Эвелин Рейнхарт

      Солнечный свет мягко проливался на сад Розенделл-Холла, золотил вершины яблонь, усыпанных белыми цветами. В воздухе витал сладкий, почти удушающе нежный аромат, и только пение птиц да глухой перестук копыт в отдалении нарушали сонную тишину.       Высоко, на толстой ветке старого дуба — её давнего убежища, — сидела Эвелин, с ногами, поджатыми под себя. Платье слегка колыхалось на ветру, а тонкие пальцы сжимали блокнот и карандаш. Без Амелии и мисс Скечерт, уехавших по делам, дом казался пустым. Тишина, обычно столь желанная, сегодня лежала на груди тяжестью, от которой не спасала ни высота, ни аромат весны.       На коленях лежал блокнот, исписанный аккуратным, но неуверенным почерком — французский рассказ для мисс Скечерт, задание, призванное отвлечь её от мыслей, с которыми она не справлялась. — J’aime lire des livres… или des histoires? — прошептала Эвелин и, нахмурившись, прикусила губу. Слова путались, грамматика ускользала, словно дразня её, и чувство беспомощности накатывало с обидной ясностью.       Она скучала по Амелии. Не столько по разговорам, как по самому ощущению её рядом — привычному, как дыхание. И, как всегда, не могла смириться с тем, что та снова уехала в Лондон. Ей никогда не нравились эти отъезды. Лондон казался ей слишком шумным, чужим, и каждый раз, когда Амелия исчезала в его суете, Эвелин чувствовала себя оставленной — как забытая чашка на подоконнике.       В кармане лежало письмо, сложенное и развернутое столько раз, что сгибы стали тоньше бумаги.             «Эвелин, Лондон гремит, как всегда — в нём столько движения. Утром на Пэлл-Мэлл проехал кортеж, и мне показалось, что воздух пахнет не только копытами и табачным дымом, но и чем-то… торжественным, как в театре перед началом пьесы… В доме миссис Ферфакс опять приёмы через день, и я, признаться, начала узнавать портреты на стенах лучше, чем гостей. … Но всё чаще, среди шума и разговоров, мне кажется, что чего-то не хватает… или кого-то. В следующий раз я заберу тебя с собой. Думаю, Лондон тебе бы понравился.Твоя       А.»       Эвелин улыбнулась, но улыбка не задержалась.       Пальцы её скользнули в карман, нащупали платок с вышитой буквой «М» — крохотная деталь, которая никак не желала исчезнуть из её жизни. Словно чьё-то напоминание, он хранил тревогу — не яркую, но ту, что прячется в уголках сознания. Она старалась не думать о нём. Амелия говорила, что быть смелой — значит идти вперёд, несмотря на страх. Но вина… вина не отступала.       Она знала: её присутствие здесь — словно капля чернил в стакане воды. Милгрэм знал, где она. Что, если мир, который она едва начала любить, разрушится из-за неё?       Раньше она боролась с этими мыслями — сжимала кулаки, упрямо отворачивалась от тревоги. А теперь просто позволила ей быть — как тень на садовой дорожке, как облако, проходящее по небу. Она глубоко вдохнула аромат яблонь, позволив воздуху заполнить лёгкие до боли. Бумага под пальцами чуть помялась.       Её взгляд снова упал на строки блокнота. Завершить рассказ без помощи мисс Скечерт казалось невозможным. Но тут в памяти всплыл мистер Фонтанель, повар — с его тяжёлым французским акцентом и вечно недовольным лицом. Он, кажется, что-то бормотал по-французски, когда миссис Смит укладывала банки в шкаф. Она вспомнила, как однажды Фонтанель поправил её произношение, пробуя суп миссис Смит, и подумала: «Если кто-то и знает французский, так это он».       Иногда, чтобы прогнать страх, надо заняться чем-то простым и живым — попросить помощи, спросить совет, услышать чужой голос. Даже если это голос бурчащего повара.       