слышала раньше. — Не повторяй мне этот текст. Его тебе, наверное, продиктовал мой отец. — В голосе её прозвучала усталость, не свойственная для столь юной особы. — Я хочу услышать тебя. Что тебе действительно нравится?       Вопрос повис в воздухе. Эвелин молчала. Пальцы её сжались на ткани накидки.       Амелия смотрела на неё чуть сбоку, не давя, но и не отпуская. Она могла лишь догадываться, что прячется за прошлым этой странной девочки с пронзительным взглядом. И всё же понимала: помимо этой натянутой легенды, Эвелин, похоже, ничего говорить не собиралась.       Эвелин опустила глаза. В груди скреблось — не от страха, а от глухой щемящей неловкости, как если бы её поймали на чём-то личном.       Что ей нравилось?..       Она не знала. Не думала. Не умела думать в эту сторону. Рядом с Милгрэмом, никто не спрашивал, что тебе хочется — был только приказ. Выполняй. Живи, пока можешь.       Но всё же… кое-что было. — Мне нравится… — голос её едва слышался, словно она боялась спугнуть собственную мысль. — Слушать, как поют птицы. Смотреть, как они летают.       Где бы она ни была — даже среди развалин — всегда замечала птиц. Они были свободны. Они могли взлететь. Им не нужно было слушать приказы. — О, тогда тебе здесь точно понравится, — оживилась Амелия. — Розендейл-холл буквально утопает в лесу. Иногда к нам забредают лисы, представляешь? А если пройти немного по просёлочной дороге, там раскинулось дикое озеро. Утки там — завсегдатаи, а однажды мы даже видели пару лебедей. Недавно отец велел построить там деревянный помост…       Её голос звучал чуть мягче, она нарочно избегала излишней торжественности. И, говоря это, она уловила перемену — в глазах Эвелин пробежал отблеск живого интереса, словно в тусклой комнате вдруг зажгли свечу. — Мама очень любила это место, — добавила она уже тише, как бы невзначай, и на мгновение в её голосе проскользнуло что-то слишком личное. — Мы часто приходили туда вместе…       Она на секунду замолчала, затем, чуть встряхнувшись, продолжила уже веселей: — Впрочем, ты сама всё увидишь. Летом там особенно красиво.       Улыбка Амелии вышла грустной, но искренней — в ней отразилось что-то из детства: хрупкое, светлое и неумело спрятанное. — А сейчас… — начала Амелия, но осеклась, заметив, что Эвелин уже почти прошла мимо. — В сад пока рано, деревья стоят голыми. Лучше — в оранжерею.       Эвелин обернулась, услышав голос — и впервые их взгляды пересеклись по-настоящему. Без защиты, без привычных щитов. Просто — девочка и девочка, обе немного потерянные, но вдруг оказавшиеся на одной тропинке. — В оранжерею?.. — тихо переспросила она.       Слово отозвалось в ней странным эхом — чужим, почти волшебным, как имя из книги, которую ей всегда запрещали открывать.       Амелия кивнула. — Там тепло. И жасмин уже расцвёл.       Они постояли так несколько секунд. Ветер трепал подол её платья, и в этой паузе было что-то хрупкое — как поверхность замёрзшего озера. Казалось, стоит сделать шаг — и лёд треснет.       Но Эвелин шагнула.       К Амелии.       Маленький жест. Почти незаметный. Но для неё — почти подвиг. Будто она переступила невидимую черту, нарисованную самой. И теперь не знала, вернётся ли обратно.       Перед Эвелин раскинулась оранжерея — стеклянная, точно капля застывшего света. Стёкла мерцали в солнечных лучах, а тонкие металлические рёбра придавали зданию хрупкую горделивость, словно оно создано для красоты не менее, чем для тепла.       