Эвелин Рейнхарт

      Поезд мчал по рельсам, и нёс семью Лоуренс в Лондон сквозь серое утро. Эвелин, сидела у окна, глядя на проносящиеся зелёные поля. Полевые цветы, дрожащие в тумане, напоминали о чём-то тревожном — как будто всё вокруг затаилось в ожидании.       Амелия, устроившись напротив, листала журнал мод. Её шляпка покачивалась в такт качке, и локон выбился из причёски. — Представь, Эвелин, — сказала она, поворачивая страницу. — Платье от мадемуазель Мадлен… На следующем балу. Шлейф из тафты и кружево ручной работы. Каждая складка — как строка из поэмы.       Эвелин улыбнулась, но не ответила.       У двери, погружённый в бумаги, сидел Говард. Пальцы сжимали перо, но чернила так и не касались страницы. Тени под глазами, чуть заметная складка у рта — всё в нём напоминало о вещах, не предназначенных для женского уха. Он не поднял взгляда. — Нет времени на модные дома, Амелия, — отрезал он, не поднимая взгляда. — Дела на фабриках всё ещё… не решены.       Его голос был ровным, но дрогнул на последнем слове.       Амелия, уже поднявшая было взгляд, слегка вздрогнула. Она секунду просто смотрела на отца. Затем тихо, почти виновато, перевернула страницу, а затем и вовсе закрыла журнал. — Конечно, папа… — сказала она мягко. — Я просто… мечтала вслух.       В её голосе не было упрёка. Только понимание — и лёгкая грусть, что с мечтами сейчас действительно приходится подождать.       Джон Баркли сидел рядом с Говардом и крутил серебряную монетку между пальцами, точно фокусник, не лишённый самолюбования. Его лицо, как всегда, несло выражение ленивой насмешки, но глаза, встретившись с глазами Эвелин, вспыхнули искрой. — Мисс Эвелин, — сказал он, скрывая монетку в ладонях, — выберите руку. Эвелин, немного сбившись с мыслей, указала на правую. Ладонь оказалась пустой. Баркли, театрально нахмурившись, «достал» монетку из-за её уха — и она блеснула в свете: профиль королевы Виктории, как печать спокойствия. — Как вы?.. — Эвелин чуть приоткрыла рот, её голос звучал удивлённо. — Ловкость рук и никакого мошенничества, — отозвался Баркли с привычным подмигиванием.       Амелия хихикнула, захлопнув журнал. — Не верь ему, Эвелин. Он когда-то обыграл в покер половину Хэмпшира. А потом оказалось, что карты у него в жилете... или в ботинках.       Говард оторвался от бумаг. — Джон, без фокусов, — сказал он сухо. — Нам и без того забот хватает.       Баркли пожал плечами. Его ухмылка никуда не делась, только стала чуть мягче. Он снова подкинул монетку, и она описала в воздухе дугу, как птица, едва не касаясь потолка.       Он заговорщически улыбнулся и шепнул: — Может научу при случае…       Наконец настал тот день – день чаепития у леди Портман.       Солнечный свет просачиваясь сквозь кружево занавесок, мягко ложился на пол, на складки платья, на серебро рам зеркала. В нём отражалась Эвелин — тонкая, напряжённая, в небесно-голубом платье, лёгком, как облако. Буфы и вышивка придавали ему торжественность, но сама она стояла, неуверенно теребя подол и шепча едва слышно: — Рада знакомству... Благодарю за приглашение...       Бархатный бантик в её волосах вздрагивал от каждого движения. В груди покалывало от беспокойства. Неделя репетиций, осторожных наставлений и пояснений мисс Скечерт, как держать чашку и избегать длинных пауз в светской беседе, не помогли заглушить главную мысль:                   А если я опозорю Лоуренсов?       Дверь приоткрылась. Амелия вошла — в розовом платье, сшитом будто из лепестков. На корсаже мерцала золотая вышивка, а в руках она держала шляпку, украшенную пионами и лентой в тон. Шелест ткани был мягким, как шорох листвы за окном. — Ты похожа на героиню из книги, — сказала она с улыбкой, поправляя бантик на волосах сестры. — Я буду с тобой, потому ничего не бойся.       Эвелин слабо кивнула, но её глаза выдали сомнение. — А если я уроню чашку?.. Или спрошу что-то не то?.. Они будут смеяться. Или... хуже.       