Эвелин Рейнхарт

      Утренний свет, приглушённый пасмурным небом, пробивался сквозь тяжёлые бархатные шторы и рассыпался тусклыми бликами по дубовому столу, заваленному бумагами. За окном яблони Розенделл-холла стояли в зелёных шатрах, увешанных наливающимися плодами, и их терпкий, влажный запах вплетался в прохладный воздух, предвещая ещё один неспешный, хмурый день.       Эвелин, сжимая поднос с чашкой чая и кусочком яблочного пирога, осторожно вошла. Шаги её терялись в ворсе ковра. Голубая лента в волосах, выбранная в память о той самой ленте Ренэ, о которой говорил Фонтанель, слегка колыхалась при каждом её движении. Сердце колотилось, смешиваясь с надеждой и страхом.       Она хотела поговорить с Говардом о многом — смутном образе беды, где голос Милгрэма, холодный и властный, приказывал ей молчать, а чьи-то умоляющие глаза, детские и беззащитные, преследовали её в кошмарах. Эвелин хотела узнать чуть больше о своих родителях. Но слова, тяжёлые, как свинец, вновь застревали в горле. Лоуренс сидел за столом, склонясь над бумагами. Черты его лица выдавали усталость. — Миссис Смит, оставьте чай на столе, благодарю, — произнёс он, не отрываясь от отчёта.       Эвелин замерла, пальцы крепче сжали поднос. Она собралась с духом, шагнула вперёд и поставила его. — Это… это я, сэр, — дрогнувшим голосом сказала она.       Говард взглянул на неё. Его выражение смягчилось, и уголки губ тронула улыбка. — А, Эвелин, — сказал он, отложив бумаги. — Значит, миссис Смит снова отправила тебя ко мне… — В этот раз я сама… — Она хотела рассказать о Милгрэме, о кошмарах, но слова застряли. Вместо этого она тихо сказала: — Я… просто хотела узнать, всё ли в порядке, сэр. И… поблагодарить за книги.       Говард сложил руки на столе, его взгляд стал внимательным, но тёплым. — Всё в порядке, Эвелин. Но я рад, что ты здесь. Расскажи, как идут занятия с мисс Скечерт? Прошло уже немало времени.       Она подошла ближе, напрягшись, словно на допросе. Но тон Говарда был настолько прост и искренен, что тревога слегка отступила. — О, сэр, мне очень нравится! Мисс Скечерт учит меня французскому… и я уже знаю много слов. Мне он правда нравится. А мистер Фонтанель говорит, что я делаю успехи. — Наслышан о ваших занятиях с мистером Фонтанелем, — с лёгкой усмешкой заметил Лоуренс, вспоминая, как долго возмущался Кроуфорд. Впрочем, на вопрос, почему позволил этому случиться, он тогда ничего не ответил — только неловко сменил тему.       Её голос дрогнул, когда она подумала о Ренэ, чей язык она учила. Хотела спросить о матери, но страх перед прошлым, посеянный Милгрэ­мом, заставил её замолчать.       Говард, заметив её напряжение, смягчил голос: — Это замечательно, Эвелин. А с Амелией, вижу, вы поладили? — Да… — тихо ответила она, и напряжение немного спало. — Она… весёлая. Иногда говорит такое, что я не сразу понимаю, но потом становится смешно. И ещё… она однажды осталась со мной ночью, когда мне было страшно. Просто… посидела рядом.       Слово страшно вырвалось непроизвольно. Эвелин опустила глаза, будто сказала лишнего. Говард не задал ни одного вопроса, только кивнул. — Есть что-то, о чём ты хочешь поговорить? — мягко спросил он, приподняв бровь.       Она сглотнула. Взгляд скользнул в сторону. Пальцы вновь сжали платок — будто и они хотели спрятаться от вопроса. — Я… просто хотела… ну… поговорить. Немного.       Он не торопил. Эвелин чувствовала это молчание — ровное, терпеливое, как ровная гладь воды, на которую боязно бросить камешек. — У вас тут, — сказала она чуть тише, — книги такие… аккуратные. В вашем кабинете они другие. И не как в библиотеке. — Рад, что тебе здесь хорошо, — кивнул Говард, — и что ты приходишь сама. Это многое значит.       