Внутри воздух был тёплым, наполненый пряным ароматом — лаванды или, быть может, розмарина? Эвелин не знала, но запах будил в ней смутное, тёплое воспоминание. Зелень обвивала колонны, цветы сияли красками, живые, точно мазки художника. Свет, лившийся сквозь стеклянную крышу, окутывал всё нежными зелёными и золотистыми тонами.       Эвелин замерла, поражённая изяществом природы. В её прошлом цветы были или сухими, или сорванными, или вовсе не заслуживали взгляда.       Даже среди живого — она всё ещё чувствовала себя гостьей. И пока не могла решить — это приют или клетка.       Амелия, не оборачиваясь, протянула руку к ближайшей ветке: — Смотри, это хойя. Цветёт редко, но красиво. Мама говорила, у неё запах, как ваниль с медом, только если нюхать утром.       Эвелин робко шагнула ближе, пальцы её едва скользнули по гладкому листу. — Я однажды хотела сорвать её для гербария, — добавила Амелия, чуть улыбнувшись, почти рассеянно. — Но мама… ей они нравились. Потому не стала их трогать. — У нас… — она запнулась. — Там, где я жила раньше, росли олеандры. Их никто не срывал. Ядовитые. Их никто не трогал.       Она проговорила это вскользь, словно в мыслях — и только потом поняла, что сказала вслух.       Повисла пауза. Неловкая, как сквозняк в тёплой комнате. Амелия не задала ни одного вопроса. Лишь мельком обернулась — взглядом.       И этого оказалось достаточно. Эвелин чуть выпрямилась — не потому что хотела, а потому что вдруг поняла: её слушают. — Любопытные цветы. Они… словно держат всех на расстоянии, да? — произнесла Амелия, её голос был тихим, но внимательным. Сказано это было чуть поспешно, она нарочно старалась не спугнуть то хрупкое, что только что зародилось между ними.       Но нить осталась — тонкая, почти невидимая, но прочная.       Они двинулись дальше, шаги их тихо скрипели по гравию. Амелия указала на орхидеи, хрупко цеплявшиеся за подоконник. — Эти капризны, — заметила она. — Уолли говорит, с ними надо говорить, как с детьми. — Говорить? — Эвелин вскинула брови, в голосе мелькнуло удивление. — О, да, — Амелия рассмеялась, звук её был лёгким, точно звон стекла. — Он уверяет, что цветы слушают. Хочешь попробовать?       Эвелин замялась, пальцы её дрогнули на складке платья. — Я… не знаю, что сказать цветам, — тихо молвила она, но в глазах мелькнул робкий интерес.       Амелия улыбнулась, собираясь ответить, но шорох шагов прервал её. Эвелин едва заметно напряглась: пальцы на мгновение сжались в складке платья, подбородок чуть поднялся, взгляд стал острым, как у зверя, почуявшего шаги охотника. Всё внимание, минуту назад поглощённое зеленью и запахами, теперь сосредоточилось на звуке. Мышечная память сработала раньше сознания.       Из-за густого куста лавра показался пожилой мужчина в соломенной шляпе. Он шёл неспешно, с медитативным достоинством, и, заметив девочек, приподнял головной убор. — Ах, это вы, юная леди, — проговорил он с лёгкой, тёплой улыбкой. Его взгляд на мгновение задержался на Эвелин. — А это, должно быть, мисс… — Эвелин Рейнхарт, — подсказала Амелия, бросив короткий, едва заметный взгляд в сторону новой подруги.       Эвелин не ответила. Лишь смотрела на него, неподвижно, почти пристально, пыталась просканировать его жесты, голос, интонацию — определить, враг перед ней или союзник. — Ах, да-да. Совсем вылетело из головы. Простите старика. Очень приятно видеть новое лицо.       Голос его был с хрипотцой, как у того, кто часто разговаривает с растениями, а не с людьми. Но в нём не было ни капли нажима. Только доброжелательность — простая, как свежевырытая земля. — Это Уолли Барнс, — сказала Амелия. — Наш садовник. Он присматривает за оранжереей и яблоневым садом.       