Эвелин Рейнхарт

      Кабинет Говарда Лоуренса утопал в сумраке: газовые лампы дрожали на ореховых панелях, а тени в углах оставались неподвижными, словно храня его тайны. Портрет Грейс над камином смотрел на Говарда с немой скорбью, отблески пламени заставляли глаза на полотне оживать. За окнами Лондон гудел: стук копыт по булыжникам, скрип кэбов, крики газетчиков. В доме царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров.       Говард, вернувшийся с затянувшегося заседания Палаты лордов, сидел за столом, заваленным письмами и газетами, полными слухов о крахе его фабрик. Утренний спор с Амелией и тревога за семью сжимали горло. Саботаж, слухи, призраки прошлого — всё сплеталось в тугой узел.       Дверь скрипнула. Вошёл мистер Харт, один из слуг — высокий, сухой, с проницательным взглядом. На серебряном подносе в его руках лежало письмо, запечатанное красным воском. — Милорд, — ровным голосом начал Харт, — мистер Баркли прибыл из Саутгемптона. Он передал это, сказал, что дело срочное.       Говард нахмурился. Тон Харта, его скованная осанка — всё говорило о дурных вестях. — Баркли здесь? — хрипло спросил он. — В гостинной. Прикажете пригласить? — Пусть войдёт.       Харт исчез, и вскоре в дверях появился Баркли. Его пальто было слегка влажным, лицо — усталым, но глаза горели решимостью. За ним мелькнул молодой лакей с подносом бренди, но Говард отослал его жестом. — Сэр, — Баркли понизил голос, — груз в Саутгемптоне перехвачен. Торнтон, судя по всему, лишь исполнитель. За ним стоит кто-то более расчётливый. — Он кивнул на письмо. — На поддельных документах нашли печать с инициалами ‘А.М.’.       Говард сжал газету, пальцы стиснули бумагу. Инициалы ‘А.М.’ — клеймо Милгрэма, человека, чьё имя он пытался вычеркнуть. Воспоминания о ссоре в пустыне, о карте и предательстве кольнули, как старый шрам. — Милгрэм, — выдохнул он, будто приговор.       Он сломал печать письма. Строчки были краткими:                   «Долг не забыт, Лоуренс. Я найду, что мне принадлежит. А.М.»       Говард отвернулся к камину, где пламя оживляло глаза Грейс на портрете. Он боялся не за фабрики — Милгрэм бил туда, где нет защиты. — Что ещё? — спросил он, с трудом удерживая голос ровным. — Рабочие… многие куплены. Их руками действуют другие.       Пламя треснуло, бросая тени на стены. — Никому ни слова, — твёрдо сказал Говард. — Найди Торнтона и доказательства его причастности.       Баркли кивнул и вышел. Говард остался один, достал из ящика старую фотографию — он и Милгрэм, ещё друзья. Пламя свечи лизнуло её край, и бумага вспыхнула, унося прошлое в пепел.

***

      Библиотека Розенделл-холла дышала утренней тишиной, лишь лёгкий скрип половиц под ногами Эвелин нарушал покой. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь тяжёлые шторы, падали на дубовый стол, где лежала раскрытая чернильница и лист бумаги. Эвелин сидела, сжимая перо, её пальцы застыли над строкой. Примирение с Амелией вдохновило её вновь написать письмо — извинение за побег, за молчание, — но слова не шли. Она начала: «Дорогая Амелия…», но чернила капнули на бумагу, расплываясь, как её мысли.       Внезапно она скомкала лист, рванула его пополам и отбросила клочки. Воспоминание о Милгрэме — его холодный голос, острый, как лезвие, — заставило её замереть. Она видела себя в той тёмной комнате, переписывающей его приказы, не зная, что они несут смерть. Перо выпало из рук, царапнув стол.       Дверь отворилась. Эвелин вздрогнула, спрятав обрывки письма в книгу. Вошла мисс Скетчерт, её шаги были мягкими, но взгляд — острым, будто видел больше, чем говорили. — Эвелин, дорогая, — сказала она, её голос был тёплым, но с тревожной ноткой. — Ты бледна. Не хочешь порисовать? Это успокаивает.       Эвелин сглотнула, сжав ладони. — Я… просто задумалась, — пробормотала она, избегая её взгляда.       Мисс Скетчерт кивнула, доставая альбом с полки. — Порой карандаш говорит то, что не могут слова, — добавила она тихо, но её глаза задержались на Эвелин, будто замечали спрятанные клочки.       Эвелин схватила «Алису в Стране чудес», подаренную Амелией, и сунула обрывки письма между страниц, где Чеширский Кот ухмылялся. Она захлопнула книгу, словно запирая вину. Взгляд скользнул к окну: у старого дуба, где она сбегала той ночью, мелькнула тень, почти человеческая. Эвелин замерла, сердце заколотилось. Кроуфорд? Или… кто-то другой? Тень исчезла, растворившись в ветре. — Просто ветер, — шепнула она, но холод в груди не отпускал.       Мисс Скетчерт раздвинула шторы, впуская свет. — Погода нынче обманчива, — сказала она, её тон был слишком мягким, будто она тоже чувствовала что-то зловещее.       Эвелин кивнула, прижимая «Алису» к груди.