Она кивнула, не поднимая глаз. — Мисс Скетчерт говорит, у меня улучшилось произношение на французском. И, кажется, начало получаться. Правда, когда читаю вслух, всё равно хочется спрятаться куда-нибудь — вдруг скажу не так. — Это нормально, — тихо ответил он. — Ошибки — не страшны. Особенно когда есть старание.       Он замолчал, потом, будто между делом, заметил: — Она говорила мне, что ты стараешься не только в уроках. Что ты изменилась. Стала… спокойнее. Но она обеспокоена твоим самочувствием…       Эвелин напряглась. Эта фраза прозвучала слишком осторожно, чтобы быть случайной. Она почувствовала, как внутри что-то скользнуло — не больно, но тревожно. — Мистер Лоуренс… — произнесла она, почти шёпотом. — Я… просто не хочу никому доставлять хлопот. И не хочу, чтобы вы думали, что я… не такая, как надо. Или… слишком...       Эвелин замерла. Пальцы вновь сжались, и сердце отозвалось глухим ударом. — Я не хочу тебя смущать, — тихо сказал он. — Но если вдруг станет слишком тяжело — просто скажи. Не сразу. Когда будешь готова.       Говард взглянул на неё, спокойно, без ожидания и без давления: — Иногда человек делает себе больно не потому, что хочет боли, а потому что не знает, как остановить то, что творится внутри. Я это понимаю. Правда.       Эвелин вспыхнула, её пальцы дрогнули, словно желая ущипнуть кожу. Она опустила взгляд, её голос стал тише: — Нет, сэр, я… Я… я пообещала мисс Скетчерт, что больше не стану…       Говард кивнул, но его глаза, полные заботы, не отрывались от неё. — Хорошо. Но знай, Эвелин, что бы ни случилось, я готов тебя выслушать. Всегда.       Эвелин сглотнула, её взгляд скользнул по полкам, где синяя обложка книги, слегка выступающая, притянула её внимание. Говард, проследив за её взглядом, поднялся и снял книгу. — Заметила? — сказал он с лёгкой улыбкой. — У тебя очень хорошо развита интуиция. Этот небесный атлас… — он сделал паузу, словно подбирая слова, — был подарком на мой день рождения от твоих родителей.       Эвелин замерла, её пальцы невольно сжались, а глаза расширились, впитывая каждое слово. В них мелькнула тоска, смешанная с жадным любопытством. Говард заметил это, и его взгляд смягчился ещё больше. — Твой отец, Генри Рейнхарт, любил звёзды, — начал он тихо, перелистывая страницы атласа. — Не то чтобы он был одержим небом, как настоящие астрономы, но ему нравилось разглядывать созвездия в ясные ночи. Помню, он привёз старый латунный телескоп — говорил, что нашёл его на чердаке старого дома. Мы с ним пару раз пытались разглядеть Кассиопею, но он больше смеялся над моими попытками настроить линзы, чем всерьёз изучал звёзды. А твоя мать… она была другой. Её тянуло к историям, которые звёзды рассказывают. Она могла часами говорить о мифах, связанных с Орионом или Плеядами, и её глаза сияли, как будто она сама была частью неба. И ещё… — Говард улыбнулся, его голос потеплел, — она пекла невероятный грушевый пирог. Однажды мы все — я, моя жена Грейс и крошка Амелия, которая едва доставала до стола, — сидели в саду, ели её пирог и спорили, какая звезда ярче. Твоя мать, с её нежной улыбкой и лёгкой усталостью, словно светилась счастьем — должно быть, потому, что носила под сердцем новую жизнь, тебя. Она смеялась, подкладывая Амелии ещё кусочек, пока та упрямо тыкала пальцем в небо, крича, что все звёзды её.       Эвелин затаила дыхание, её пальцы дрогнули, словно пытаясь ухватиться за образ родителей. Говард, заметив её реакцию, добавил мягко: — Если захочешь, я расскажу о них больше…или, может, мы найдём тот телескоп. Он должен быть где-то в Розенделл-холле.       Он открыл книгу, и голубая лента, заложенная между страниц, выпала. Эвелин вздрогнула, её сердце сжалось от трепета и страха. Говард, словно почувствовав её смятение, протянул ей атлас. — Возьми, Эвелин. Пусть он напомнит тебе, что ты не одна, — произнёс он с теплотой.       