Амелия не стала спорить. Вместо этого отцепила от платья серебряную брошь — тонкую, с узором, напоминавшим переплетённые ветви. Свет, упавший на металл, вспыхнул крохотной искрой. — Мама дала мне её перед балом у Фернхерстов, — тихо сказала она. — Я тогда тоже думала, что все будут смотреть только на мои ошибки. Мама сказала: «Я не всегда смогу быть рядом, но пусть эта брошь напоминает тебе — я с тобой, где бы ты ни была»       Она приколола брошь чуть выше сердца Эвелин. Та прикоснулась к ней — металл был тёплым, как ладонь. Плечи расправились, хоть и едва. — Хочу теперь поступить так же как она, — произнесла Амелия, задержав взгляд на броши, а затем с улыбкой посмотрела в глаза Эвелин. — Спасибо, Амелия, — проговорила она. — Я буду стараться.       Горничная, появившаяся без звука, молчаливо ожидала девочек, чтобы сопроводить их к поданному экипажу. Где-то за окном туман стелился над полями, клубился между деревьями. Эвелин посмотрела в ту сторону и сжала брошь, будто отгоняя что-то невидимое.       Экипаж Лоуренсов мягко покачивался, приближаясь к особняку леди Портман, чьи белокаменные шпили возвышались над зеленью садов, словно стражи аристократического мира. Эвелин сжимала пальцы в тонких перчатках, повторяя про себя наставления. Бархатный бантик в её кудряшках дрожал, отражая волнение, что бурлило в груди. Она бросила взгляд на Амелию. — Эвелин, — мягко сказала Амелия, коснувшись её руки когда заметила волнение в ее глазах, — в нашем кругу ложь быстро расползается, а правда, даже самая простая, всегда выглядит благороднее. Не стоит прятаться за заученными словами — лучше дай себя увидеть такой, какая ты есть. Искренность — редкий и ценный дар.       Эвелин кивнула и глубоко вдохнула, стараясь прогнать надоедливую тень тревоги, которая гнездом поселилась в груди и никак не хотела оттуда улетать.       Экипаж остановился у парадного входа, где их встретили четыре дамы, чьи платья струились, будто облака на ветру, а взгляды остры, как светские кинжалы, замаскированные под улыбки.       Леди Портман, в строго-модном оранжевом платье и с волосами, туго собранными в высоченную прическу, стояла, как королева, чья благосклонность стоила дороже всех зол на свете. Рядом баронесса Сомерсет — в зелёном платье с рюшами, пышная и жгучая, размахивала веером, словно отгоняя несуществующую жару, а мушка над губой добавляла ей шика и капельку театральности. Графиня Ноттингем, бледная и словно затерянная в желтом шелке и шали, казалась скорее тенью, избегая встречных взглядов. И, наконец, герцогиня Баниэль — с лимонным платьем и кружевами, с голубыми глазами, в которых таилось и тепло, и обещание покровительства. — Оборванка, — сжала губы леди Портман, бросив колючий взгляд на сходивших с экипажа девочек. — Если бы не герцогиня, её нога не ступила бы в мой дом. Баронесса Сомерсет фыркнула и снова взмахнула веером — очевидно, обрадовалась возможности зацепиться за новое светское мясо. — И эта дочь Лоуренса, — добавила она с презрением,— задирает нос, словно уже чего-то стоит.       Графиня Ноттингем покивала, словно подтверждая слова своих подруг.       Эвелин, покинув экипаж, ощутила, как их взгляды жгут кожу. Она невольно уставилась на свои руки в тонких перчатках, будто пытаясь найти там какой-то секретный ключ к спокойствию, и шагнула вперёд.       Её реверанс был точен — плавен, как учили, с лёгким, едва заметным наклоном головы. Голос дрожал, но чуть-чуть: — Рада знакомству. Благодарю за приглашение, леди Портман.       Леди Портман приподняла бровь — как будто в попытке измерить вес сказанного, но промолчала. Баронесса Сомерсет хмыкнула громче, веер остановился, словно в знак поражения. Герцогиня Баниэль улыбнулась — её голубые глаза заблестели теплом. — Какая грация, мисс Рейнхарт, — произнесла она, мягко. — Вы обе станете настоящим украшением нашего чаепития.       Амелия, стоя рядом, чуть сжала руку Эвелин, а её улыбка сияла гордостью. Эвелин выдохнула, почувствовав, как страх на время отступает, но едва ли — взгляды дам всё ещё кололи, словно скрытые иглы.       Герцогиня повела гостей через гостиную, где хрустальные люстры сверкали, словно мелкие звёзды, а фарфоровые вазы с цветами наполняли воздух приторным сладким ароматом. Обои из шёлка отражали богатство, но холод мраморного пола напоминал о жестоких правилах этого общества. Выйдя в сад — где цветущие деревья и клумбы создавали иллюзию рая, — герцогиня заговорила, и голос её звучал с энтузиазмом: — Это чаепитие — не просто светский приём. Мы здесь, чтобы укрепить связь с простым народом, показать, что все мы — часть единого общества. Благодарю леди Портман за её прекрасный сад.       