***

      Утренний свет лился в сад Розенделл-холла, отражаясь в полированном паркете холла, но Амелия не замечала его тепла. Её шаги гулко звучали, пока она направлялась к саду. Примирение с Эвелин, её робкая улыбка и обещание доверять зажгли в Амелии решимость защитить девочку. Она знала: Кроуфорд, вероятно, уже доложил Говарду о побеге Эвелин к дубу, и это грозило новыми упрёками. Амелия не могла допустить, чтобы девочка снова чувствовала себя виноватой.       Дверь в сад приоткрылась с лёгким скрипом, и прохладный воздух коснулся её щёк. Туман цеплялся за розовые кусты, а у конюшни, в дальнем конце сада, мелькнула фигура Кроуфорда. Он склонился над тяжёлым замком, пальцы методично проверяли цепь. Заметив Амелию, он быстро оглянулся, словно проверяя, нет ли кого за спиной, и сунул что-то в карман сюртука — красная печать письма мелькнула, как искра.       Амелия поправила кружевной воротник, расправила плечи и шагнула к нему, натянув улыбку, отточенную годами балов. Она не станет говорить об Эвелин сразу — слишком прямолинейно. Нет, она начнёт издалека, как учила мать, чтобы расположить даже такого, как Кроуфорд. — Мистер Кроуфорд, доброе утро, — позвала она, голос звенел, как хрусталь, с тёплой ноткой. — Сад будто оживает после тумана, не правда ли?       Кроуфорд выпрямился, вытирая руки о потёртый платок. Его глаза, холодные, как зимний лёд, скользнули по её лицу, и он нахмурился, будто не привык к таким разговорам. — Мисс Лоуренс, — буркнул он, голос сухой, как гравий. — День как день. Чем обязан?       Амелия шагнула ближе, улыбка не дрогнула, но пальцы слегка сжали складки платья. Она склонила голову, разглядывая розы, и продолжила: — Просто подумала, как много вы делаете для поместья. Конюшня, ворота, замки… Отец говорит, вы — его правая рука. — Она слегка улыбнулась, взгляд цепкий, но мягкий. — Хотя, признаться, иногда вы строже, чем нужно.       Кроуфорд хмыкнул, его губы дёрнулись в намёке на усмешку. Он отвернулся к замку, но его пальцы на миг замерли, будто прислушиваясь к чему-то за пределами сада. — Я о младшей мисс, — тихо сказала Амелия, словно делясь секретом. — Эвелин… Её побег к дубу встревожил вас, да? Но она лишь ребёнок, скучавший по звёздам. Не хотела никого тревожить.       Дворецкий замер, стиснув цепь. Он медленно повернулся, его взгляд стал острее, и на секунду его рука коснулась кармана, где скрылось письмо. — Я отправил отчёт милорду вчера, — произнёс он, тон твёрдый, но без злобы. — Безопасность поместья — моя обязанность.       Амелия почувствовала укол в груди, но улыбка осталась. Она наклонила голову, будто обдумывая его слова. — Конечно, вы правы, — сказала она почти шёпотом. — Но Эвелин учится. Дайте ей шанс, мистер Кроуфорд. Ради её покоя… и нашего.       Кроуфорд молчал, его взгляд скользнул к горизонту, где туман цеплялся за старый дуб. Он кивнул, коротко, почти нехотя, но его пальцы снова коснулись кармана, словно проверяя, на месте ли письмо. — Хорошо, — буркнул он. — Но больше никаких выходок.       Амелия выдохнула, плечи чуть расслабились. Но красная печать, мелькнувшая в его кармане, кольнула её, как игла. Почему он прячет письмо, а не несёт в кабинет? Она отогнала мысль, но холод в груди остался. — Спасибо, мистер Кроуфорд, — сказала она, возвращая яркую улыбку. — Вы добры, хоть и не показываете.       Он хмыкнул, возвращаясь к дому, а Амелия повернулась к дому. Сад с его розами и журчанием фонтана казался оазисом, но иллюзия таяла, как туман под солнцем. Она ускорила шаг, шуршание платья заглушало стук сердца.       В холле она мельком увидела Эвелин в библиотеке, склонившуюся над книгой, её хрупкая фигурка почти терялась в тени книжных полок. Амелия хотела подойти, рассказать о Кроуфорде, о письмах, что уже ушли к отцу, но остановилась. Эвелин выглядела такой уязвимой, сжимая «Алису», будто та была её щитом. Зачем пугать её? Амелия лишь улыбнулась, решив сохранить этот разговор для другого раза, и направилась к лестнице, не замечая, как тень за окном дрогнула, словно кто-то следил издалека.