На этих словах Эвелин выдохнула — тихо, почти неслышно, как если бы кто-то убрал ладонь, сдавливавшую ей грудь. Тревога, как затаившийся зверёк, медленно отползла назад.       Мистер Барнс, кажется, уловил это — и чуть подмигнул. Не поучающе, а как бы между прочим. Его доброта не была навязчивой, едва ощутимая, но настоящая. Он давно служил у Лоуренсов. Тихий, нелюдимый, но добрый человек. Его жена, Эльза, иногда помогала ему в саду, особенно во время сбора яблок в саду.       Когда Амелия впервые заинтересовалась розами, именно он стал её наставником. Сначала считал это детской прихотью, но быстро понял: юная леди настроена серьёзно. Возможно, так она пыталась стать ближе к своей матери… Копалась в земле — в перчатках и без, вопреки всем приличиям, с тем упорством, что не позволял шутить над её увлечением. Постепенно между ними возникла крепкая дружба.       Эвелин наблюдала за их коротким обменом с молчаливым интересом. В этих словах было что-то простое. Не натянутое, не показное — по-настоящему тёплое. — Ну, что ж… если что, я у гортензий, — сказал он, уходя. В его движениях была та неторопливая грация людей, привыкших не торопиться никуда, кроме как к жизни. — Ах, и мисс Лоуренс, не забудьте показать мисс Рейнхарт свои розы!       Он исчез за стеной из папоротников, и в воздухе снова остался только аромат — жасмина, влажной земли и чуть сладковатый привкус свежей листвы. Эвелин посмотрела на Амелию. Та стояла спокойно, не улыбалась, но взгляд её был мягким. Почти доверчивым.       Наверное, так и выглядит обычная жизнь.       Пока ещё чужая.       Но уже не такая пугающая.       Цветы словно перешёптывались между собой — шорох лепестков, мягкое покачивание стеблей, едва уловимый аромат, смешанный с тёплой влагой земли, — и девочки шли сквозь этот шёпот, не нарушая хрупкого равновесия теплицы.       Каждый шаг отзывался чуть слышным скрипом гравия.       Наконец они остановились у клумбы, и Амелия, не замечая, как её спина выпрямилась, а взгляд засветился гордостью, едва заметно улыбнулась.       Перед ними раскинулся аккуратный ряд роз — пышных, ухоженных, будто благородных дам, ожидающих бала. Их лепестки играли оттенками: от тёплого молочного до глубокого винного.       Это было не первое её начинание. Когда-то, доверившись сладкоречивому торговцу, Амелия приобрела мешочек «лучших семян». Из земли взошло что-то нелепое, полудикое — но не розы. Уолли тогда только вздохнул: «Развели, юная леди…»       Но теперь — всё иначе. Эти цветы были её, выращенные не только руками, но и упрямством и терпением, верой в лучшее.       Эвелин, не отрываясь, смотрела на клумбу, а потом перевела взгляд на Амелию. Та стояла, словно тоже расцветшая, и в этот миг Эвелин поняла: всё это — по-настоящему. И уголки её губ чуть дрогнули в почти неуловимой, но тёплой улыбке.       Когда они покинули оранжерею, весенний воздух снаружи показался чуть холоднее. Но тишина между ними уже не была натянутой. Она просто… была. Как расцветающий бутон: ещё не распустившийся, но обещающий нечто хорошее.       С каждым днём в Розендейл-холле Эвелин чувствовала себя спокойнее. Словно бы дом, вначале казавшийся чужим, начал принимать её. Она уже уверенно ориентировалась в коридорах и комнатах — за исключением западного крыла третьего этажа. Туда Говард просил не заходить, «место запущено, ремонт грядёт».       После того разговора в оранжерее Амелия ещё не раз пыталась завести беседу, и, хоть Эвелин по-прежнему оставалась немногословной, между девочками появилось что-то вроде хрупкого, но подлинного понимания. Амелия поняла: если говорить с ней просто, без нажима, без «воспитательных целей» — Эвелин слушает. Внимательно. Почти благодарно.       