Леди Портман, шагая позади, сжала губы; глаза её выражали недовольство и внутреннее возмущение. Эта идея герцогини казалась ей кощунственной — опасным смешением, способным подорвать её статус. Почти шёпотом она пробормотала: — Связь с чернью… Какая глупость.       Эвелин, идущая рядом с Амелией, уловила эти слова. Сад — полный света и ароматов — вдруг стал похож на ловушку, где каждый взгляд мог превратиться в укор.       Когда леди Портман и её свита обменивались взглядами, острыми, как иглы, и тихо сговаривались о судьбе молодой Эвелин, Джон Баркли, стоявший чуть в тени у входа, напряжённо наблюдал за каждым шагом гостей. Его глаза, привыкшие ловить малейшие движения, упали на фигуру Эвелин — стройную, немного робкую, но с едва заметной решимостью в взгляде.       Он чуть сдвинулся с места, словно напоминая себе, что здесь не только игра светского этикета, но и возможность — угадать, кто из этих блистающих дам скрывает нечто большее, чем просто светские интриги. Бархатные перчатки и кружевные веера не могли спрятать тайны, а Джон был готов заметить их первым.       Леди Портман, не замечая стража, бросила холодный взгляд в сторону Эвелин, но Баркли уже мысленно прокручивал варианты развития событий: этот день будет долгим.       Внезапно он напрягся. Его взгляд метнулся к живой изгороди у дальнего фонтана, где промелькнула тень. Он сжал трость чуть крепче, дыхание стало ровным и осторожным, словно охотник, что готовится к выстрелу.       Без лишнего шума, Баркли сдвинулся в сторону тени, его тяжелые сапоги не оставляли следов на мягкой траве.       Сад леди Портман раскрывался в своём великолепии: цветущие деревья роняли лепестки на белоснежные скатерти, а клумбы пестрели розами и пионами, наполняя воздух сладким ароматом. Фарфоровые чашки сверкали в лучах солнца, а пирожные с кремовыми завитками и ягодными россыпями манили, словно драгоценности.       Эвелин, устроившись рядом с Амелией, вдыхала аромат чая, но уют сада не мог заглушить тревогу, что шевелилась в её груди, словно неугомонный мотылёк. Она прикоснулась к броши Грейс, что была пристёгнута к платью и бросила взгляд на герцогиню Баниэль — сияющее солнышко среди изысканных дам, чьё лимонное платье с кружевами светилось ярче, чем жёлтые бабочки в саду.       Герцогиня поднялась, и её голос, звонкий, но мягкий, разлился над столами: — Милые дамы, это чаепитие — не просто обряд светского приличия. Благодарю леди Портман за её дивный сад, но давайте поступим ещё благороднее: раздадим остатки десертов нуждающимся, чтобы сладость не пропала зря.       Дамы переглянулись, веера застыл в руках, а затем с одобрением кивнули. — Замечательная идея! — воскликнула дама в пышном платье, её глаза загорелись светом настоящей добродетели. — Благородный поступок, — поддержала другая, ловко поправляя шляпку, словно выставляя себя в лучшем свете.       Эвелин едва заметно улыбнулась, тронутая щедростью герцогини, но её взгляд тут же поймал леди Портман. Оранжевое платье той казалось пожирающим свет, а ледяная улыбка на губах прятала коварство. Пальцы сжимали чашку так крепко, что фарфор мог треснуть.       Баронесса Сомерсет, размахивая веером, наклонилась к Портман, и мушка над её губой задрожала. — Неужели они не читали приглашение? — прошептала она, устремляя взгляд на Эвелин и Амелию, чьи платья выделялись среди гостей. — Какие непочтительные наряды!       Леди Портман прищурилась и, словно ядовитая змея, ответила: — Вздор! Игнорировать дресс-код герцогини — верх дерзости.       Она повернулась к Баниэль с улыбкой, от которой мороз по коже: — Как необычно, герцогиня, придумать жёлтый дресс-код — сразу ощущается важность!       Герцогиня с первой встречи заметила отличные платья юных леди, но тактично промолчала об этом. Ощущая скрытую нападку со стороны леди Портман, Баниэль лишь улыбнулась, и её глаза заблестели лёгкой иронией. — Я хотела единства — светлого и тёплого, — сказала она, взглядом пробежав по Портман и Сомерсет. — Примечательно, леди, что вы тоже от него отказались.       