Она соскользнула с ветки, стряхнула листья с подола и поправила складки платья. Ветер чуть трепал волосы, но внутри уже теплилось что-то вроде решимости. Медленной, тихой — как шаг по гравию.       Кухня Розенделл Холла дышала теплом — не только от огня, что потрескивал в очаге, но и от пряных запахов, наполнявших воздух: лавр, гвоздика, печёные яблоки. Медные кастрюли, отполированные до блеска, сверкали на стенах, как солдаты в строю, и ни одна, казалось, не смела сдвинуться без приказа.       Эвелин стояла на пороге, сжимая блокнот. Её шаги прозвучали глухо, и тишина — странная для этой части дома — заставила её насторожиться. Откуда-то из кладовой доносился голос, глухой, тревожный, с мягким акцентом и едва заметной ноткой отчаяния.       Она подошла ближе. Дверь была приоткрыта, и сквозь щель она увидела: мистера Фонтанеля, в белом кителе, наклонившись к полке, бормотал что-то по-французски, перетряхивая банки с приправами, будто искал среди них ответ на неразрешимый вопрос. То, с каким сосредоточенным драматизмом он перебирал тимьян и шафран, могло растрогать даже самого холодного наблюдателя. Эвелин замерла. Сердце стучало неровно. Ноги хотелось унести прочь, спрятаться — под ветки, под одеяло, под землю. Но вдруг в этой тишине, в этом одиночестве с запахом лавра и мускатного ореха — ей показалось, что она может сделать шаг. — Простите. — её голос прозвучал громче, чем она предполагала.       Фонтанель дёрнулся так, словно его окликнули с небес. — Seigneur tout miséricordieux! — выдохнул он, резко обернувшись. Его глаза распахнулись, как створки кладовой. — Это ж надо так красться, мадемуазель! Не в монастыре, а на кухне, чтоб вы знали.       Эвелин опустила взгляд, смущённо прижимая блокнот к груди. Слова, которые ещё на лестнице казались ей простыми, вдруг обернулись целой преградой. — Простите, мистер Фонтанель… — она старалась говорить ясно, хотя голос её дрожал. — Мисс Скетчерт уехала… у неё кто-то болен, — она не была уверена, кто именно, но звучало это достаточно правдоподобно. — И она поручила мне… сочинение на французском. Я пыталась, правда… но без неё… Мне показалось… вы могли бы…       Повар, не говоря ни слова, уставился на неё, будто решал, не входит ли помощь гувернантке в его контракт. Потом произнёс с видом обречённого: — Ну разумеется. Кто ж ещё у нас в Розенделле разбирается в грамматике, как не кухонный персонал. Я тут — шеф, мадемуазель, а не профессор Сорбонны.       Он явно надеялся, что это последнее слово поставит точку в разговоре, но Эвелин, хотя и покраснела, не отступила. Она собиралась — уже мысленно вышла из кухни, вернулась в сад, села под яблоней… но вдруг снова посмотрела на него. — Они все в Лондоне, — произнесла она, едва слышно. — До конца недели. И кроме вас — правда, — никто не поможет.       Она шагнула назад, почти к двери. — Если вы меня послушаете — я обещаю больше не мешать. Только один рассказ… je vous prie.       И всё замерло. Даже огонь в очаге треснул как-то осуждающе.       Фонтанель взглянул на неё, и его привычная насмешка на миг уступила чему-то другому. Он отложил ложку, которой помешивал соус, и постучал пальцами по столу — ритм старой мелодии, которую он напевал, когда думал, что никто не слышит. — …Ты напоминаешь мне одну девочку, мадемуазель, — сказал он неожиданно тихо, глядя не на Эвелин, а куда-то в угол кухни, где тени от кастрюль дрожали на стене. — Моя племянница, Мари, в Лионе. Она тоже задавала вопросы, от которых я ворчал, но всё равно отвечал. — Он усмехнулся, но улыбка вышла горькой. — Я тогда держал маленькую pâtisserie (кондитерская)на улице Сен-Жан. По утрам там пахло ванилью и хлебом, а Мари сидела за прилавком, пробуя мои пироги и требуя историй. Но потом… — он замялся, — война, долги, всё смешалось. Я уехал, оставив Лион и её. Теперь она, наверное, выросла, а я здесь — в английской глуши, готовлю для тех, кто не отличит лавр от розмарина.       