Она сжала атлас, будто держала не книгу, а чей-то протянутый из прошлого жест. Платок соскользнул из пальцев, оставшись в кармане — не нужен был больше. В этот момент дверь скрипнула и вошла Амелия, её лицо сияло радостью. — Эви! — воскликнула она. — Мисс Скетчерт ждёт нас на уроке.       Эвелин кивнула, её глаза блестели от благодарности. Она сжала атлас и вышла вслед за Амелией, унося с собой надежду, что однажды найдёт в себе смелость поговорить с Говардом.       Учебная комната Розенделл-холла была залита мягким дневным светом, пробивавшимся сквозь высокие окна, несмотря на серые тучи, сгустившиеся над яблоневым садом. Эвелин сидела за полированным дубовым столом, перед ней лежал раскрытый атлас звёздного неба, открытый на странице с картой зимнего южного неба. Золотистые точки и тонкие линии, соединяющие звёзды в созвездия, напоминали ей дорожки между яблонями в саду — узоры, которые, казалось, шептались о чём-то, если приглядеться.       Мисс Скетчерт, чья осанка была столь же аккуратной, как её тщательно заколотые волосы, склонилась над атласом, указывая остро заточенным карандашом. — Вот здесь, мисс Рейнхарт, — сказала она, её голос был тёплым, но с ноткой привычной строгости, — пояс Ориона. Видите три звезды, выстроенные в линию? Это Бетельгейзе, а вот Ригель. Попробуйте нарисовать их по памяти на этом листе.       Эвелин взяла чистый лист бумаги, её рука слегка дрожала, когда она взглянула на атлас. Она начала рисовать, осторожно выводя точки и соединяя их линиями. Тишина в комнате нарушалась лишь лёгким царапаньем графита по бумаге. Мисс Скетчерт наблюдала, скрестив руки, но её взгляд смягчился, когда она заметила сосредоточенность девочки. — Превосходно, Эвелин, — сказала она через несколько минут, внимательно изучив рисунок. — Пропорции почти идеальны. Немногие с первого раза так точно воспроизводят расположение звёзд. У вас настоящий талант к наблюдению.       Эвелин покраснела, её губы дрогнули в робкой улыбке, но она лишь тихо кивнула, опустив глаза. Похвала согрела её, но мысли всё равно утягивали куда-то вглубь — туда, где тень Милгрэма и образ испуганных детских глаз всё ещё преследовали её. Она сжала карандаш чуть сильнее, словно он мог удержать её в настоящем.       Мисс Скетчерт, заметив её задумчивость, слегка наклонила голову. Её строгие черты смягчились, и она присела рядом, положив руку на спинку стула Эвелин. — Эвелин, дорогая, — начала она мягко, — вы сегодня словно витаете где-то далеко. Всё ли в порядке? Если что-то тревожит, вы можете поделиться. Я не стану настаивать, но… мне бы не хотелось, чтобы вы держали всё в себе.       Эвелин замерла, её пальцы дрогнули, и карандаш едва не выскользнул из руки. Она хотела рассказать — о кошмарах, о голосе Милгрэма, о чувстве вины, которое сжимало её сердце, — но страх сковал слова. Вместо этого она глубоко вдохнула и тихо сказала: — Я… просто задумалась, мисс Скетчерт. О звёздах… и о саде. Они похожи, правда? Яблони — как звёзды, а дорожки между ними — как линии в созвездиях. Мисс Скетчерт удивлённо приподняла бровь, но её глаза загорелись одобрением. — Какое интересное сравнение, Эвелин! — воскликнула она, её голос стал живее. — У вас живое воображение. А что, если попробовать нарисовать сад, как будто он — созвездие? Это могло бы стать любопытным упражнением. Попробуйте изобразить яблони как звёзды, а дорожки — как их связи.       Эвелин заморгала, её взгляд оживился. Идея захватила её. Она взяла новый лист бумаги и начала рисовать, представляя сад Розенделл-холла с высоты птичьего полёта. Каждая яблоня становилась звездой, а тропинки — тонкими линиями, связывающими их в узор. Она нарисовала старый дуб, как яркую Бетельгейзе, и скамейку, где любила сидеть с Амелией, как мерцающий Ригель. Рисунок успокаивал её — каждый штрих словно отгонял тени прошлого, позволяя сосредоточиться на чём-то светлом.       