Эвелин Рейнхарт

      Амелия приходила в комнату Эвелин каждый раз, когда слышала её приглушённые всхлипы или тревожные крики среди ночи. Молча, без слов и лишней суеты, она садилась рядом, обнимала девочку, медленно и терпеливо поглаживала её по спине, пока та вновь не засыпала. А потом также тихо уходила, словно и не появлялась вовсе. Наутро Амелия никогда не заговаривала об этом, и лишь раз, на робкую благодарность, ответила: — Я делаю лишь то, что должна.       Но Эвелин чувствовала, что за этими словами скрывается куда большее. В ней крепло желание понять: зачем Амелия делает это, что именно она знает о таких ночах — и почему её присутствие приносит такой покой.       Каждый вечер, укрываясь одеялом, Эвелин напрягалась, боясь увидеть в полусне глаза Милгрэма, холодные, как в те ночи, когда он заставлял её повторять удары до изнеможения, или почувствовать вину за то, чему она подчинилась.       Но теперь с ней происходило нечто новое. Тени кошмаров всё ещё приходили, но не оставались. Они не успевали схватить её целиком — чьи-то объятия надёжно отгоняли их.       В одну такую ночь, когда дрожь в теле всё ещё не улеглась, но страх уже начал отступать, Эвелин решилась: — Мисс Амелия… . — Шшш… всё хорошо. Спи, Эвелин, — так же тихо ответила Амелия, не переставая мягко гладить её по спине.       Девочка на мгновение замерла. Сон тянул её вниз, к теплу и забвению, но что-то цепкое и неспокойное вспыхнуло внутри. Страх задать неловкий вопрос смешался с жаждой узнать, отчего тишина рядом с Амелией так сильно отличалась от одиночества. — Почему вы приходите? — тихо спросила Эвелин, теребя пальцами край одеяла.       Её голос дрогнул, но в нём впервые прозвучало «хочу» — не просьба, не долг, а её собственное желание. Амелия замерла. Два месяца Эвелин жила в этом доме, но только сейчас в ней проснулась эта детская искра. Лёгкая улыбка коснулась губ юной леди, тёплая и искренняя. Она колебалась, будто не была уверена, стоит ли говорить. Но потом всё же произнесла: — Из-за моей матери, — вымолвила она наконец, тихо, словно рассказывая что-то, спрятанное в самом укромном уголке памяти.       Эвелин наклонила голову в бок с вопросительным выражением лица. — Когда я была ровесницей тебе, меня часто мучили кошмары. Я тогда бежала к матери, забиралась к ней под бок. Она гладила меня по волосам, напевала что-то — и я засыпала. Потом утром отец ворчал в шутку, что мы с мамой выталкиваем его с кровати.       На её лице отразилась странная смесь боли и нежности. Голос дрогнул — не от слабости, но от силы чувств, что нахлынули внезапно. И когда Эвелин попыталась что-то сказать, Амелия добавила: — Когда ты вскрикнула, я… не могла остаться в своей комнате. Хотела быть с тобой. Чтобы тебе не было страшно. Эвелин смотрела на неё, ощущая странное тепло, которое сначала казалось чужим и даже немного пугающим. Как будто что-то важное происходило, но она ещё не знала — радоваться этому или бояться снова потерять.       Осторожно, почти несмело, Эвелин прижалась к груди дочери Лоуренса, обхватив её маленькими руками. Тело Амелии вздрогнуло — еле заметно, но девочка почувствовала, как внутри юной леди словно сжался невидимый комок. На краткий миг Амелия напряглась, будто этот жест застал её врасплох — и только потом осторожно обняла девочку в ответ.       Сквозь полумрак Эвелин уловила, как Амелия тяжело выдохнула — не вслух, не жалобно, а где-то глубоко внутри себя.       На миг Амелии захотелось просто сбежать — туда, где снова можно быть ребёнком, а не взрослой сестрой, не чьим-то щитом от кошмаров. Но вместо этого она тихо погладила Эвелин по спине — уже не плавно, а немного рассеянно, будто у самой внутри всё дрожало. — Прости, что тебе пришлось это видеть, — прошептала она, уткнувшись лицом в волосы Эвелин.       