***

      Полуденный свет, приглушённый тяжёлыми облаками, едва пробивался сквозь шторы кабинета Говарда, отбрасывая тени на массивный стол. Говард Лоуренс, только что вернувшийся из Лондона, сидел в кресле, его лицо, осунувшееся от бессонных ночей, казалось высеченным из серого камня. Письмо от Милгрэма, спрятанное в кармане сюртука, жгло, как раскалённый уголь, а его слова звенели в ушах. Он сжал кулак, глядя на разбросанные бумаги, но мысли были в Саутгемптоне, где тень врага ускользала.       Дверь приоткрылась с лёгким стоном, и вошёл Джон Баркли, его энергия контрастировала с мрачной тяжестью кабинета. Его тёмные волосы были слегка растрёпаны от ветра, а походка — быстрая, почти нетерпеливая. Он снял шляпу, бросив её на стул, и остановился у стола, его карие глаза вспыхнули тревогой. — Сэр, — начал он, его голос был резким, но сдержанным, — в Саутгемптоне след обрывается. Груз перехвачен, документы подделаны. — Он ткнул пальцем в лист. — Это шифр Торнтона, но печать… я видел такую в деле Рейнхарта. Это Милгрэм.       Говард напрягся, пальцы стиснули подлокотники кресла. Инициалы ‘А.М.’ подтверждали его худшие опасения. Он сглотнул, прогоняя образ ссоры в пустыне, где Милгрэм требовал долю, а он отказал. — Ты уверен? — хрипло спросил он.       Баркли кивнул, его пальцы нервно сжали край стола, будто сдерживая порыв. — Я выследил одного из рабочих в порту, — продолжил он, понизив голос. — Он признался, что видел человека в чёрном плаще у старой таверны «Красный якорь». Я хочу взять двоих людей и поспрашивать там.       Говард нахмурился, его взгляд скользнул по книжным полкам. — Это рискованно, — сказал он, голос тяжёлый. — Если это он, ты знаешь, на что он способен. Кроме того, ты знаешь, как он осторожен. Велика вероятность, что этот некто в плаще лишь действует от его имени.       Баркли выпрямился, его брови сдвинулись, а в голосе мелькнула сталь. — Знаю, сэр. Поэтому я не могу сидеть сложа руки. — Он помедлил, затем добавил тише: — Пять лет назад Милгрэм оставил меня с долгом, который я до сих пор не выплатил. Это… личное.       Говард посмотрел на него, впервые заметив тень боли в глазах Баркли. Он кивнул, медленно, словно взвешивая. — Хорошо, — сказал он. — Возьми людей, но действуй тихо. И… — он понизил голос, — проверь, не следит ли кто за Эвелин. Рабочие могли проболтаться.       Баркли сжал записку, его губы дрогнули в намёке на горькую усмешку. — Уже проверяю, — ответил он. — Один из них упомянул девочку. Слишком часто для случайности. — Джон помедлил, затем добавил: — Кроуфорд прислал отчёт о поместье. Побег мисс Эвелин упомянул, но… — Баркли нахмурился, — он видел тень у ворот прошлой ночью. Не доложил сразу, сказал, что проверяет сам, чтобы не тревожить вас без доказательств. Странно, но он клянётся, что всё под контролем. Говорит, его долг — держать поместье в безопасности ради вас.       