Амелия тем временем сидела у окна с тетрадью на коленях, добросовестно переписывая правила склонения латинских местоимений, но украдкой наблюдала за сестрой. Она уловила выражение лица Эвелин — ту едва заметную сосредоточенность, в которой было больше восхищения, чем старания. Юная леди чуть улыбнулась, поняв: звёзды увлекли её всерьёз.       Мисс Скетчерт наблюдала, её губы тронула сдержанная улыбка. Она заметила, как напряжение в плечах Эвелин постепенно исчезает, как её рука становится увереннее. — Это замечательно, Эвелин, — сказала она, когда девочка закончила. — Ваш сад-констелляция выглядит почти волшебно. Знаете, когда я была юной, я тоже любила придумывать истории о звёздах. Моя бабушка учила меня искать Плеяды, рассказывая, что они — сёстры, которые всегда держатся вместе. Это помогало мне чувствовать себя… не такой одинокой.       Эвелин подняла взгляд, её глаза блестели от неожиданной близости этих слов. Она не ожидала, что мисс Скетчерт поделится чем-то личным. Это было словно маленький мостик между ними — хрупкий, но тёплый. — Спасибо, мисс Скетчерт, — прошептала она. — Я… я тоже хочу найти Плеяды. Может, когда тучи уйдут. — Обязательно найдём, — ответила учительница, её голос был мягким, но уверенным. — И, Эвелин, если вам захочется поговорить — о звёздах или о чём-то другом, — я всегда здесь.       Эвелин кивнула, её пальцы скользнули по рисунку сада-созвездия.       Мысль о звёздах вдруг показалась ей почти невыносимо манящей — не просто из-за их сияния, но потому, что в них она чувствовала связь с родителями, которых едва помнила. Рассказ Говарда вдохновил девочку, и теперь Эвелин казалось, что, найдя пояс Ориона, она найдёт их — их смех, их тепло, их любовь. Хотелось выбежать в сад, поднять голову к небу и увидеть те самые звёзды, которые видели они. Но за оконным стеклом висели тяжёлые облака, и, как часто бывает, желания должны были подождать до лучших времён.       Однако дождь не прекратился и на следующий день.       И ещё день спустя.       И через день тоже. Тучи висели над Розенделл-холлом с таким упорством, будто собирались остаться на постоянное место жительства.       Прошло некоторое время с урока мисс Скетчерт, прежде чем летнее солнце, с опозданием и видом извиняющегося гостя, всё же решило показаться. Оно пролилось на сад мягким, тёплым светом, осветив траву, напитанную влагой, и яблони, усыпанные зрелыми плодами. Воздух наполнился сладковатым ароматом, а под деревьями белел ковёр из лепестков — остаток весеннего великолепия, затёртый временем и ветром.       Зазвенел смех. Кто-то чихнул, уронив корзину, — в саду царила та приятная неразбериха, что возникает, когда взрослые на день позволяют себе быть детьми. Сбор яблок был традицией, почти ритуалом — его ждали, обсуждали заранее, и в этот раз он пришёл особенно кстати. После нескончаемой сырости дня тёплого солнца ждали, как подарка.       Часть урожая собирались отвезти в ближайший городок — по символической цене. Говард назвал это «маленькой честностью перед большими деньгами» и даже пообещал надбавку тем, кто уложится до обеда.       Эвелин стояла под низкой веткой, аккуратно срывая яблоки и укладывая их в корзину. На ней было простое платье, а в кармане лежал платок с вышитой буквой «М» — холодное напоминание о прошлом, которое она не могла отпустить. Здесь, среди яблонь, было почти безопасно, но тень страха всё ещё следовала за ней.       Амелия, в лёгком платье с кружевными рукавами, была в центре внимания, как всегда. Она вскочила на скамейку и звонко хлопнула в ладоши: — Внимание, все! — воскликнула она, её глаза сияли проказой. — Предлагаю соревнование! Мы — я, Эвелин и девочки из прислуги — против папы, мистера Баркли, мистера Кроуфорда и садовников. Кто соберёт больше яблок, тот победит и получит… хм… пирог от повара Фонтанеля! — Эй, погодите! — донёсся возмущённый голос из кухонного окна. Повар Фонтанель высунулся, его белый колпак слегка съехал набок. — Я ничего не обещал! В прошлый раз вы мне всю кухню закидали огрызками, а я три дня убирал!       