Потому Амелия болтала. О платьях, о книгах, о том, как однажды села на мокрую скамью перед приездом кузины. О своём платье для бала и как когда-то мать наотрез отказалась разрешить ей надеть бархатные перчатки.       Иногда она ловила на себе взгляд Эвелин — сосредоточенный, чуть завистливый, но не злой. В такие моменты юная леди спохватывалась, смущённо отводила глаза и уже более спокойно продолжала: «Ну, ты понимаешь, это всё — скучища, если честно».       Несколько раз в неделю Лоуренсы уезжали на балы. Эвелин к таким событиям не готовили — и возраст, и статус не позволяли. Но она каждый раз украдкой наблюдала за тем, как Амелия появляется в коридоре в вечернем платье, как поправляет локон, как ворчит на служанку, завязывавшую ленту слишком туго. Эвелин ловила себя на мысли, что хотела бы — хотя бы раз — надеть нечто подобное. Почувствовать себя не невидимкой, не солдатом, не тенью, а чем-то… светлым.       «Хотя, конечно, я не буду такой красивой, как мисс Амелия», — думала она, поправляя подол платья перед зеркалом, когда никто не видел.       После балов Амелия оживлённо пересказывала, кто с кем танцевал, кто с кем не должен был, и как ужасно пахло от лорда Хендерсона. Эвелин молчала — но слушала. — Знаешь, — сказала она однажды, подавая Эвелин кружку горячего шоколада, — ты, может, не смеёшься, но ты — слушаешь. Это даже лучше.       Так началась их негласная договорённость: одна говорит, вторая — слушает. И всё же с каждым днём Эвелин чаще начинала отвечать. Сначала коротко. Потом чуть дольше. Она не могла назвать Амелию подругой — в её мире не существовало таких слов. Но рядом с ней было… легче.       Однажды Амелия попробовала: — Эвелин, ты можешь, правда, не называть меня «мисс Лоуренс» или «мисс Амелия». Это странно звучит, особенно когда мы с тобой вдвоём.       Эвелин лишь опустила глаза и едва заметно покачала головой.       И вот тут Амелия впервые не стала настаивать. Только вздохнула: — Ну и упрямая же ты. Даже не знаю — раздражает это или вызывает уважение.       А вскоре Эвелин сообщили, что у неё появится гувернантка. Та, кто будет обучать её школьным предметам и манерам, достойным леди. Весть вызвала смешанные чувства — от настороженности до лёгкой тревоги. Но Эвелин решила воспринимать это как новые тренировки. А тренировки ей были привычны.       В один из дней Говард подозвал её к себе. Он сообщил, что должен познакомить её с одной особой. Они направились к просторному залу, откуда доносилась нежная музыка — кто-то играл на фортепиано.       Когда двери распахнулись, Эвелин замерла на пороге. За инструментом сидела Амелия, а рядом с ней стояла молодая женщина с аккуратной, туго убранной причёской. Пшеничные волосы, строгий взгляд — она сдержанно следила за движением рук Амелии, то и дело заглядывая в ноты на подставке.       Амелия как раз закончила играть и встала, приветствуя отца. Гувернантка выпрямилась, грациозно склонила голову: — Лорд Лоуренс… — Вижу, Амелия делает успехи, — заметил он, с удовлетворением взглянув на дочь. — Да, мисс Лоуренс действительно старается. Мы начали разучивать Шопена — и, как вы слышали, весьма успешно, — сдержанно, но с явной гордостью произнесла наставница.       Гувернантка, как заметила Эвелин, не выглядела суровой — но в ней читалась требовательность. И если уж она хвалила, то по делу.       