Но девочка, подняв голову, глянула на неё иначе — будто увидела что-то за пределами привычного. — Не надо извиняться. Я… я рада, что вы рассказали, — тихо сказала она, крепче обнимая Амелию.       Помолчав, она смущённо добавила: — Мисс Скечерт говорила про «открытое сердце». Теперь я поняла, что это значит.       Амелия прошептала беззвучное «спасибо», и по её щеке скатилась одинокая слезинка. Некоторое время они сидели в молчании, и в этой тишине не было неловкости.       Вскоре юная леди заговорила вновь — тихо, но с той мягкостью, с какой говорят только о самом сокровенном. — Я должна рассказать тебе о ней… о моей матери. Мне просто нужно говорить.       Эвелин замялась, теребя край одеяла. — Я не знаю, как это — помнить родителей. Это плохо? — Она неловко передвинулась.       Амелия наклонила голову и уложила щёку на волосы Эвелин. — Нет. Ты не должна заставлять себя чувствовать то, чего не чувствуешь. Ты была слишком мала… И, признаться, я немного завидую тебе.       Эвелин изумлённо распахнула глаза: — Завидуете? — Боль от утраты не так тяжела, когда почти нет воспоминаний, — ответила Амелия с лёгкой горечью.       Эвелин приоткрыла губы в беззвучном удивлении. Да, она не могла спорить — так оно и было. Но это не отменяло её желания узнать больше о своих родных. Однако страх, посеянный Милгрэмом, глубоко пустил корни — девочка не смела даже спрашивать об этом семью Лоуренсов.       Хотя… Она знала, что потеряла. Потеряла майора. И эта утрата жгла. Боль предательства, как ржавчина, разъедала её изнутри. Она чувствовала себя сломанной куклой — брошенной, ненужной. Гнев и обида закипали в ней с новой силой, и она поклялась: не вернётся к нему. Ни за что.       Молчание повисло между ними, густое, насыщенное мыслями. Но в этой тишине было нечто большее — глубокое, трепетное чувство присутствия. Эвелин впервые ощутила, что не одна. Что кто-то рядом по-настоящему. И этот кто-то — Амелия Лоуренс. — Мне… страшно, — вдруг прошептала она.       Амелия насторожилась, испугавшись, что её слова могли ранить. — Но это… не совсем страшно. Словно сердце дрожит, но тепло, — добавила Эвелин, краснея.       Волнение, подумала Амелия. Наверное, она имела в виду волнение.       Сегодняшняя ночь не только приоткрыла сердце Амелии, но и Эвелин. — Я никогда не знала, что такое сестра, — прошептала Эвелин, прижавшись к Амелии. — Ты не заставляешь меня чувствовать себя… плохой.       Амелия грустно улыбнулась, смахнув слезу. — А я не думала, что у меня будет такая чудесная сестрёнка.       В полумраке комнаты было трудно разглядеть лица. Но в эту ночь искренние улыбки светились ярче любых звёзд. — …И ты тоже зовёшь моего отца «папа»?       Амелия перевернулась на бок и с лукавой улыбкой взглянула на Эвелин, та же упорно избегала её взгляда, будто изучала узоры на подушке. — Мы с мистером Лоуренсом почти не разговаривали так, как с тобой сейчас, — наконец сказала Эвелин. — Я не знаю его так, как… тебя. Мне известно, что он добрый человек, но… боюсь, я не сумела бы довериться ему так же, как тебе. — Хм, и правильно, — отозвалась Амелия с преувеличенно злорадной гримасой. — Так ему и надо.       Эвелин припомнила, как с того самого дня у портрета покойной супруги Лоуренса Амелия стала сторониться отца, а если и говорила с ним, то с неохотой, почти с укором в голосе. — Вы… поссорились? — Не совсем, — протянула Амелия. — Просто… он когда-то был лучшим, внимательным отцом. После смерти мамы он закрылся от всех, даже от меня. Даже сейчас, когда ты живёшь в доме, он должен был бы уделять тебе хотя бы немного внимания… а вместо этого мы всё слышим одно и то же: «Господин Лоуренс уехал по делам», — произнесла она, подражая суховатому тону дворецкого, словно ворону в сюртуке. — Но… он приходил ко мне каждый вечер в первую неделю. Спрашивал, всё ли в порядке, и как я себя чувствую, — возразила Эвелин несмело. — Вот именно! Всего одну неделю, — с горечью в голосе повторила Амелия. — Раньше мы проводили вечера всей семьёй. Он читал нам вслух или устраивал прогулки. А теперь…       Повисла тишина, но Эвелин, словно колеблясь, вдруг спросила: — Может… мне тоже стоит избегать его? Говорить с ним, как ты?       