Сад взорвался смехом. Эвелин улыбнулась, глядя на Амелию, которая спрыгнула со скамьи и подбежала к ней, чуть не опрокинув корзину. — Эми, — отозвался Говард, стоя у соседней яблони и поправляя сюртук, — ты уверена, что хочешь бросить вызов взрослым мужчинам с опытом сбора налогов. — С яблоками у нас проще, — хмыкнул Баркли, подхватывая пустую корзину. — Я на фабрике с утра до вечера считал ящики — одну команду девиц точно переживу. — Ну-ну, — сказала экономка миссис Смит, проходя мимо с полотняным мешком. — Главное — потом чтобы «некто» не прятался в подвале с больной спиной. Вы, мистер Баркли, знаете, к кому я обращаюсь. — Уж вы, миссис Смит, всем всё припомните. Даже то, чего не было. — фыркнул Баркли. — Мисс Амелия, — вмешался мистер Кроуфорд, срывая яблоко с заметной осторожностью, — я считаю это всё ребячеством, но… полагаю иногда можно. Мисс Рейнхарт, держите корзину крепче.       Эвелин, смущённая его неожиданной добротой, кивнула и взяла корзину. Она помнила холодный взгляд, но сейчас Кроуфорд казался частью общего веселья, его ворчание звучало почти по-дружески. — Ага, — раздался ленивый голос откуда-то сбоку. — А мистер Барнс вон уже с двумя корзинами, пока вы тут болтаете.       Горничная указала на садовника — пожилого мужчину в соломенной шляпе с потрёпанными полями. Тот работал молча и методично, точно по часовой стрелке. — У него, кажется, сами яблоки по расписанию падают, — пробормотала другая горничная, вызывая новый взрыв смеха.       Прислуга и садовники принялись за работу, их шутки и смех наполняли сад, а запах спелых яблок кружил голову. — Эви, ты готова? — спросила Амелия, поправляя выбившуюся прядь волос. — Знаешь, в прошлом году Баркли уронил целую корзину яблок, потому что пытался танцевать с миссис Смит? Он думал, что она не заметит, а она ему потом лекцию читала про «недостойное поведение»!       Эвелин хихикнула, её щёки порозовели. Она представила дурачащегося Баркли, нелепо пританцовывающего с корзиной, и напряжение в груди слегка ослабло. — Правда? — спросила она, её голос был тихим, но в нём мелькнула искренняя радость. — А он что, правда танцевал? — О, ещё как! — Амелия заговорщически подмигнула. — Он потом клялся, что просто споткнулся, но я видела, как он подмигивал горничной! Эви, в этом году мы должны их всех обставить, договорились? Мы с тобой — лучшая команда!       Эвелин кивнула, её улыбка стала шире. Амелия схватила её за руку и потянула к следующей яблоне, болтая без умолку: — А ещё в прошлом году я пыталась залезть на самую высокую ветку, чтобы достать яблоко, и папа меня отчитал. Сказал, что я «хуже белки». Но я же достала, правда? Сегодня попробуем снова, только ты мне поможешь! Ты у нас мастер лазать по деревьям.       Эвелин засмеялась, чувствуя, как тепло дружбы Амелии обволакивает её, словно солнечный свет. Она потянулась к ветке, чтобы сорвать очередное яблоко, но её взгляд упал на руки. Внезапно на ладонях мелькнуло что-то красное и вязкое, словно кровь.       Мир вокруг исчез. Эвелин оказалась в тёмном, холодном доме, где пахло сыростью и страхом. В ушах звучал голос Милгрэма, резкий и властный. Перед глазами возник образ маленькой девочки с широко распахнутыми глазами, полными ужаса. Её тонкие пальцы тянулись к Эвелин, но она не могла пошевелиться. Сердце сжалось, как будто кто-то сдавил его ледяной рукой. Платок с буквой «М» в кармане стал тяжёлым, словно камень. — Эви! — голос Амелии, звонкий и ясный, разрезал видение, как луч света. Она стояла рядом, держа в руках блестящее яблоко, и её брови были слегка нахмурены. — Ты чего? Ты побледнела, как будто привидение увидела. Всё в порядке?       