Мисс Скечерт появилась в доме Лоуренсов, когда Амелии было около десяти. Она обучала юную леди математике, чистописанию, литературе, французскому, игре на фортепиано и, казалось, знала ещё с десяток других искусств. Амелия была в восторге от своей наставницы и порой рассказывала о ней, как о почти волшебной фее, только в юбке и с тетрадями. — Как вы уже знаете, в нашей семье появился новый член — мисс Эвелин Рейнхарт. Полагаюсь на вас, мисс Скечерт, — произнёс Говард, обернувшись и, сделав лёгкий жест рукой в сторону Эвелин, как бы представляя её.       Затем он повернулся к Эвелин и мягко добавил: — Уверен, вы поладите с мисс Скечерт. Будьте умницей.       Сказав это, он коротко взглянул на неё, как бы давая небольшое, но твердое подтверждение, и затем, не сказав больше ни слова, покинул зал.       Эвелин проводила его взглядом, стараясь уловить, что же на самом деле стояло за его словами. Член семьи… Эти слова отзывались глухо и непонятно.       Музыка, которую недавно играла Амелия, всё ещё витала в воздухе — и, сама того не осознавая, Эвелин вдруг подумала, как красив звук рояля, если он рождается не по приказу, а по вдохновению.       А затем её внимание вернулось к мисс Скечерт. Наставница оценивающе посмотрела на девочку — не сурово, но с долей интереса. Эвелин, в свою очередь, будто уже слышала приговор — впереди занятия, правила, испытания.       На протяжении почти часа мисс Скечерт наблюдала за Эвелин с точностью хирурга, изучающего новое дело. Она задавала вопросы, просила читать вслух, диктовала предложения — всё с невозмутимым видом человека, для которого нет неожиданностей.       К её удивлению, Эвелин справлялась весьма неплохо. Девочка уверенно читала и писала почти без ошибок. Почерк, правда, был резким, угловатым — словно каждая буква стремилась пробиться сквозь бумагу. Но что по-настоящему удивило гувернантку, так это поразительная точность, с которой Эвелин могла повторить её собственный почерк — что было в корне противоположно её настоящему стилю письма. — А теперь, напишите немного о себе, — попросила мисс Скечерт, выдав чистый лист.       Эвелин долго сидела, решала, насколько можно говорить правду. Наконец, она начала писать, и её текст получился скорее похожим на военный рапорт, чем на личный рассказ. Чёткие фразы, минимум эмоций, максимум фактов: возраст, навыки, места, где была. Всё кратко, точно и сухо — как сводка с поля боя.       Гувернантка сдержала комментарий. Лишь слегка нахмурилась.       Лорд Лоуренс ясно обозначил задачу: Эвелин должна получить полноценное образование — всё, что доступно женщине в её положении, и, возможно, даже чуть больше. Мисс Скечерт восприняла это как личную миссию. Но она понимала: прежде чем учить думать, надо понять, как человек думает.       А с этим у Эвелин было непросто. Она отвечала лаконично, в основном «да» или «нет», редко — целыми предложениями. Извлечь из неё что-то личное было всё равно что пытаться выудить жемчужину из колодца — можно, но придётся постараться. — Вы очень старательная, мисс Рейнхарт, — заметила она. — И, думаю, вы всегда привыкли делать то, что вам говорят?       Эвелин кивнула. Быстро. Словно это была проверка, которую надо пройти.       В этот момент в комнату заглянула Амелия. Она только что закончила упражнение на фортепиано и, судя по лёгкой вспышке в глазах, искала не столько компанию, сколько повод избежать следующей гаммы. — Вы закончили? — спросила она с тем видом, как будто надеялась на утвердительный ответ. — Почти, — ответила мисс Скечерт и, закрыв тетрадь, добавила после краткой паузы, в свойственной ей манере наставницы, — Мисс Рейнхарт, отправимся в библиотеку. Выберите две книги — одну для чтения, другую для обсуждения. Не бойтесь ошибиться: я хочу узнать, что вам интересно по собственной воле. — Я провожу её! — поспешно сказала Амелия, с тем живым, немного дерзким выражением,       Мисс Скечерт чуть приподняла бровь — не в удивлении, а скорее в безмолвной оценке. Затем медленно кивнула: — Что ж, тогда мы пойдём все вместе.       