Портман сжала губы, и её щеки вспыхнули огнём. Сомерсет, взмахнув веером, оправдываясь: — Жёлтый меня старит! Что ж я могу поделать? — У меня аллергия на жёлтый краситель, — буркнула Портман, скрестив руки.       Графиня Ноттингем, в своём жёлтом платье с шалью, молча поглядывала на пирожные, словно ища в них спасения. Эвелин, чувствуя, как взгляды дам колют кожу, опустила глаза.       Амелия, не выдержав напряжения, твёрдо сказала: — Прошу прощения, герцогиня, но в приглашении не было ни слова о дресс-коде. Мы просто не знали.       Портман вздернула бровь, и её улыбка стала хищной: — Интересно, как это так? Я лично писала приглашения — не могла забыть! — произнесла она с притворной досадой.       Герцогиня Баниэль хлопнула в ладоши, привлекая внимание, голос её остался спокойным, словно гладь озера в безветрии: — Неважно. Главное — цель нашего чаепития.       Эвелин опустила вгзгляд на свои руки в перчатка. Почему-то она чувствовала себя виноватой за это. Герцогиня только что предупредила возможный конфликт о дресс-коде, но воздух всё ещё был пропитан язвительностью леди.       Баронесса Сомерсет, бросив взгляд на карточки с именами, внезапно вскочила, и зелёное платье с рюшами взметнулось, как волна в пруду. Её веер задрожал от негодования, и голос, наточенный как кинжал, прорезал сад: — Это что такое?! Почему я сижу здесь, а эти… девицы — рядом с герцогиней?!       Она указала рукой, украшенной браслетами, на Эвелин и Амелию. Дамы зашушукались, их веера затрепетали, как крылья встревоженных птиц.       Леди Портман, в строгом оранжевом платье, нахмурилась, глаза её опасно сузились. Она произнесла тихо, но достаточно громко, чтобы Сомерсет услышала: — Я помню другой план рассадки… Совсем другой.       Голос её сочился холодным раздражением, будто она обвиняла герцогиню в самовольстве, подрывающем её статус в собственном саду.       Графиня Ноттингем, задумчиво изучавшая пирожные, подняла глаза, но ничего не сказала, только нервно теребила кружевной край скатерти.       Герцогиня Баниэль, не моргнув, обратилась к Портман и Сомерсет. Её голубые глаза сияли, а голос, как шелк со стальным основанием, разнёсся над столом: — Мисс Лоуренс и мисс Рейнхарт — мои гостьи, и их место здесь. Все же это было моей маленькой прихотью, чтобы вы пригласили их, потому я рассадила гостей так, как сочла нужным, чтобы подчеркнуть единство, а не иерархию.       Сомерсет захлопнула веер так громко, что мушка над её губой вздрогнула. Она опустилась на стул с таким выражением, будто только что проиграла партию в бридж — герцогине. Портман отвернулась, губы её сжались, пальцы смяли кружевную салфетку в аккуратный комок.       Голоса дам вновь зашелестели, но уже тише.       Тем временем Джон Баркли, уже вернувшийся на свое положенное место, издали продолжил наблюдать. Он, проверив ту часть сада, где мелькнула подозрительная тень, обнаружил лишь одного из лакеев с подносом. А вернулся на что-то явно интересное.       Герцогиня Баниэль только что дала понять, что расстановка за столом — дело её воли, а не прихотей Портман или Сомерсет. Но леди Портман, чьё оранжевое платье мерцало в солнечном свете, словно выжатый апельсин, уловивший раздражение своей хозяйки, не спешила признать поражение.       Она повернулась к Эвелин, и на лице её появилась улыбка — выверенная, натянутая, с той особой любезностью, за которой всегда скрывается яд. — Мисс Рейнхарт, не будете ли так любезны… разлить нам чай? — произнесла она, ласково, почти по-матерински, — Это было бы так… мило.       Эвелин кивнула. Без тени подозрения, с готовностью, которой, быть может, и не стоило бы так легко доверять. Она встала, взяла за ручку тяжёлый серебряный чайник, от которого поднимался пар, обжигая сквозь перчатки. Движения её были аккуратны, почти церемониальны — как учили, как репетировали. Казалось, всё тело её помнило уроки мисс Скечерт.       Чашки наполнялись одна за другой, под взглядами, внимательными и молчаливыми. Одни следили с вежливым интересом, другие — с тонкой, недоброй усмешкой в уголках губ.       Когда Эвелин наклонилась, чтобы наполнить чашку Портман, та, будто бы случайно, потянулась за печеньем. Её локоть толкнул руку Эвелин — едва, но достаточно. Чайник дрогнул. Пара капель упала на скатерть — буро-золотые, как засохшая кровь на белом батисте.       