Амелия усмехнулась и, поддавшись порыву, легко ткнула Эвелин в лоб. — Это трогательно, что ты готова встать на мою сторону… но ты ни в чём не виновата. Это между мной и отцом. Тебе не нужно об этом думать.       Лицо девочки помрачнело, и Амелия поспешно добавила, смягчившись: — Но я запомню, что у меня есть такая храбрая союзница.       Утром Эвелин всё ещё думала о словах Амелии, но на уроке её мысли ушли в другое русло.       Мисс Скечерт неторопливо прошлась по залу, где занималась Эвелин. Весенний свет лился сквозь высокое окно, рассыпаясь на полу тёплыми бликами. В воздухе чувствовалось дыхание грядущей оттепели. За окном манили сады и тропинки.       Спокойствие комнаты, с шелестом страниц, контрастировало с беспокойством в глазах Эвелин.       Подойдя ближе, гувернантка посмотрела на часы: десятиминутный срок подходил к концу. Она взглянула в тетрадь — всё было верно. Эвелин справилась без единого замечания.       Однако девочка, казалось, была не здесь. Её взгляд задержался не на тетради, а на раскрытой книге. Пальцы механически перебирали край страницы, лицо же оставалось задумчивым, с оттенком напряжения. — Мисс Скетчерт, он ведь не плохой? — тихо спросила Эвелин, думая не только о герое книги, но и о себе. — Он хотел всё исправить…       Девочка наклонилась вперёд, уперевшись подбородком в ладони. — Но ведь он мог скрыться. Уйти. Почему он всё рассказал сам?       Мисс Скечерт посмотрела на неё чуть пристальнее. — Потому что… — начала она и осеклась. — Потому что совесть иногда сильнее страха. Даже страха перед наказанием. — Совесть… — Эвелин прошептала это слово так, будто пробовала его на вкус. — Это как… чувство, которое говорит, что ты сделал не так? Гувернантка слабо улыбнулась. — Да. И всё же… — Она замолчала, глядя в окно, где светило полуденное солнце. — Иногда совесть может запутать. Не всегда она шепчет ясно, не всегда указывает на верный путь.       Эвелин смотрела на неё широко раскрытыми глазами. — Но как тогда… понять? — Мы учимся. Постепенно. Шаг за шагом, — произнесла мисс Скечерт чуть тише. — Как моряк учится сверяться с компасом. Но и компасы иногда сбиваются. — А как сделать так, чтобы компас был исправен? — спросила она, сжав пальцы в замок.       Мисс Скечерт чуть опустила голову, словно собираясь с мыслями. — Помнишь, в воскресенье мы были в церкви? Там читали заповеди. — «Не убивай, не кради»… — подсказала девочка. — Верно, — кивнула мисс Скечерт. — Но заповеди — это основа, не всё. Совесть крепнет через то, как мы живём: через честность в мелочах, через сострадание к слабым, через выбор в пользу добра, даже когда это трудно.       Эвелин слушала, затаив дыхание.       Мисс Скечерт посмотрела на неё чуть мягче. — Бывает, что дорога добра непрямая, — продолжила она. — Но если ты держишься за правду и не прячешься от своих ошибок — компас останется верным.       Девочка наклонилась вперёд, пальцы судорожно сжимали ткань платья, как будто в этом движении пряталось напряжение, которое иначе расползлось бы по всему телу. Иногда ей казалось, что если крепче сжать — можно заглушить шум в голове.       