Он замолчал, словно спохватившись, и его лицо озарила знакомая насмешливая улыбка. — Но ты… Может и стоит взглянуть на твой рассказ. — Он махнул рукой, возвращаясь к своей театральной манере. — Сделка?       Эвелин, всё ещё переваривая его слова, кивнула, чувствуя, как её волнение смешивается с благодарностью. — Сделка, — тихо согласилась она. — Я взгляну на твоё сочинение, mademoiselle, но при одном условии: ты станешь моим lapin d’essai — подопытным кроликом. Сегодня я в духе снисхождения — твоё счастье. Mais d'abord — le déjeuner!       Сердце её забилось чаще. Предложение казалось странным, почти театральным, но в нём ощущалась неожиданная доброта. Может, этот французский кулинар вовсе не так страшен, как ей казалось? — Не возражаю, — тихо согласилась она, с лёгкой осторожностью. — Но что же вы собираетесь приготовить? Мне казалось, миссис Смит — повариха не из плохих. — О, нет, милая, — вздохнул Фонтанель, предвкушая кулинарный монолог. — миссис Смит добрая, без сомнения. Но то, что она ставит на стол — не пища, а привычная обыденность, тусклая и предсказуемая. Вы, pauvre fille, едва ли когда пробовали настоящие изыски! Horreur! Bientôt, tu connaîtras le vrai goût de la cuisine! — воскликнул он, воздевая руки к потолку, словно взывал к богам вкуса.       С этими словами он решительно двинулся к очагу. Его движения стали стремительны и артистичны, словно он не готовил, а дирижировал симфонией вкуса. Взгляд его засиял огнём вдохновения — не подчинённым долгом, а порывом души. — Присаживайся, мадемуазель, — произнёс он с придворной грацией, — и позволь мне угостить тебя обедом, достойным французской кухни. Сегодня — только лучшее. Эвелин с лёгкой робостью села у стола, едва коснувшись стула — словно боясь разрушить волшебство, что вот-вот должно было случиться.       Перед ней раскрылась трапеза, словно из сказки — угощение, созданное лишь для неё одной.       На фарфоре блестели хрустящие гренки с нежным сыром и маслинами. Рядом благоухал рататуй с прованскими травами. И венчал праздник тёплый грушевый тарт с тонким ароматом корицы и имбиря, томящийся в печи. — Месье Фонтанель… столько всего… Боюсь, я не осилю всё это, — проговорила она, глядя на стол, где каждое блюдо казалось маленьким торжеством. Их взгляды встретились, и она улыбнулась, слегка смущённая.       Он, не теряя лёгкости, откинулся к стене, и в глазах его заблестела добродушная насмешка. — Но придётся, jeune femme, — мягко сказал он с тем самым мелодичным акцентом.       Погружаясь в мир изысканных вкусов, Эвелин вдруг поняла, что даже если ей не удастся съесть всё, шеф простит с улыбкой. Его почти философское отвращение к английской привычке кормить барышень лишь хлебом с молоком было понятно — как можно лишать молодое создание радости вкуса? — Ну что ж, показывай свой рассказ, — лениво произнёс он, будто оставляя за собой право отказаться в последний момент.       Эвелин с осторожностью придвинула к себе блокнот, исписанный аккуратным почерком, раскрыла нужную страницу и, чуть дрожа, протянула шефу. Руки выдали её волнение — за смелостью просьбы прятался целый хор сомнений.       Фонтанель приподнял бровь, сдерживая лёгкую улыбку. — Язык надо тренировать не на бумаге, mademoiselle, а вслух. Прочти-ка, — сказал он, внимательно вглядываясь в неё, как учитель, чья строгость служит только заботе. Эвелин кивнула, сжала пальцы в кулак и начала читать. Голос трепетал, а язык местами путался, норовя соскользнуть в привычный английский. Но она упорно боролась с неуклюжестью. «… livres… des histoires différentes… et notre amitiée est précieuse.»       