Эвелин моргнула. На ладони было лишь яблоко, его кожица липкая от сока. Никакой крови. Только сладкий запах сада и тёплый ветер. Она сглотнула, пытаясь выдавить улыбку. — Я… задумалась, — проборникала она, её голос дрожал. — Просто… вспомнила что-то.       Амелия посмотрела на неё внимательнее, её весёлый настрой сменился заботой. Она шагнула ближе и тихо сказала: — Эви, если тебе грустно, ты скажи, ладно? Я же твоя подруга. Помнишь, как я сидела с тобой ночью, когда тебе приснился кошмар? Я могу ещё раз остаться. Или… хочешь, я расскажу, как однажды Фонтанель поймал меня за «кражей» пирога? Это было так смешно!       Эвелин слабо улыбнулась, её пальцы сжали яблоко чуть крепче. Амелия, не дожидаясь ответа, взяла её за руку и потянула к корзине. — Пойдём, мы ещё не проиграли! — сказала она с энтузиазмом. — И знаешь, если Баркли опять начнёт танцевать, я заставлю его учить нас с тобой вальс!       Эвелин кивнула, её взгляд скользнул к старому дубу в конце сада — тому самому, под которым она находила покой. Дерево стояло, как молчаливый страж, напоминая ей, что она не одна. Амелия, всё ещё держа её за руку, начала напевать какую-то нелепую песенку про яблоки, и Эвелин, несмотря на тяжесть в груди, почувствовала, как страх отступает — хотя бы на время.       Мистер Кроуфорд, проходивший мимо с корзиной, неожиданно остановился. Он протянул Эвелин большое, идеально круглое яблоко, его ворчливый голос смягчился: — Вот, мисс Рейнхарт. Не отставайте, а то мисс Лоуренс нас всех загонит. Эвелин, удивлённая его жестом, взяла яблоко, её щёки слегка порозовели. — Спасибо, мистер Кроуфорд, — тихо сказала она.       Он кивнул и пошёл дальше, но его неожиданная доброта, как и смех Амелии, оставила тёплый след в её сердце. Сад звенел жизнью, запах яблок и голоса друзей окружали её, но тень прошлого всё ещё ждала своего часа. Баркли, таская очередную корзину, крикнул через сад: — Мисс Эвелин, держитесь! Я уже на три корзины впереди!       Его шутка вызвала смех, и Эвелин, несмотря на тяжесть в груди, улыбнулась.       Сад звенел жизнью, запах яблок и голоса друзей окружали её, но тень прошлого всё ещё ждала своего часа.       Вечер опустился на Розенделл-холл, и библиотека, озарённая тёплым светом камина, дышала уютом. Полки, уставленные книгами, отбрасывали мягкие тени. Эвелин сидела в кресле у огня; её голубое платье помялось после дня в саду. В руках — небесный атлас, раскрытый на созвездии Ориона, но пальцы её теребили платок с вышитой буквой M.       Желание причинить себе вред, отступившее среди яблонь, вернулось теперь, незыблемым давящим чувством. Эвелин сжала руку, ногти впились в кожу — и тут скрипнула дверь. Она поспешно спрятала платок.       Вошел Говард. Его сюртук был расстёгнут, а лицо, утомлённое за день, смягчилось при виде девушки. Он поставил лампу на стол и чуть улыбнулся. — Эвелин, — сказал он, садясь напротив. — Сегодня ты славно потрудилась. Амелия хвасталась, что ваша команда едва нас не обошла.       Эвелин подняла взгляд, её губы дрогнули в слабой улыбке. — Спасибо, сэр… Это было весело.       Говард кивнул, но взгляд стал внимательнее — он заметил, как сжата её рука, как покраснела кожа на запястье. Голос его смягчился, но в нём звучала твёрдость: — Ты умница, Эвелин. Но, похоже, тебя что-то тревожит. Хочешь рассказать?       Она вспыхнула, пальцы крепче сжали атлас. Его взгляд, тёплый и непоколебимый, пробил брешь в её защите. Хотела солгать, но слова застряли. Тишина повисла, плотная, почти осязаемая. Говард ждал, не торопя, его глаза были полны терпеливой открытости.       Эвелин опустила взгляд. Что-то внутри стучало — не сердце, а совесть, запертая слишком долго. «Если я не скажу сейчас, — подумала она, — я никогда не освобожусь».       