Раздался лёгкий вздох, как порыв ветра в листве. Все замерли. Веера остановились в воздухе. Но Эвелин, не потеряв ни капли хладнокровия, мгновенно выровняла чайник, удержав равновесие. Осталась только скатерть — и пятна, будто следы заговора.       Она выпрямилась, держа чайник уверенно. Щёки её горели, но взгляд не дрогнул. — Ах! — Портман вскочила, театрально прижимая руку к груди. — Как неосторожно! Мисс Рейнхарт, истинной леди следует быть аккуратнее. Моя скатерть… испорчена!       Сомерсет хмыкнула, её мушка дрогнула. Ноттингем кивнула, больше для порядка, чем от возмущения.       Амелия сжала кулаки на коленях. Она готова была встать, но прежде, чем заговорила, чей-то голос, лёгкий, как аромат жасмина, раздался с соседнего стола: — Какая реакция! — сказала дама в ярко-желтом платье, её глаза блестели. — Она восхитительна, — добавила другая, с искренней улыбкой.       Герцогиня Баниэль слегка кивнула. Одобрение в её взгляде не нуждалось в словах.       Эвелин стояла, чувствуя, как тепло, сначала обжигающее, сменяется другим — иным, глубоким и спокойным. Она посмотрела на брошь. Но взгляд Портман, холодный, как тень за кустами, напоминал: представление ещё не окончено.       Дамы продолжили свои неторопливые беседы. А Портман теперь почти поглощённая скрытым раздражением, — затаилась, ищя нового повода.       Остаток чаепития проходил спокойно — если не считать едва уловимого напряжения, висящего в воздухе, как гроза над садом. Всё изменилось, когда герцогиня Баниэль внезапно коснулась шеи — лёгкое, почти неуловимое движение, и в её голубых глазах мелькнула тревога. — Ох, неужели потеряла? — произнесла она, ощупывая платье. — Нет, только не это… Мой кулон… Золотой, с сапфиром. Он так дорог мне.       Никто не успел среагировать, как шелест шёлковых платьев, сухой трепет вееров и приглушённые восклицания прорезали тишину. Несколько дам тут же стали заглядывать под салфетки, между тарелок, одна даже припала к траве, будто в надежде увидеть блеск золота среди клеверных листьев.       Эвелин, только что поставив на стол новый чайник — ещё одна просьба от неутомимой леди Портман — едва успела выпрямиться, как леди самым изящным, каким-то змеиным жестом, склонилась под её стул. И вдруг, в один пронзительный миг, воздух разрезал крик, словно удар плети. — Воровка!       Мгновение длилось вечность. Дамы замерли, веера словно приросли к пальцам, чай в чашках задрожал. Портман поднялась, и лицо было перекошено злорадством. Палец её указывал прямо на Эвелин, как бы вершивший суд. — Прошу объяснитесь, Леди Портман, — прорезал тишину голос Амелии, резкий, холодный. — Вам уже не впервой цепляться к ней, но теперь вы переходите всякие границы. — Посмотрите под её стул, — с нажимом произнесла Портман. — Вот он. Кулон. Или хотите утверждать, что он сам туда упал?       На траве действительно лежало украшение — золотая цепочка с сапфиром сверкала среди лепестков жасмина. На фоне общей растерянности Портман победно вскинула подбородок. Две её подруги, словно предчувствуя спектакль, уже стояли рядом, образовав вокруг Эвелин нечто вроде кольца осуждения. — У кулона ненадёжная застёжка, — спокойно заметила герцогиня, принимая украшение из рук одной из дам. — Он и прежде выпадал. Я не могу исключить, что… — Но я могу, — перебила Портман. — Приглашать девиц неизвестного происхождения — значит навлекать беду. Вот вам и результат.       Её пальцы всё ещё сжимали локоть Эвелин — крепко, с наигранной заботой, словно она не позволяла «преступнице» сбежать.       Из тени кованой арки, увитой жасмином, лёгкой поступью вышел Джон Баркли. Он был сдержан, как и подобает человеку его положения, но взгляд — серый, пронзительный — метнулся от руки Портман к лицу Эвелин. На мгновение он остановился, не проронив ни слова, но сам факт его появления заставил двух подруг Леди Портман чуть податься назад, словно внезапный порыв ветра прошёл между ними.       Он не вмешался — пока. Только выпрямился, сложив руки за спиной, и остался стоять чуть поодаль, следя за происходящим с холодной внимательностью. Эвелин краем глаза уловила его фигуру и ощутила странное спокойствие — будто крепкий стальной щит был поставлен между ней и надвигающимся хаосом.       