Говард замер, пальцы коснулись кармана с письмом Милгрэма. Кроуфорд всегда был верен, как скала, но его молчание о тени вызывало вопросы. Он вспомнил, как Кроуфорд отказался от выгодного места в Лондоне, чтобы остаться в Розенделл-холле после смерти Грейс, сказав: «Ваш дом — мой долг». Эта преданность не раз спасала их, но теперь… что он скрывает? — Кроуфорд знает своё дело, — сказал Говард, голос твёрдый, но с ноткой сомнения. — Но проверь его отчёт. И таверну. Держи меня в курсе.       Баркли вышел, его шаги отдавались решительным эхом. Говард остался один, глядя на обломок печати с ‘А.М.’, лежавший на столе, как зловещий трофей. Пламя в камине треснуло, бросая тени на стены.       Дверь снова отворилась, и в кабинет вошла мисс Скетчерт. Её осанка была прямой, но глаза, обычно спокойные, выдавали тревогу. В руках она держала несколько смятых обрывков бумаги. Он напрягся, предчувствуя, что разговор будет нелёгким. — Лорд Лоуренс, — начала мисс Скетчерт, её голос был мягким, как свет свечи, но твёрдым. Она шагнула ближе, её юбка шелестела по паркету. — Простите, что беспокою после вашей поездки. Лондон, должно быть, утомил вас, — она слегка улыбнулась, но её взгляд остался серьёзным.       Говард кивнул, его брови смягчились, но он молчал, ожидая. Мисс Скетчерт не тратила слова попусту, и её пауза была короткой, как вдох перед прыжком. — Но я здесь не за этим, — продолжила она, её голос стал твёрже. Она положила обрывки на стол, где слова «прости» и «я не хотела» дрожали, как листья на ветру. — Это Эвелин. Она тонет в вине, милорд. Побег к дубу — не каприз. Эти клочки… они кричат о боли, которую она скрывает.       Говард отвёл взгляд, его рука невольно коснулась кармана, где лежало письмо Милгрэма. Саботаж, угрозы, тени — всё это поглощало его, но слова мисс Скетчерт ударили, как молния. Он хотел отмахнуться, приказать усилить охрану, но её взгляд, полный упрёка, пригвоздил его. — Сейчас не время, — выдавил он, его голос был хриплым. — Угроза… слишком велика. — Угроза для неё — её сердце, — резко возразила мисс Скетчерт, её глаза вспыхнули. — Я наслышана о неких проблемах на ваших фабриках… — смягчившись продолжила гувернантка, — Она нуждается в вас, милорд. Не в стражах, а в отце.       Говард замер. Он поднял взгляд — впервые за разговор — и посмотрел ей в лицо. Долго. Так, как будто заново вспоминал, что перед ним — человек, а не подчинённая. Перед глазами вспыхнул образ Эвелин в госпитале: её худые плечи, глаза, полные страха, но живые, несмотря на всё, что сломало её. Он привёз её в Розенделл-холл, надеясь дать дом, но его отлучки, его молчание… Он вспомнил Амелию… Вина сдавила грудь, как железный обруч. — Я сделаю, что смогу, — тихо сказал он, его голос дрогнул.       Мисс Скетчерт кивнула, её губы сжались в тонкую линию, но она не отступила. — Не забывайте о ней, милорд, — добавила она, её голос смягчился, но остался твёрд, как гранит. Она повернулась и вышла, её шаги растворились в тишине.       Говард смотрел на обрывки письма, где буквы Эвелин дрожали, как её руки. Кабинет, его крепость, стал клеткой, где долг и любовь сражались, а тень Милгрэма, словно дым, просачивалась сквозь стены. Он сжал клочки в кулаке, клянясь защитить Эвелин, но страх, что он опоздает, сдавил горло.