Фонтанель закатил глаза и тут же остановил её: — Mon Dieu! Не «amitiée», а «amitié»! И не «j’aime lire», а «j’adore lire» — с душой, мадемуазель! И что это у тебя тут… «…grand poisson pour les livres»?! — Фонтанель схватился за голову. — Ты хочешь сказать, что у тебя «большая рыба к книгам»? Mon pauvre dictionnaire…       Губы дрогнули, а щёки вспыхнули предательски. — Я… я хотела сказать, что люблю их сильно! — Тогда скажи passion, не poisson! — воскликнул он. — Рыба — это poisson, страсть — passion! Хотя, может, и правда, ты так их любишь, что готова поймать сачком и зажарить.       Она захихикала — робко, но искренне. Страсть и рыба. По крайней мере, теперь она запомнит. Фонтанель рассмеялся, но тут же закашлялся, словно прогоняя веселье. — Вы стараетесь, мадемуазель, и это… это напоминает мне меня самого много лет назад. Я учил английский по старым книгам, в холодной комнате, где пахло сыростью. Каждый день я думал: «Зачем? Вернусь во Францию, и всё». Но потом понял, что язык, как и кухня, — это не просто слова или еда. Это мост. К людям. К самому себе.       Он отвернулся к очагу, словно стесняясь собственной откровенности, и добавил: — Так что не сдавайся, Эвелин. Даже если кажется, что мост шаткий.       Когда на столе появился пирог — золотистый, пахучий и, казалось, обещающий чудеса. — Ешьте, мадемуазель, — сказал он, отрезая кусок пирога. — Это не просто еда. Это то, что удерживает меня здесь, в этой чужой стране.       Эвелин попробовала. Вкус был нежный, как летний вечер, и что-то внутри немедленно пробудило теплые смутные воспоминания. — Спасибо, месье Фонтанель, — сказала она, слегка покраснев, — я постараюсь учесть ваши замечания. И пирог… он восхитителен. — Напоминаешь ты мне одну особу, — произнёс Фонтанель, глядя на голубую ленту в её волосах. — Всегда носила такую. Звали… Ренэ, кажется. Часто бывала здесь с мужем — гостили у господина Лоуренса.       Имя упало на неё, как камень в тихую воду — и сердце сжалось в тугой узел.       Ренэ…       Это слово, будто из другого мира, пронзило её — знакомое и незнакомое сразу. Она не могла припомнить, чтобы слышала его вслух, но во сне — да. Эвелин помнила только один момент — как кто-то гладил её волосы и напевал вполголоса старую французскую песенку. Тогда ей казалось, что это сон. Но теперь — она не была уверена. Имя звенело в воздухе, как натянутая струна.       Если отец действительно был другом Лоуренса, как утверждал Говард, разве не могла она — та женщина, её мать — бывать здесь?       Эвелин чувствовала, как в груди просыпается то странное чувство, от которого невозможно ни защититься, ни отмахнуться: будто тень стала чуть плотнее, как будто где-то рядом — призрак утраченного прошлого. — Ренэ?.. — тихо прошептала Эвелин. — Вы её знали?       Фонтанель задумался, отводя взгляд в сторону словно вспоминая. — Вы на неё поразительно похожи… Ренэ… Ренэ Рейнар? — Рейнхарт? — подсказала Эвелин, чувствуя, как по спине пробежала дрожь. — Ах, да… Рейнхарт. Mais bien sûr. Как же я сразу не догадался… мадемуазель Эвелин… — покачал головой он, слегка удивлённый. — Не могли бы вы рассказать о ней что-нибудь ещё? — спросила Эвелин, боясь даже произнести слово «мать», как будто оно было хрупче тонкого стекла.       