Амелия, сидя рядом, побледнела, её глаза вспыхнули гневом. Герцогиня Баниэль, нахмурившись, посмотрела на кулон, затем на Эвелин. Лицо герцогини выражало сомнение, но не осуждение.       Сердце Эвелин Рейнхарт колотилось. Слова, что прежде прятались под рёбрами, вдруг вспыхнули — не от дерзости, нет, — от чего-то глубже: от чувства несправедливости, от странного, острого осознания, что молчание больше не защищает, а только даёт право другим говорить за неё.       Эвелин взглянула ей прямо в глаза — в упор, без вызова, но с той внутренней ясностью, которую, казалось, не принесёт ни годы, ни опыт, а лишь миг, когда терпение кончается. — Я не брала кулон, — твёрдо произнесла Эвелин, вырвав руку из хватки Портман.— Я не вор.       Портман словно отпрянула — не телом, а взглядом. Лицо её побледнело, но не от стыда: скорее от того, что дерзость юной особы нарушила привычный порядок, в котором вопросы задавала она, а ответы подавались с опущенными глазами. — Но кулон нашли под твоим стулом! — воскликнула баронесса Сомерсет, защёлкивая веер, будто объявляла казнь. — Думаю, стоит послать за полицией? Вы так не думаете, герцогиня? — с ухмылкой предложила Леди Портман.       Амелия, бледная, с горящими глазами, села ближе к Эвелин, будто становясь щитом. — Это нелепо, — произнесла она сдержанно. — Эвелин разливала чай, я была рядом. Кулон мог выпасть где угодно, и кто угодно мог его найти. Я ничего не заметила. И уж точно она не прятала украшения под сиденьем. — Как трогательно, — с сарказмом процедила Портман. — «Сестры» защищают друг друга. Ну конечно. Какой же спектакль. Жаль только, что факты не поддаются театру. Украшение было там — и это достаточно.       Одна из дам робко произнесла: — Герцогиня Баниэль, сегодня была весьма активна, возможно он просто случайно упал где-то в саду?       Но ее голос утонул в речах леди Портман.       Одна из её подруг шепнула, намеренно громко: — Может, стоит проверить карманы и сумочку? Кто знает, может, и серьги герцогини у неё уже...       Под эти слова некоторые дамы стали проверять, на месте ли их украшения.       Амелия вскочила, глаза её пылали. — Может, это вы его туда подбросили, заметив, что он упал?! Что скажете на это, благородная леди?       Леди Портман раздулась, как мыльный пузырь, пыхтя от гнева: — Ты! Дочь этой… Как ты смеешь меня обвинять?! Она… она даже не леди! Полукровка! Приёмыш! И ты называешь её сестрой?!       Амелия покраснела от ярости, а в её глазах заплясали яркие огоньки гнева, как молнии на грозовом небе. Она сжала руки в кулаки, словно готовясь вступить в бой, чтобы отвратить все оскорбления от близкого ей человека. И как кстати стоял чайник с свежим чаем. Как же хотелось Амелии, чтобы его содержимое оказалось на этой леди Портман!       Пауза повисла в саду, как тяжелое покрывало, под которым трудно дышать. Портман напустив на себя вид благородства, повернулась к ней, и в её лице читалась торжествующая уверенность человека, привыкшего к покорности. Её голос звучал нарочито тихо, но каждое слово резало, будто шёпот по стеклу: — Разумеется, вы будете отрицать. У таких, как вы, это в крови. Достаточно взглянуть на манеры — слишком старательные, слишком приличные, как у тех, кто усвоил хорошее поведение по книгам, а не от рождения. Притворство плохо вам удаётся, дитя.       Эвелин стояла неподвижно, как мраморная статуя, но внутри неё всё билось — сердце, дыхание, воспоминания о том, сколько усилий потребовалось, чтобы научится доверять Лоуренсам, их тёплое молчаливое принятие, их дом, ставший ей убежищем. И вот теперь — это. Эти слова. Этот взгляд, в котором не было ни сомнения, ни сожаления — только презрение, тщательно подогретое ложной вежливостью.       Она почувствовала, как дрожат пальцы, сжавшиеся в кулак. Она не собиралась говорить. Считала, что сможет вытерпеть, переждать, пережить. Но что-то надломилось — не слабость, а наоборот — тонкая грань, за которой начиналось достоинство.       И тогда она заговорила.       Её голос дрожал, но не от страха. — Я не воровка, леди Портман. И не смейте оскорблять Лоуренсов, говоря гадости о нас. Если моё присутствие вам так неприятно, я уйду. Но скажите, чем я вас обидела? Я вела себя, как подобает, и не заслужила этого.       