***

— …и всё-таки, — Амелия рассмеялась, откидываясь на бархатный диван, её платье цвета лаванды шуршало по подушкам, словно протестуя против лёгкой небрежности хозяйки. — Я уверена, что Чеширский Кот знает больше, чем говорит. Ты не думала, что он, может, вовсе не кот, а… волшебник? — Голос её звенел, но за смехом пряталась усталость, а глаза, сверкавшие искрами, то и дело бросали тревожные взгляды на Эвелин, словно ожидая от неё ответа, который могла бы и не услышать.       Эвелин сидела на краешке стула напротив, сжимая «Алису в Стране чудес» так, будто книга могла защитить её от чего-то неведомого. Она робко улыбнулась, но пальцы нервно сжимали угол страницы, как будто пытаясь удержать себя от того, чтобы не рассыпаться на части. — Может, — тихо, почти шёпотом, проговорила она. — Но он… пугает. Исчезает, когда хочет. — Её голос задрожал, глаза опустились, улыбка растаяла, словно тень, накрывшая её мысли. — Он не даёт чувства безопасности… словно сам не знает, что делать.       Амелия замолчала, её смех угас. Она наклонилась ближе, но глаза её стали холоднее — как будто прятали за собой немой упрёк. В голове крутились воспоминания о ссоре с Говардом — о платье Грейс, о западном крыле, где он прятал её вещи, о его словах, что он не любил мать. Это жгло, заставляя сердце сжиматься. — Знаешь, — голос Амелии стал тихим, но твёрдым, — иногда я тоже хочу исчезнуть, как этот кот. Особенно после ссор. — Она вздохнула. — Я поссорилась с отцом… из-за маминого платья. Сказала, что он её не любил. Честно говоря, хотелось сказать намного больше, но куда уж мне? Теперь думаю, как подойти к нему так, чтобы не растоптать всё, что ещё осталось.       Эвелин подняла глаза, неуверенно прислушиваясь к собственному голосу. В её взгляде мелькнула искра доверия — тусклый огонёк в ночи, который Амелия быстро заметила и решила не упускать. Она потянулась к шкатулке на столике и достала пачку писем, перевязанных красной лентой. Её движения были плавными, почти невзначай, словно письма сами попросились в руки. — Мама помогала мне в такие моменты, — сказала она, развязывая ленту. — Она писала, когда я боялась… всего. — Амелия развернула пожелтевший лист, её голос стал тише: — «Прощение, Эми, начинается с себя. Даже если ты оступилась, шагни вперёд». — Она посмотрела на Эвелин, глаза блестели. — Это помогло мне решиться говорить с тобой. И с отцом… Я тоже попробую.       Эвелин сжала «Алису» крепче, её губы дрогнули. Слова Грейс, словно луч света, тронули её, но страх, как цепи, не отпускал. Она хотела рассказать о вине, о Милгрэме, но его образ — холодные глаза, голос, режущий, как нож — сковал её. — Я… боюсь снов, — выдохнула она наконец, её голос был хрупким, как стекло. — Там огонь… он везде. Люди… я слышу крики, но не могу бежать. — Она сглотнула, её глаза заблестели, но она продолжала, будто слова рвались наружу: — Каждую ночь… я просыпаюсь, а он всё ещё там, в груди, я виновата. Вдруг я никогда не смогу… шагнуть, как ты?       Амелия замерла, её сердце сжалось. Она видела боль в глазах Эвелин, такую глубокую, что ей захотелось обнять её, но она лишь крепче сжала её руку, ее пальцы были тёплыми, но твёрдыми. — Ты сможешь, — твёрдо сказала она. — Мне все еще страшно… И до сих пор виню себя за то, как была резка с ним. Но я шагнула к тебе, и теперь шагну к нему. Мы семья, Эвелин, и мы справимся вместе.       Эвелин кивнула, её глаза заблестели от слёз, но она не плакала. Книга соскользнула с её колен, открывшись на странице с Чеширским Котом. Из неё выпал смятый лист — недописанное письмо. Эвелин вспыхнула, но Амелия подняла лист, не читая, и вложила обратно с улыбкой.       За окном мелькнула тень, и Эвелин вздрогнула, её взгляд метнулся к стеклу. Кроуфорд, проверяющий ворота в саду, шагал в свете фонаря, его силуэт казался зловещим, как призрак.       