Фонтанель замер, вытирая руки полотенцем медленнее, чем обычно. Его пальцы, привычно постукивавшие по столу в ритме старой французской мелодии, остановились, как будто он поймал себя на чём-то сокровенном. Он взглянул на Эвелин, и в его глазах мелькнула тень — не привычная театральная искра, а что-то более глубокое, почти болезненное. — Ренэ… — начал он тихо, словно пробуя имя на вкус. — Она была настоящей француженкой, мадемуазель. Не просто любила кухню — она жила ею, как я когда-то жил своей pâtisserie в Лионе. Говорили, что она из благородной семьи, но сбежала с английским офицером — полагаю, с твоим отцом. — Он усмехнулся, но улыбка вышла горькой. — Красивая история, да? Я и сам любил придумывать такие, когда был моложе. В Париже, до того, как жизнь… — он замялся, — до того, как жизнь свернулась, как плохой соус.       Эвелин молчала, боясь спугнуть его откровенность. Сцена казалась ей сюрреалистичной, словно сон пробивался сквозь туман реальности.       Фонтанель отвернулся к очагу, пряча взгляд, и продолжил, словно обращаясь к кастрюлям: — Ренэ бывала здесь, когда я только приехал в Розенделл. Я был чужаком, едва говорил по-английски, а она… она умела слушать. Однажды после ужина мы заговорили о грушевых пирогах. Она рассказала, как готовила их с матерью в детстве, в Лионе, и я подумал: «Эта женщина понимает вкус не только еды, но и жизни». — Он помолчал, и его голос стал мягче. — Этот пирог с грушами… Рене готовила его на этой кухне с покойной госпожой Лоуренс. Я выпросил рецепт, потому что юная госпожа Амелия была в восторге. Рене сказала, что этот пирог — как её дом, как память. Я сохранил его, мадемуазель. Не только ради вкуса… — Он посмотрел на Эвелин, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти отцовское. — Ты похожа на неё. Не только лицом. Ты тоже ищешь свой дом, верно?       В кухне повисла тишина. Казалось, даже кастрюли замерли, слушая.       Эвелин посмотрела на тарелку с пирогом — золотистым, с тонким ароматом корицы и чем-то неуловимо знакомым. Она не могла объяснить, но знала: теперь у неё есть не просто вкус из детства, которого она не помнила. У неё появился путь. Через язык, через Францию, через этот пирог — к ней самой.       К Ренэ.

***

      Всю неделю мистер Фонтанель трудился над тем, чтобы порадовать Эвелин изысканными блюдами.       За это время они успели не только усовершенствовать произношение и рецепты, но и как-то незаметно стать союзниками — по одну сторону кухни, против всего скучного и пресного. Он потихоньку перестал видеть в ней просто ребёнка, а она — сурового повара: теперь их разговоры прерывались смехом чаще, чем ошибками.       Воздух был наполнен ароматами свежих трав, пряностей и зрелых плодов, а среди этой благоухающей атмосферы девочка с увлечением постигает французский язык. Шеф указывал на баночки со специями, овощи, фрукты и с приподнятой бровью спрашивал: — Et ça, comment on dit?       Эвелин старательно подбирала слова, краснея, словно щёки обожгла каждая ошибка. Вначале он едва не отказался — проверять сочинение казалось ему хлопотным и чуждым поварской гордости занятием. Но что-то в девочке остановило его. В их маленькой сделке он стал видеть не только труд, но и неожиданную пользу. Будто стряхнув пыль с забытых лет, он снова предался любимому ремеслу — создавать гастрономию, достойную Франции.       Каждый вечер Эвелин садилась за стол, где фарфор и серебро мерцали в свете свечей. Она смущалась, пытаясь произнести новые слова, словно невидимый критик следил за каждой интонацией. Но чем больше волновалась, тем усерднее старалась. — Merci, — прошептала она, уткнув взгляд в тарелку. — Я всё равно не выговорю ни одного из этих названий… Это слишком сложно, месье Фонтанель… я, кажется, сдаюсь.       Он тихо рассмеялся, с той доброй снисходительностью, которую взрослые проявляют, узнавая в ребёнке самого себя. — Милая Эвелин, — сказал Фонтанель, глядя на неё с непривычной серьёзностью. — Я не учитель, но ты заставила меня вспомнить, зачем я готовлю. Ты… ты вернула мне это чувство. Так что, может быть, это я должен сказать тебе merci. — Он слегка поклонился, и в его глазах мелькнула искренняя благодарность.       