В воздухе повисла тишина. Веера опустились. Герцогиня Баниэль вглядывалась в лицо Эвелин, будто ища не ответ, а суть. Баронесса Сомерсет медленно покачала головой. Графиня Ноттингем отвела глаза и сделала вид, что поправляет шаль.       Эвелин впилась взглядом в леди Портман, но поняла, что ответа не получит. Она поклонилась с холодной грацией, её бархатный бантик в кудряшках качнулся, как прощальный жест. Эвелин повернулась и ушла, её шаги по траве были твёрдыми, несмотря на дрожь в груди.       Амелия, бросив на Портман взгляд, полный огня, коротко попрощалась с герцогиней и поспешила за сестрой, её шляпка с пионами мелькнула среди зелени.       Герцогиня Баниэль, подняв руку, прервала гул, что вновь поднялся среди дам, когда девочки ушли. Её лимонное платье сияло, но голос был строг, как приговор: — Леди Портман, прекратите это безобразие. Кулон имеет ненадёжную застежку. Обвинять невиновного — недостойно. Эвелин вела себя благороднее вас всех — её достоинство перед вашими нападками говорят громче ваших слов. И я верю, что эта юная леди не способна на воровство. Вам не место в моём кругу.       Портман, задохнувшись от гнева, осела на стул, её лицо побледнело. Сомерсет, захлопнув веер, замерла, её зелёное платье с рюшами вдруг показалось тусклым. Ноттингем пробормотала что-то невнятное, теребя шаль.       В этот момент Джон Баркли шагнул вперёд — всё с той же безупречной выправкой и спокойствием человека, который не нуждается в громких словах. Он остановился, позволив короткой паузе зависнуть в воздухе, а затем, слегка поклонившись, произнёс с неизменной вежливостью, в которой, тем не менее, звенела сталь: — Простите, что осмеливаюсь прервать столь… оживлённую беседу, миледи. Позволю себе напомнить, что я сопровождаю мисс Лоуренс и мисс Рейнхарт по поручению барона Лоуренса. Его просьба касалась не только комфорта, но и их безопасности — во всех возможных смыслах этого слова.       Он выдержал паузу, затем добавил. — Я был свидетелем произошедшего, — произнёс Баркли с невозмутимой вежливостью. — Мисс Рейнхарт подошла как раз в тот момент, когда кулон был обнаружен.       Более того, позвольте добавить, что я достаточно хорошо знаю мисс Рейнхарт, чтобы без колебаний утверждать: она бы никогда не присвоила чужое. Это не в её натуре. И если уж позволено говорить о доверии, то моё — безусловно на её стороне.       Джон повернулся к герцогине Баниэль и склонил голову чуть ниже: — Благодарю вас, герцогиня, за вашу благоразумную сдержанность. Всегда утешительно видеть, когда истинное достоинство остаётся в силе даже в минуты смятения. И, наконец, снова взглянув на Леди Портман, — с вежливой полуулыбкой, столь мягкой, что она звучала почти как упрёк: — Уверен, вы не держите зла на юную мисс, чьей единственной виной, по-видимому, стало ваше недоразумение.       С лёгким кивком он отступил, оставив за собой тишину — ту, что обычно наступает после хорошо поставленного финального аккорда. Веера снова зашуршали, но на этот раз тише.       Постепенно за столами стали оживать шепотки, их голоса сливались в укор: — Какая низость, — сказала дама, качая головой. — Лорд Лоуренс всегда трепетно относился к образованию своей дочери. В этом их семья явно превосходит многих. Не удивительно что та сиротка, так скоро смогла научиться манерам. Мисс Рейнхарт была безупречна. — Эта юная мисс была предельно вежливой, — поддержала разговор дама. — Не понимаю, почему такая бесчеловечность со стороны леди Портман. — И я тоже, — волнительно воскликнула ещё одна дама. — Даже если вас не прельщает общество людей ниже вашего положения, быть столь несдержанной — это истинное поругание. — Портман просто злится, — шепнула другая, прикрывая рот веером. — Лоуренс ведь отказал её дочери… Помните тот скандал?       Шёпот дам, словно ветер в листве, разнёс осуждение по саду. Портман, сжав губы, смотрела в пустоту, её власть над этим днём рассыпалась, как песок.       Эвелин и Амелия стояли у ворот сада леди Портман, где вечерний туман окутывал белокаменные шпили, словно вуалью. Ароматы роз, ещё недавно чарующие, теперь казались далёкими, заглушёнными горечью обвинений Портман. Эвелин сжимала брошь Грейс, её пальцы дрожали от пережитого. Амелия поправляла шляпку с пионами, её лицо пылало гневом. — Эта Портман — просто змея! — воскликнула Амелия, её голос дрожал от возмущения. — Обвинять тебя в воровстве! Я бы вылила ей на платье весь чайник, будь моя воля!       