Стук в дверь прервал тишину. Служанка мягко постучалась. — Мисс Амелия, мисс Эвелин, — произнесла она. — Милорд просит вас в свой кабинет.       Амелия встала, поправив платье, и протянула руку Эвелин. — Пойдём, — сказала она, её улыбка была мягкой, но твёрдой. — Я сделаю шаг к отцу, и ты тоже сможешь. Вместе.       Эвелин кивнула, прижимая «Алису» к груди, но её взгляд снова скользнул к окну, где тень Кроуфорда исчезла в тумане. Письма Грейс, лежавшие на столике, светились в полумраке, как маяк, но огонь из её снов всё ещё тлел в душе.       Вечер сгустился над Розенделл-холлом, и кабинет Говарда, освещённый тусклым светом масляных ламп, казался островом в море теней. Их пламя дрожало, отбрасывая блики на полированный стол и тёмные панели стен, но не могло прогнать холод. Говард нервно теребил манжет сюртука, но когда дверь открылась, и Эвелин с Амелией вошли, он повернулся, и его лицо, осунувшееся от тревог, смягчилось. Слова мисс Скетчерт об Эвелин всё ещё звучали в голове, и он шагнул к ней, коснувшись её плеча. Его рука была тяжёлой, но тёплой, как обещание защиты, которого он сам боялся не сдержать. — Эвелин, — начал он, его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, в которой сквозил упрёк, — ты поступила опрометчиво, сбегая из дома, никого не предупредив. Ты заставила нас волноваться. — Он нахмурился, но, заметив, как она втянула голову в плечи, сжимая «Алису в Стране чудес» к груди, словно щит, он смягчился. Его взгляд потеплел, и он добавил, почти шёпотом: — Но я обещаю, ты в безопасности.       Эвелин кивнула, её пальцы так стиснули книгу, что костяшки побелели. Её бледное лицо, обрамлённое тёмными локонами, было напряжено, а глаза, большие и тревожные, выдавали страх. Её пальцы непроизвольно сжались, словно пытаясь удержать тёплый комок тревоги, разрастающийся в груди. Воспоминание о том утре не отпускало её — холодный шорох ветра среди ветвей дуба, словно шёпот незримого наблюдателя. Сердце сжималось от этого беззвучного преследования… Слова Говарда, хоть и тёплые, не могли прогнать холод, что сжимал её грудь.       Она шагнула к Амелии, её рука, дрожащая, как лист на ветру, нашла её ладонь, и Амелия, почувствовав эту дрожь, сжала её пальцы. Она наклонилась ближе, золотистые волосы коснулись щеки Эвелин, и шепнула, голос был твёрд, как гранит, но мягок, как свет свечей из их разговора: — Я рядом.       Эвелин судорожно выдохнула, глаза на миг заблестели, но страх не отступал. Она хотела верить, но образ огня из снов — горящие стены, крики, вина, что жгла грудь — вспыхнул перед глазами, и её дыхание стало неровным.       Дверь отворилась вновь. Вошёл Кроуфорд. Тяжёлые сапоги громко стучали по паркету, будто били молотками. Его обычно каменное лицо дрогнуло — лёгкая тревога пробежала по глазам. В руках он сжимал белую ткань. Ткань смятую, словно вырванную из чужих рук. Взгляды сразу устремились к нему. Атмосфера в кабинете стала плотной, как перед грозой. — Милорд, — сказал он, его голос был резким, как порыв ветра за окном, и в нём мелькнула тень неуверенности, — у ворот видели незнакомца. Исчез в тумане, будто растворился. Мы нашли это. — Он шагнул вперёд и протянул платок, на котором алая буква ‘М’ горела, как свежая кровь, выделяясь на белом шёлке.       Говард замер, его пальцы впились в край стола, дерево скрипнуло под его хваткой. ‘М’. Его взгляд потемнел, но он сглотнул, пряча страх за маской спокойствия, и кивнул, его голос был твёрд, но хриплый, выдавая напряжение: — Усильте охрану. Проверьте периметр. Никто не должен пройти.       