Она глубоко вдохнула, голос дрожал, почти срываясь: — Мне страшно, сэр. Он… Милгрэм… всё ещё в моих мыслях. Я боюсь, что он вернётся. И… я думаю, что не заслуживаю быть здесь. Разве Бог не наказывает тех, кто… кто сделал что-то ужасное? Я буду мучиться в аду.       Говард нахмурился. В мыслях всплыла воскресная проповедь — слишком суровая для девичьего сердца. Он придвинулся и мягко положил ладонь ей на плечо. Эвелин отвела глаза, продолжая: — Мы с мисс Скечерт говорили… о заповедях. А потом — в церкви… Слова остались у меня в голове.       Он задумался. Такие уроки, как нож, — остры в неумелых руках. Он посмотрел на её лицо — и увидел в нём отчаяние. — Ты и правда веришь, что Бог тебя накажет?       Эвелин кивнула, слёзы блеснули в её глазах. — Ведь… говорят, что злые люди попадут в ад. А я… я поняла: я — злая. Что бы я ни делала, это уже не изменить!       Голос её дрожал, как срывающаяся нота, и, кажется, только тишина не дала ей закричать. Говард, не отводя взгляда, сказал твёрдо: — Ты не попадёшь в ад, Эвелин. И ты не злая. Совсем нет.       Она вскинула на него глаза, полные слёз, почти с вызовом: — Почему?       Говард склонил голову, в его взгляде сверкнула добрая решимость. — Потому что я так сказал.       Эвелин замерла. Слова были почти абсурдны — но в них было нечто отцовское, непоколебимое. Она не нашлась, что ответить, и Говард обнял её — крепко, по-настоящему. Девочка вцепилась в его шею, как утопающий в берег. Он чувствовал её хрупкость и винил себя — за то, что не заметил раньше, как тяжело ей даётся это молчаливое покаяние.       Он не был ревностным верующим — смерть жены давно пошатнула его веру, а в церковь он ходил скорее из чувства долга. Но сейчас знал: он должен быть для Эвелин опорой.       Эвелин вытащила платок с буквой М, дрожащими пальцами. — Простите… Я его сохранила. Не должна была. — Голос её был почти неслышным. — Майор… я боюсь, что он вернётся.       Говард взял платок, пальцы его коснулись вышивки. — Милгрэм использовал это, чтобы держать тебя в страхе. Но он не вернётся, Эвелин. Я не позволю ему.       Она всхлипнула и взглянула на камин. Эвелин сжала платок, словно он был частью её самой. Пальцы дрожали, сердце кричало оставить его, но она шагнула к камину и бросила ткань в огонь, глядя, как буква М исчезает в пламени.       Девочка повернулась к Говарду: — Спасибо, сэр. Я… больше не хочу бояться. Я хочу остаться здесь.       Он улыбнулся, с гордостью: — Ты сильнее, чем думаешь. И ты — дома.       Они сидели в тишине, окружённые теплом камина. Тишина была не пустой — она была полна покоя. Говард протянул ей стакан воды, и она пила маленькими глотками, чувствуя, как умиротворение медленно возвращается.       Дверь скрипнула, и вбежала Амелия, взъерошенная и сияющая. — Эви! — воскликнула она, не заметив следов слёз. — Пойдём на пикник! Небо чистое, ты обещала показать звёзды, мисс Астроном!       Эвелин вытерла глаза, улыбнулась. — Хорошо, Амелия. — Вот и отлично! Папа, ты с нами, без возражений!       Говард засмеялся: — Как прикажете, мисс Амелия.       Эвелин сжала атлас. Улыбка её стала шире.       Ночь была по-настоящему волшебной.       Чистое небо раскинулось над Розенделлом безбрежным звёздным покрывалом. Эвелин сидела на тёплом пледе рядом с Амелией и Говардом, прижимая к груди раскрытый атлас. Её пальцы скользили по страницам, но взгляд вновь и вновь поднимался к звёздам — живым, сияющим, близким.       И в этом свете, окружённая голосами, смехом, молчаливым одобрением, Эвелин Рейнхарт вдруг поняла: она — дома.       Может быть, она и не была идеальной. Может, в ней было слишком много боли, чтобы называться «хорошей».       Но были те, кто принял её — не вопреки, а вместе с её прошлым.       А это значило больше, чем прощение. Это означало — принадлежность.

Конец первой части.