Эвелин слабо улыбнулась, но её взгляд был прикован к земле, рассматривая тени деревьев. Прежде чем она ответила, быстрые шаги раздались позади. Герцогиня Баниэль догнала их, её голубые глаза сияли теплом, но в них читалась тревога. — Мисс Рейнхарт, мисс Лоуренс, — начала она, чуть запыхавшись, — позвольте мне извиниться. Кулон… Его застёжка ненадёжна, я давно уже должна была отдать его мастеру. А леди Портман… Я хотела увидеть её истинное лицо, и, увы, оно оказалось именно таким, как я боялась. Спасибо вам, что смогли мне его показать.       Она открыла кулон, в котором была маленькая фотография — двое детей и золотистый ретривер. Её голос смягчился: — Это мои воспитанники. Я верю, что забота о других — наш долг, будь то дети или те, кого несправедливо осуждают. Вы, мисс Рейнхарт, показали больше благородства, чем многие за моим столом.       Эвелин, тронутая, кивнула, её горло сжалось от благодарности. — Спасибо, герцогиня, — тихо сказала она. — Я… ценю ваши слова.       Баниэль улыбнулась, сжала её руку и вернулась к саду, где её ждали другие гости. Эвелин и Амелия сели в экипаж, который подогнал Джон Баркли.       Он, галантно открывший юным леди дверь в экипаж, обернулся, и на его лице промелькнула лукавая улыбка: — Миледи, если леди Портман позволит себе ещё раз вас оскорбить — я, конечно, останусь джентльменом… но, боюсь, буду вынужден защищать вашу честь с таким усердием, что у бедной дамы не останется времени на сплетни: она будет слишком занята оправданиями.       Эвелин и Амелия рассмеялись — искренне, свободно, с тем облегчением, которое приходит после бури. Их смех разлился в экипаже, словно звон фарфора в уютной комнате. За окном вечерний туман скрывал поля и рощи, но тепло сестринской привязанности и мягкая шутка Баркли делали дорогу домой чуть светлее.       Однако там, где взгляд Джона задержался у фонтана, прежде чем он сел в экипаж, в тени стояла чья-то фигура.       Колёса заскрипели, унося их от особняка, и вечерние поля, окутанные дымкой, раскинулись перед глазами Эвелин. Она смотрела в окно, где тёмные силуэты деревьев мелькали, словно стражи её мыслей. Печаль от ненависти Портман сдавливала грудь, как холодный ветер. — Почему она так меня ненавидит? — прошептала Эвелин. — Я не сделала ничего, чтобы заслужить это.       Амелия, сидя напротив, наклонилась к ней, её голос был твёрд, но полон тепла: — Их злит само твоё существование, Эвелин. Ты — Рейнхарт-Лоуренс, не из их круга. Ты умна, добра, и герцогиня видит это, а они — нет. Их мир трещит по швам, когда кто-то вроде тебя сияет ярче их титулов. И я горжусь тобой. Так смело ответила этой Портман.       Эвелин кивнула, её глаза заблестели и в них загорелся огонёк решимости. Она осознала, как глубоко классовые барьеры врезались в этот мир, но слова Амелии, как мост, соединили её с надеждой. — Я не жалею, что ушла. Я не могла остаться там, где меня считают воровкой.       Амелия рассмеялась, её глаза заискрились озорством. — И правильно! К тому же, мы познакомились с герцогиней — это победа! Портман будет кусать локти, когда Баниэль пригласит нас снова!       Эвелин не сдержала улыбки, её смех, лёгкий и звонкий, смешался с хохотом Амелии. Впервые за день груз вины, что тяготил её, отступил. Она позволила себе забыть об обвинениях и даже о той тревоге, что жила в её снах.       Сидевший рядом Баркли откашлялся, пряча улыбку в уголке рта: — Леди Портман, похоже, слишком привыкла считать, что все вращаются лишь вокруг её перстня и слов. А вы, мисс Рейнхарт, показали ей, что иногда достаточно одной смелой речи, чтобы затмить любую жемчужину.       Он посмотрел на Эвелин с тем вниманием, что обычно бывает у людей, многое повидавших и умеющих отличить настоящее от напускного. — Вы всё сделали правильно, мисс. Иногда, чтобы сохранить достоинство, достаточно просто не позволить его растоптать. А с этим вы справились лучше многих.       В карете повисло молчание — не тяжёлое, а светлое, как глоток воздуха после бури. Эвелин впервые ощутила, что у неё есть союзники — и что их слово весит больше, чем шепот злых языков.