Кроуфорд кивнул, его движения были резкими, и он вышел, оставив платок на столе, как зловещий трофей. Эвелин побледнела, её рука так сильно сжала ладонь Амелии, что та едва не поморщилась, но лишь крепче стиснула её пальцы в ответ. Тень у дуба, теперь этот платок — всё кричало, что Милгрэм близко. Перед глазами Эвелин вспыхнул тот ужасающий силуэт майора и его глаза, и её дыхание сбилось, грудь сдавило, словно железным обручем. Она хотела закричать, сказать о страхе, но горло сжалось, и она лишь прижалась к Амелии, её глаза, полные паники, искали спасения. Амелия, заметив этот взгляд, наклонилась ещё ближе, её губы почти коснулись уха Эвелин. — Я с тобой, — повторила она, шёпот был твёрд, как клятва, и Эвелин, цепляясь за эти слова, как за спасательный круг, кивнула, её губы дрогнули.       Говард оставался спокойным к ним, но взгляд, мельком скользнувший по платку, был тяжёлым. Он кашлянул, словно прогоняя тяжесть из груди, и посмотрел на Эвелин. — Эвелин, иди, — сказал он, его голос был тихим, но твёрдым, с ноткой заботы. — Отдохни. Тебе нужно… поспать. — Он перевёл взгляд на Амелию, его брови слегка приподнялись, и в его глазах мелькнула тень неловкости, словно он хотел что-то сказать, но слова застряли.       Амелия кивнула, её улыбка была слабой, но тёплой, как свет свечей в её комнате. Она мягко подтолкнула Эвелин к двери, её рука всё ещё сжимала её ладонь, но теперь с лёгким нажимом, побуждая идти. — Я скоро вернусь, — сказала Амелия, сжимая её ладонь, — и мы продолжим читать «Алису». Вместе. Обещаю.       Эвелин посмотрела на неё, её глаза всё ещё были полны тревоги, но в них мелькнула искра доверия. Она кивнула, прижимая книгу к груди, и вышла, её шаги затихли в коридоре, как эхо. Амелия осталась, её сердце билось быстрее, а взгляд упал на семейный портрет, а именно на мать, чьи глаза, казалось, ждали её слов. Ссора с Говардом всё ещё жгла, как угли. Она сглотнула, чувствуя, как решимость, рождённая разговором с Эвелин, толкает её вперёд.       Она повернулась к Говарду, стоявшему у стола, его пальцы всё ещё касались платка с ‘М’, а губы дрогнули, будто готовясь что-то сказать. Мимолётную тишину нарушил Говард. — Амелия… поговорим? — Его голос был мягок, с оттенком вины и сожаления, дрожал от надежды. — Думаю, мы… повзрослели, чтобы обсудить это?       Амелия расправила плечи, напуская мнимую браваду, её осанка стала ещё прямее, но её лицо, озарённое слабой улыбкой, выдавало неподдельную радость. Они так долго избегали этого разговора, и теперь, она чувствовала, что готова. — Я тоже хочу помириться, пап, — сказала она твёрдо, но с лёгкой дрожью в голосе. — Я… была неправа. Не должна была говорить, что ты не любил маму. Я обвинила тебя без разбирательства, и… мне стыдно. Я не хотела тебя ранить.       Говард замер, дыхание сбилось, и он кашлянул, словно прогоняя ком в горле. Его голос был хриплым, почти надломленным: — А… Эми, — начал он, тяжело, но тепло. — Я… не был с тобой честен. Моё молчание о западном крыле, о её вещах… я думал, так будет легче. Для тебя. Для меня. — Голос дрогнул: — Я любил её, Эми, больше жизни. И тебя люблю. Но потерять её… это сломало меня. Я не хотел, чтобы ты видела эту боль.       Амелия судорожно выдохнула, глаза заблестели, но слёзы сдерживала, губы дрогнули в улыбке. Она приблизилась осторожно, словно боясь спугнуть тонкий момент. — Я не знала, — прошептала, тихо, но с теплом. — Думала, ты просто замкнулся. Но я тоже хочу быть ближе, пап. Не как раньше, а… по-настоящему.       Говард кивнул, лицо смягчилось, но в нём ещё пряталась неловкость, как у человека, который заново учится говорить с дочерью. — Я не хотел, чтобы ты видела мою слабость, — признался тихо, слова будто давались с трудом. — Но ты… ты сильнее, чем я думал. Сильнее, чем я.       Говард кивнул, его губы дрогнули в улыбке. Он шагнул к ней и осторожно обнял, словно боясь спугнуть момент. Амелия прижалась к его плечу, пальцы сжали сюртук. — Мы оба упрямые, — сказала она с лёгкой усмешкой. — Но я устала от этой игры, пап. Давай… начнём заново?       Говард кашлянул, губы дрогнули в улыбке, он кивнул. — Давай, Эми, — прошептал, голос хриплый, но твёрдый, словно клятва.       