Эвелин вспомнила уроки Милгрэма, где убивать называли долгом. — А как же солдаты? Они ведь убивают…       Мисс Скечерт задумалась лишь на секунду — не растерялась, а скорее подбирала ответ, который не будет обманом. — Иногда защищать приходится, даже делая страшное, — произнесла она ровно. — Даже солдат остаётся человеком, — сказала она ровно. — Совесть напоминает, что каждый шаг имеет цену. И настоящий человек не прячется от этой правды.       Эвелин замолчала. Слова не утешали. Но в них жила правда — зерно, что пустит росток.       В её взгляде застыла тяжесть, которой не бывает в глазах ребёнка. Мисс Скечерт заметила: девочка вновь уходит в себя — как в те первые дни, когда едва могла выговорить слово.       Ближе к вечеру занятия, к великому облегчению Эвелин, наконец закончились. Впервые за всё время ей показались они тягостными. Хотелось поскорее исчезнуть — укрыться в каком-нибудь уголке, где ничто не напоминало бы о строгих взглядах и бесконечных рассуждениях. Там, где можно было бы погрузиться в иной мир — мир, где герои сражаются за правду, а добро, пусть и не сразу, но всё же торжествует.       Среди стеллажей библиотеки, прямо на полу, в холодные весенние дни она обустроила себе укромное место. Один раз её даже обыскались — пока миссис Смит случайно не заглянула меж полок и не обнаружила девочку, свернувшуюся клубочком у стены. С добрым ворчанием она пожурила Эвелин за то, что та сидит на каменном полу, пугая всех своим внезапным исчезновением.       Однако, когда наступили долгожданные теплые дни, где всё стало распускаться, сердце девочки безраздельно покорил старый дуб за яблоневым садом. Она и направлялась туда сейчас.       По пути она встретила мистера Барнса, что, как обычно, подрезал ветви ради будущего урожая. Он приветливо кивнул и снял шляпу — этот жест неизменно вызывал у Эвелин смущённую улыбку.       Под дубом, где сад дышал весной, Эвелин вдохнула аромат земли — терпкий, влажный, пробуждающий, — но тяжесть в груди не отступала. Она ловко взобралась на ветвь, как её учили — для других целей, куда менее мирных, — и прижала книгу к груди, будто это могло уберечь от мыслей.       Она смотрела вдаль, на кроны, что качались в такт ветру, но думала вовсе не о приключениях. Слова в книге слипались, строчки казались мёртвыми. Мысли, как назойливые мухи, кружились вокруг одной — той самой, что сжигала изнутри.       Гнев и обида, как горькая волна, захлестнули её. Книга показалась омерзительно лёгкой — лёгкой, как она сама была тогда, когда послушно исполняла приказ. Она перечитывала одну и ту же строку, и, наконец, не выдержала. Захлопнула книгу, словно этим движением могла задушить нарастающую ярость.       «Я плохой человек».       Ногти невольно впились в ладонь. Подушечки пальцев горели, но эта боль была знакомой, поддающейся, управляемой — не как та, что царапала изнутри, без формы, без имени. Она потрясла головой, стряхивая чувство, словно пыль с ветки, но оно не уходило.       Книга выскользнула из рук, упала на землю с мягким стуком. Эвелин не спустилась — она соскользнула. Ступни встретили землю резко: в ногах прострелила боль — от пят до колен, — хлёсткая, резкая, настоящая.       И тут — тишина. Гул в голове, кипящая злость, обрывки воспоминаний — всё это замерло.       Боль в ногах была честной. Она не лгала, не пряталась, не разъедала изнутри — она просто была. Пульсировала, горела, отзывалась. И в этой ясности было странное, почти постыдное облегчение.       Эвелин села, обхватив колени. Щёки жгли, как после пощёчины, но это жжение тоже было понятным. Она не знала, как быть хорошей. Не знала, как заслужить прощение — если оно вообще возможно. Но знала, как сделать боль управляемой. Знала, как вытащить чувство вины наружу — хотя бы на миг.       Ветер шевелил листву над головой. Весна разливалась вокруг, но в её шелесте слышался не покой, а только отсрочка — короткая передышка перед тем, как снова станет трудно дышать.