Она поднялась из кресла, неторопливо поправив складки на юбке, словно и в движении должна сохраняться строгость линии. Эвелин встала следом, чувствуя, как поднимается лёгкое волнение — не тревожное, скорее благоговейное: библиотека казалась ей чем-то вроде святилища.       Амелия чуть улыбнулась. Потом, не слишком уверенно, но решительно, взяла Эвелин под руку — с тем движением, в котором угадывалась и попытка дружбы, и робкая необходимость опоры. Повела её по коридору, чуть быстрее, чем следовало бы, — с тем странным, порывистым увлечением, в котором сплетаются юношеское упрямство и ещё не освоенная мягкость. Решимость, пока ещё хрупкая, но настоящая — та, что рождается в душе, ищущей своё место.       Они шли молча — каждый шаг глухо звучал в коридоре, где стены хранили отголоски чужих голосов. Амелия шагала легко, с почти театральной небрежностью, а Эвелин — сосредоточенно, как если бы карта этого дома складывалась у неё в памяти прямо на ходу. Мисс Скечерт, идущая чуть позади, не нарушала молчания. Внезапно Амелия остановилась. Эвелин едва не врезалась в неё, и на ходу выдохнула: — Простите…       Но слова потонули в звенящей тишине. Амелия не отреагировала, будто её не было здесь вовсе. Рейнхарт проследила за её взглядом — тот был прикован к стене, где висело нечто, укрытое тяжёлой тканью.       Эвелин нахмурилась. Этот холст она видела раньше — проходя мимо, не один раз, — но тогда он был открыт. Она просто не придавала значения портрету. Амелия стояла неподвижно, не решаясь сделать шаг, но вдруг — резко, почти со злостью, сдёрнула ткань. Та упала на пол с мягким шелестом, словно сама испугалась открытого ею.       Мисс Скечерт остановилась позади, и на её лице появилось то выражение, что обычно бывает у человека, предчувствующего бурю, которую невозможно ни остановить, ни возглавить. Она лишь чуть сжала губы, но это движение подчеркнуло всю тяжесть молчаливого понимания.       На портрете была изображена женщина — изящная, с тонкими, мягкими чертами лица, обрамлёнными светлыми волосами. Её взгляд, направленный вдаль, был тёплым и глубоким, каким-то почти живым. Она смотрела не на зрителя, а на человека, которого любила. Наряд, украшения, поза — всё говорило о знатности, но художник уловил не статус, а суть. Ласковая, чуть грустная улыбка, тепло глаз — редкие для парадных портретов детали. — Он снова это сделал… — голос Амелии дрогнул, выдавая боль и сдержанную злость. Она стояла неподвижно, с прямой спиной, но пальцы теребили подол платья, пытаясь удержать рвущиеся наружу чувства. Отец опять закрыл портрет матери, будто ткань могла стереть её из их жизни. Её платья, книги, даже запах жасмина — всё давно исчезло, спрятано в сундуки, словно она никогда не ступала по этим коридорам.       Мисс Скечерт опустила взгляд, как если бы это было что-то слишком личное даже для гувернантки. Её рука слегка дёрнулась, она хотела шагнуть вперёд — но передумала.       Затем, спохватившись, Амелия обернулась к Эвелин. Глаза её были сухими, а взгляд — колючим. — Мне нужно поговорить с отцом. Иди в библиотеку без меня. Простите, мисс Скечерт.       Не дождавшись ответа, почти стремительно удалилась, исчезнув за поворотом коридора.       Мисс Скечерт смотрела ей вслед с выражением, в котором едва уловимое беспокойство соперничало с привычной сдержанностью.       