Амелия уткнулась в плечо, пальцы крепко сжали сюртук, и она кивнула, слёзы впитались в ткань. Неловкость повисла в воздухе — слова были новыми, как первые шаги после долгой зимы, но они знали: детские обиды пора оставлять позади.       Говард отступил, рука коснулась стола, где рядом с платком с ‘М’ лежало письмо с гербовой печатью. — Это приглашение от леди Портман на чаепитие, — сказал он серьёзным тоном, но в голосе мелькнуло тепло. Медленно развернул письмо, будто взвешивал его значение.       Амелия вспыхнула, лицо озарилось, и на губах появилась лёгкая улыбка воспоминаний. — Давно леди Портман не устраивала их, — с энтузиазмом произнесла она. — Я с удовольствием соглашусь. Помню, как была там однажды. Думала увидеть толпу напыщенных дам, а там… едва ли десять человек. Леди Портман выбирает гостей, словно жемчуг — не каждая аристократка удостаивается её внимания.       Говард кивнул, брови приподнялись, в глазах мелькнуло сомнение. — Это замечательно, — голос стал сдержанным. — Но леди Портман приглашает и Эвелин. Я… не уверен, что она готова к такому, пусть и неофициальному выходу в свет.       Амелия удивлённо вздернула бровь, шагнула к столу, платье шелестело, как сухие листья. Взяв письмо, провела пальцами по строчкам и нахмурилась. — Эвелин? Как она узнала? — спросила с любопытством и посмотрела на отца, ожидая объяснений.       Говард вздохнул, коснулся пальцами виска, будто прогоняя усталость. — Вероятно, герцогиня Баниэль приложила руку, — сухо, с лёгкой иронией ответил он. — Она вечно проповедует о благих делах. Наверное, я проговорился о Эвелин в разговоре. Не хотел лишнего внимания, но герцогиня… как буря, не угадаешь, куда занесёт.       Амелия ухмыльнулась. — Ты проболтался? — ехидно спросила, скрестив руки. — На твоём месте я бы тоже не устояла перед герцогиней Баниэль. Она, небось, уже записала Эвелин в свои «благие дела»!       Говард покашлял, улыбнулся, но быстро стал серьёзнее, взгляд упал на платок с ‘М’. — Может и так, — тихо признал. — Но Эвелин у нас не так давно. Планировал познакомить ее светским обществом позже, минимум через год. Это письмо меняет планы. Амелия заметила сомнения и шагнула ближе, голос стал увереннее. — Можно сказать, что Эвелин «приболела», — с усмешкой предложила, но тут же покачала головой. — Но я не вижу причин для волнений, пап. Она схватывает этикет на лету. Конечно, не идеально, но для чаепития хватит. — Амелия помедлила, её глаза загорелись. — И у нас есть неделя. Я буду рядом. Бедная девочка кроме Розенделл-холла ничего не видела. Это пойдёт ей на пользу.       Говард вздохнул с тяжестью, пальцы сжали письмо. Мысли о Милгрэме и том, что приглашение может быть не случайным, мелькали в голове, но пугать Амелию не хотел. — Хорошо, — сказал твёрдо, но с тяжестью. — Но всё равно думаю — она не готова.       Амелия вскинула голову, глаза сверкнули, руки упёрла в бока, тон стал ехидным, но добродушным. — Если бы ты чаще бывал с ней, знал бы, какая она умничка, — с гордостью заметила. — И не только она.       Говард замер, брови приподнялись — понял, что разговор идёт и о ней. Он улыбнулся, вскинул руки, признавая поражение. — Признаю, виноват, — с лёгкостью сказал. — Забыл, каково быть отцом, а не только лордом.       Амелия хмыкнула, её глаза заблестели от смеха, и она ткнула пальцем в его сторону. — Вот-вот, постыдись! — продолжила она, входя во вкус шуточной перепалки. — Но я даю тебе шанс исправиться. Начинай с чаепития.       Говард кивнул, его улыбка стала шире, и он посмотрел на неё с теплом, которого давно не позволял себе.       Но за окном туман клубился, а платок с алой ‘М’ лежал на столе, как предупреждение. Тишина окутала их, мягкая, как обещание новых начал, что ждали на чаепитии, где Эвелин предстояло сделать шаг вперёд, а Амелия и Говард могли стать ближе, чем когда-либо.