Забудь и живи

      Это начинается спонтанно. Нелепо, глупо и почти провокационно. Неделю спустя Обито даже не может осознать, как оказался в этой точке.       — Кури в окно, умоляю, — ворчит он, лениво пихая Ширануи пяткой, на что тот только хмыкает, бросая в ответ наглый взгляд и затягивается глубже, подползая впритык плавно, почти по-кошачьи, маленький грациозный ублюдок, и выдыхает ему в лицо. Смеется, гаденыш. Хохочет так, что почти валится с кровати, когда Обито задушено кашляет. Вообще-то, он и сам курит. Не часто, но смолит ночами. Привычка дурная, да срать он хотел. Его жизнь — абсолютный сюр, от начала и до этого мгновения, и просветлений в будущем также не предвидится. Генма прав, они оба абсолютно сумасшедшие, и совершенно не ясно, зачем и по чьей прихоти все еще блуждают в мире живых, но все же блуждают. Так что дым в звездное небо — самое безобидное, что можно себе позволить в этой нелепице. Обито уже неделю позволяет себе куда большее.

***

      Технически, все начинается в то идиотское мгновение, когда Обито открывает глаза и обнаруживает себя в измерении гребаного Камуи. Еще мгновение назад Рин успокаивала его, гладя по голове, и убеждая в том, что никогда не разочаровывалась и всегда верила. И вся его жизнь, вся нелепость его недолгой жизни, в эти мгновения была уже совершенно не важна, потому что он умер, черт возьми. Он умер и был свободен от всего. Ничто не имело значения. А после Рин нежно улыбается и говорит «кажется, тебе все еще не пора», и он погружается в привычный полумрак так резко, что подскакивает на месте, задыхаясь от резкого вдоха. Легкие огнем сдавливает, как в детстве, когда катону учился, да лажал. Вот в это мгновение все и начинается заново, во всех смыслах.       Взгляд у Какаши такой, будто он увидел нечто смежное между призраком и самой жестокой издевкой на свете. Обито понимает. Правда понимает, так что вздыхает и неловко топчется с ноги на ногу, все же стараясь не совершать резких движений: с Какаши станется воткнуть ему кунай в глаз, приняв за врага.       — Я и сам не понимаю, честно, но это правда я. Проверяй как вздумается, но сначала дай мне что-нибудь из одежды, пожалуйста. Взгляд Какаши становится более осмысленным и до него, кажется, только тогда доходит, что Обито стоит в чем мать родила. Все же не стоило заявляться посреди ночи, а то его «не пора» могло бы продлиться совсем не долго.       — Когда и как тебе удалось увидеть мое лицо? — С прищуром спрашивает Какаши, все еще напряженно замерев и явно сжимая кунай под одеялом. Чертов параноик, но не Обито его судить. Покажите хоть одного шиноби, что не делал бы также.       — С подвохом, Бакаши, — едва заметно улыбается Обито, чувствуя нелепое тепло от этих воспоминаний, мелькающих перед глазами. — Я видел его дважды. Ты сам ее снял, здесь же, у тебя дома, когда мы ужинали втроем, и это была лучшая запечённая рыба в моей жизни. Ты так мило краснел, стараясь сделать вид, что не сделал ничего необычного, а я онемел от шока, а после выпалил, что ты ужасно красивый. Рин хохотала над нами до слез.       Какаши заметно выдыхает, расслабляясь, и отводит наконец взгляд, отбрасывает кунай. Зажмуривается и сжимает переносицу пальцами. Но после все же замирает настороженно, прежде чем с подозрением сложить печати и попытаться развеять гендзюцу. Обито с трудом сдерживает смех, растекаясь в глупой улыбке.       — А второй? — Снова заговаривает Какаши, поднимаясь с места и уходя куда-то в угол комнаты. Одежда, — догадывается Обито по скрипу шкафной дверцы, и тоже наконец позволяет себе немного расслабиться. Хотя о Какаши такого не скажешь, он все еще выглядит напряженно до подрагивающих пальцев. Ну а кто бы не был, думает Обито.       — А второй во время пересадки шарингана.       Какаши кивает, подходя почти вплотную и протягивая вещи. Обито благодарно кивает в ответ, быстро натягивая форменные штаны и свитер, наблюдая краем глаза, как друг уходит в сторону кухни, жмурясь от зажженного света. Он думает, что это странно, что даже так мысленное «друг» не повисает вопросом в голове, а признается как факт. Куда еще мог пойти Обито, если не к нему.       Когда он заходит следом, Какаши уже орудует над плитой, с серьезным, задумчивым видом.       — Это не займет много времени, — говорит он, ловко шинкуя овощи ножом. — Можешь пока что рассказать, что произошло. Я ведь… Я видел, как ты умер, — заминка все же проскальзывает сквозь показательное спокойствие. — Снова. Рассыпался в пепел.       — Я и умер, — бубнит Обито, проходя к столу и устало опускаясь на стул. — был там, по ту сторону, а потом раз — и я в Камуи. Живой, здоровый и целый, как видишь. И я понятия не имею, какого черта, но ставлю на клетки Первого. И это, вообще-то проблема, потому что если так, то Мадара… Обито замолкает, полагая, что подробности излишни, и без того все ясно.       — Его тело контролируется, можешь не переживать, — спустя несколько секунд все же отвечает Какаши. — Мы забрали его в Коноху, это все же тайны нашей деревни, и их следует охранять. У нас есть научный отдел, его сейчас возглавляет Цунаде…       — Я готов к тому, что надо мной будут проводить эксперименты, все понимаю, — перебивает Обито, на что Какаши замирает на мгновение, недоуменно поворачиваясь и наконец снова встречаясь с ним взглядом.       — Ты остаешься в Конохе? — Спрашивает он не верящим тоном и глупо моргая.       Обито моргает в ответ. Поднимает бровь.       — А для чего еще я, по-твоему, здесь?       Какаши хмурится, снова возвращаясь к готовке и ведет плечами.       — Не знаю. Дать знать о себе хотя бы одной живой душе? У тебя есть Камуи, никто не знает, что ты жив. Ты же осознаешь, что это все равно, что радостно прыгнуть в лапы АНБУ, демонстрируя страницу книги Бинго с собственным портретом, чтоб наверняка?       — Вполне, — ровно отвечает Обито. — За тем и пришел. Если ты вдруг забыл, я снова в ладах со своей совестью, и она не очень-то «за» то, чтобы я безнаказанно скитался по земле. Не хочу снова испытать тот стыд перед глазами Рин.       — Видел ее? — тихо спрашивает Какаши.       — Угу, — подтверждает Обито.       — Я видел только отца, — говорит он, и Обито вспоминает, что Какаши тоже умирал. Действительно. — Видимо, каждому свои незавершенные беседы.       Какаши больше ничего не говорит, кроме бытовых моментов. Обито не настаивает. Рыба все также превосходна, как и в их детстве, «оставь посуду», «ванна там», «я постелю тебе футон». Обито ходит следом как заводная кукла и только кивает. Укладывается рядом — футоны почти впритык — желает спокойного сна. Извиняется за неудобства еле слышно. Какаши лежит неподвижно.       — Утром пойдешь вместе со мной, — говорит он минут десять спустя. Обито не спит, слышит. Просто «угукает» в ответ, догадываясь, что расспросы бесполезны.