Эвелин замерла, чувствуя, как тепло его слов растекается в груди, словно глоток горячего чая в холодный день. Она слабо улыбнулась, но в её глазах зажглась искра — не просто благодарность, а надежда, что, возможно, она тоже может быть чем-то большим. — Всё же вы были прекрасным учителем. Думаю… я стала понимать больше. Хоть и не могу говорить так быстро. — И с виноватой усмешкой добавила: — Надеюсь, мы не зря переводили продукты? — Переводили продукты?! — вскричал шеф, размахивая руками, словно отгоняя надоевших мух. — Если ты повторяешь за этим «вечным» ворчуном Кроуфордом, выкинь это из головы! Он — закостенелый бухгалтер. У него даже соль под учётом!       Он махнул рукой, отгоняя дух хозяйственной скуки. — Это его идея — кормить тебя молоком и хлебом, будь они неладны. Ах, ma pauvre, вас все время кормили этой английской тоской под соусом молока! — Он всплеснул руками. — Вы едва ли пробовали настоящие изыски! Если бы здесь была миссис Смит — она бы не допустила такой чепухи.       В этот момент свет, пробивавшийся сквозь ставни, заиграл в глазах Эвелин. Но на лице её появилась тень. — Думаю… он просто не любит меня, — тихо сказала она, опуская глаза. — Потому что я… сирота? Или… — она запнулась, вспомнив чаепитие у леди Портман и колючие взгляды.       …потому что я плохая? — мелькнуло у неё в голове. Порой взгляд Кроуфорда был настолько проницательным, что казалось — он знает всё. Всё. — Может, он думает, что я не должна здесь быть?       Фонтанель сжал губы, задумавшись. — Но если он и думает что-то, мадемуазель, то все равно на твоей стороне господин Лоуренс. Ты здесь, и это главное.       Он хитро улыбнулся: — И, между прочим, он не запретил нам продолжать уроки. Так что, по моим скромным наблюдениям, вы, мадемуазель, справились с ними блестяще. — Если я вдруг окажусь на французской кухне, — рассмеялась Эвелин, — я назову каждую специю, кастрюлю и ложку.       Фонтанель не удержался и от души рассмеялся. — Ах, милая Эвелин… — сказал он, склоняясь к ней, словно собираясь доверить тайну, — если захочешь, однажды ты затмишь всех поваров Парижа. Ты бы удивилась, как редко можно найти chef de partie, с которым по-настоящему приятно работать. Не зря я пускал тебя и миссис Смит хозяйничать в моей кухне.       Когда урок закончился, Эвелин поднялась, прижимая к груди блокнот — потяжелевший не чернилами, а смыслами. Её взгляд скользнул по столу, где среди банок с приправами лежала старая записка, прижатая стеклянной крышкой. Бумага пожелтела от времени, но аккуратный почерк, изящный, как танец пера, манил её. Внизу, под списком слов — «груши», «корица», «имбирь» — стояла подпись: «Р.» Эвелин замерла, чувствуя, как сердце сжалось, словно от прикосновения к чему-то давно забытому. Неужели это рецепт того самого пирога, о котором говорил Фонтанель? Пирога, что хранил вкус дома Ренэ?       Кухня наполнилась поскрипыванием досок под её шагами и ароматом пряностей, что ещё долго не покидали воздух. Эвелин стиснула блокнот сильнее, будто он мог удержать этот миг — миг, когда прошлое, её прошлое, стало чуть ближе.       На пороге она обернулась. Фонтанель, занятый кастрюлей, напевал по-французски, не замечая её взгляда. Но, словно почувствовав, он чуть кивнул, не оборачиваясь.       Вечер склонялся к закату, и свет ложился на стены медовым отблеском. Эвелин ступила в коридор, ощущая, как внутри пробуждается решимость — хрупкая, как первый листок весны. Она ещё не знала языка, но уже писала его смысл. Впервые она почувствовала себя не гостьей, а частью дома — своего дома.