Эвелин осталась перед портретом. Её взгляд вновь скользнул по чертам женщины, и в этот раз она заметила то, что вначале ускользнуло от внимания — заметное сходство с Амелией. Линия подбородка, форма губ… Возможно, это была её мать.       Несколько мгновений она молчала, пыталась что-то запомнить, надеялась услышать то, чего портрет сказать не мог. Мисс Скечерт не нарушала молчания — лишь слегка кивнула, когда Эвелин наконец отвела взгляд и шагнула прочь, направляясь в библиотеку.       Войдя в библиотеку, Эвелин остановилась на пороге, поражённая охватившим её ощущением — смесью благоговения и тихого, почти детского волнения. Воздух здесь был иным: пахло старой бумагой, кожаными переплётами и ещё чем-то неуловимо чарующим.       С самого детства её тянуло к книгам — не из долга, не по наставлению, а как к источнику жизни. Страницы притягивали, как огонь — и, быть может, так же грозили обжечь. А теперь, когда ей позволили выбирать самой — без приказа, без назидания, — внутри что-то щёлкнуло. Тихо, но ощутимо. Как будто ей впервые разрешили дышать полной грудью.       Эвелин сделала шаг вперёд, медленно, с невольным трепетом. Позади, едва слышно, вошла мисс Скечерт. Она не произнесла ни слова, но взгляд её задержался на девочке — не властный, не назидательный, а выжидающе-внимательный. Как смотрит садовник на молодой росток, который пока трудно понять — станет ли он яблоней или дикой веткой.       Гувернантка держалась чуть в стороне, не приближаясь, но и не теряя Эвелин из виду. Она следила — не за тем, какую книгу та возьмёт, а за тем, как она выбирает. Как колеблется между полками, как изучает корешки, как чуть склоняет голову, будто вслушиваясь в безмолвный зов страниц.       Эвелин коснулась пальцами ряда книг — шершавых, гладких, затёртых временем. Где-то на уровне груди взгляд зацепился за тёмно-синий том с потускневшим золотым тиснением. Название было почти стёрто, но именно это почему-то привлекло её. Неуверенно, словно прося позволения, она вытянула книгу из ряда.       Мисс Скечерт склонила голову, и в её глазах блеснуло что-то похожее на интерес. Но, как и прежде, она ничего не сказала.       Эвелин провела взглядом по полке, прежде чем остановиться на другой книге. На этот раз — сознательно, с определённой целью. Она взяла вторую книгу — ту, что хотела бы обсудить.       Мисс Скечерт подошла на шаг ближе, краем платья задевая край ковра. Её голос прозвучал негромко, но отчётливо: — Любопытный выбор. Он говорит не столько о вкусе… сколько о человеке.       Мисс Скечерт подошла ближе, едва коснувшись пальцем корешка выбранной книги, проверяя, что именно та оказалась в руках Эвелин. В её лице не было строгости — только лёгкое, почти незаметное одобрение. — Прочтите первую главу к завтрашнему занятию, — сказала она спокойно, но с тем оттенком, который делает задание не формальностью, а приглашением к разговору. Она встретилась с Эвелин взглядом — серьёзно, без нажима, но с тем невидимым весом, который придаёт словам значение. — На сегодня достаточно.       Перед сном Эвелин, как и просила того гувернантка, начала читать. Она ещё не понимала всех тонкостей повествования, но происходящее на страницах — в танце диалогов, в описаниях чувств и характеров — отзывалось чем-то живым, трепетным. Как будто герои книги проживали нечто очень близкое, пусть и не всегда понятное с первого взгляда.       Она так увлеклась, что не сразу заметила, как дверь тихо отворилась. На пороге стояла миссис Смит. Голос её, как всегда, был сдержанным, но доброжелательным: — Господин Лоуренс занят, поэтому я пришла вместо него пожелать вам доброй ночи, мисс Рейнхарт.       Эвелин кивнула, не испытывая разочарования. За последние недели он почти каждый вечер находил время заглянуть к ней, и она хорошо понимала: у него немало дел.       Миссис Смит, не спеша, подошла к окну, аккуратно поправила шторы, тихо напевая старую мелодию. Затем коснулась каминной решётки, проверяя, ровно ли горит огонь, и уложила плед на угол кровати. Движения её были точными, отработанными, как у человека, для которого порядок — не просто правило, а форма заботы.       Только после этого она кивнула Эвелин сдержанно, но по-своему тепло — и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Шаги её растворились в коридоре, но вскоре Эвелин услышала знакомый голос в соседней комнате — у Амелии.       «Надеюсь, с ней всё в порядке», — подумала Эвелин. Она не знала, как подступиться к Амелии после той сцены у портрета. Внутри вертелось неясное беспокойство — что-то, похожее на желание помочь, быть рядом… но оно оставалось расплывчатым, без формы, без слов. Хотелось что-то сделать, сказать — только что именно и как, она не представляла.       Она снова посмотрела на раскрытую книгу. Сейчас у неё был свой мир. Он ещё не был до конца понятен, но точно — захватывающий. И пока за стенами комнаты взрослые боролись с призраками прошлого, здесь, на страницах романа, жили чувства и мысли, которые, возможно, были куда ближе Эвелин, чем она сама осознавала.       Кажется, в жизни Эвелин наконец наступил штиль.       До этой ночи.       Эвелин проснулась с криком. Холодный ужас вцепился в неё мёртвой хваткой. Перед глазами всплыли глаза Милгрэма — колючие, полные разочарования. Он что-то говорил, и каждое слово било больнее пули. Затем — мёртвый, стеклянный взгляд той девочки… той, чью жизнь она оборвала своими руками.       Она села в постели, дрожа, повторяя сквозь рыдания: — Мне так жаль… Я не хотела… Не бросайте меня, майор…       Сердце готово было вырваться наружу, бешено колотясь в груди. Липкий страх растекался по плечам, по позвоночнику, затопляя дыхание. Казалось, он проникает в уши, ноздри, в самое горло. Эвелин судорожно хватала ртом воздух, но с каждой попыткой становилось только хуже.       Ужас притаился в самой сердцевине её существа — как зверь, выжидающий. Он не бросался. Он смотрел. Ждал, когда девочка ослабнет хоть на миг, чтобы поглотить её полностью.       И чем сильнее она пыталась сопротивляться, тем глубже увязала в мокрых от слёз простынях. Казалось, её собственное тело стало её же пленом. Как и тогда — она знала: никто не придёт. Он не придёт. Она больше не нужна. Она не достойна быть спасённой.       Но вдруг — тёплое прикосновение.       Мягкие руки, осторожные, почти невесомые, гладили её по спине. В этих движениях не было ни слов, ни требований — только тихое, безусловное «я здесь». Страх отступал. Монстр терял хватку.       Эвелин вцепилась в эти руки, прижимаясь ближе. Под ухом — спокойное, уверенное биение сердца. Откуда-то — тонкий аромат роз. Он щекотал ноздри, обещая, что всё, всё будет хорошо. Голос — негромкий, что-то напевал, как будто старая убаюкивающая колыбельная.       Эвелин не отпускала. И не хотела отпускать.       Человеком спасшим ее от Алана Милгрэма был Говард Лоуренс.       А человеком спасшим ее от ночных кошмаров про этого человека стала Амелия Лоуренс.       Эвелин продолжала дрожать, но сердце, казалось, начинало узнавать другой ритм — ровный, уверенный, — и со временем начало подстраиваться под него. Её дыхание всё ещё было тяжёлым, но уже не рвущим грудную клетку изнутри. Под ухом билось чужое сердце. Над макушкой — дыхание. Руки мягко гладила её по спине, повторяя: «Ты здесь. Всё уже прошло. Ты не одна».