***

      Спросить все же стоило, думает Обито утром, стоя посреди настоящего цирка. Потому что пока он лежал дохлым, Какаши действительно успел стать Хокаге. И не просто Хокаге, а самым охреневшим Хокаге за всю историю Конохи.       — А мне до лампочки, что вы думаете. — Лениво отвечает он в лицо багровым от возмущения старейшинам, раскачиваясь на стуле. Молодой парнишка, Шикамару, стоит рядом с таким лицом, будто на его плечи минуту назад свалилось все отчаяние этого бренного мира.       — Это неприемлемо! — Кричит старуха, делая шаг вперед. — Ты забываешься, щенок.       Обито морщится. Не ему судить, но они, кажется, забывают, что он знает то, за что родная деревня дружно и в едином порыве четвертовала бы их к ебени матери. Впрочем, он и сам в том же положении. Разница в том, что все понимает и признает, в отличии от этих «я всегда прав» кретинов, прикрывающих свою несостоятельность заботой о людях. Сакура, стоящая в стороне, тут же напрягается. Не эмоционально, а сухо концентрируясь почти до боевой стойки, Обито чувствует. Взгляд Шикамару в одно мгновение остро впивается в старейшин. Глаза Какаши темнеют, беззаботность спадает также моментально, как и со всех присутствующих.       — Неприемлемыми были плоды ваших подковерных игр, — ровно говорит он. — Учиха Обито останется в Конохе, искупать свои ошибки службой деревне, на должности моего телохранителя. И если кто-то из вас задумает устранить его, поверьте, Наруто будет очень, очень сильно зол. И это, согласитесь, куда страшнее, чем моя ярость и обвинения в государственной измене вместе взятые. У него к вам накопилось достаточно претензий. И вам действительно очень повезло, что он в силах сдерживать Саске, но даже всепрощающий Наруто иногда теряет терпение. Кстати, — меняется в лице Какаши, снова добродушно улыбаясь и поднимая взгляд на Сакуру. — Сообщите ему, что Обито здесь. Он со мной еще год не будет разговаривать, если узнает это по слухам, а не лично.       — Да, господин Шестой, — спокойно отвечает Сакура, тут же выходя из кабинета, и бросая напоследок острый взгляд в спину старейшинам. Какаши закатывает глаза, снова лениво подпирая щеку ладонью.       — Говорил же, просто Какаши, — ворчит он, переставая обращать внимание на все происходящее и двигая к себе какие-то бумаги.       — Вы можете идти, — ровным тоном сообщает Шикамару всем присутствующим, намекая убраться вон из кабинета, и также отворачивается, сталкиваясь взглядом с Обито, но тут же снова отводя его в сторону. Будто дает понять, что все последующие реплики будут обращены к нему, но смотреть на него он не горит желанием. — Пойдемте, я выдам вам форму, вставлю в график и оповещу команду. Хатаке-сан выдал свои рекомендации, касательно ваших рабочих дней.       — Хатаке-сан? — С усмешкой спрашивает Обито, когда они наконец покидают кабинет Хокаге и идут по коридору. Шикамару бросает на него недовольный взгляд, не замедляя шагу и толком не поворачивая головы.       — Он мне голову отгрызёт, если назову его Хокаге или господин Шестой. Обито кивает. Они оба знают, что Какаши просто неловко, и что он никому не угрожает, просто его просьбы выглядят как мольбы побитого щенка и этому невозможно сопротивляться. Ну, не угрожает почти никому — все же пару минут назад Обито видел Какаши таким, каким видел очень редко. А наблюдал он за ним часто, не только в детстве, но и скрываясь за маской Тоби. Не совсем осознанно, бесцельно. Видимо, что-то все же тянуло, сколько бы он ни пытался врать себе. Какаши так раздражал. Раздражал тем, что убивает себя службой, памятью, виной. Тем, что отказывается жить, застряв на чертовом кладбище. Стоило бы задуматься о причинах этого раздражения, но Обито не думал. Он ни о чем тогда не думал, ослепленный своей горечью.       — Вот, — говорит Шикамару, доставая с полки комплект формы АНБУ. — должно подойти. Если нет, вернитесь сюда позже и обменяйте. Ваш рабочий день равен рабочему дню хокаге. После вас меняют дежурные из АНБУ, у них свои графики, это вас беспокоить не должно. Хоть у вас и их форма, подчиняетесь вы напрямую хокаге и никому больше. Всего вас двое. Заступите на службу — познакомитесь. Заново. Учились-то вы когда-то, очевидно, все вместе.       Обито мучительно воет про себя, потому что единственным, что могло бы стать вишенкой на торте этой безумной череды событий — это напарничество с Майто Гаем, а он почему-то ни на секунду не сомневался в том, что это именно он, потому что кому еще Какаши мог доверить свою жизнь, если не вечному сопернику. Обито не любил Гая. Ничего личного, скорее дружеская ревность. Он из кожи вон лез, но Какаши всегда оставался холоден, а с этой карикатурой на человека он проводил столько времени, что это было невыносимо наблюдать. А Обито наблюдал. И в детстве, следя за ними втихую, и…       — Приказ подписан, вы заступаете на службу сегодня же. В ближайшие дни мы найдем, куда вас поселить, а пока что переодевайтесь и возвращайтесь к Какаши. И еще кое-что…       Обито напрягается, вглядываясь в черный омут хмурого взгляда. Сразу видно, что Нара. Будучи малым он смотрел на такой же взгляд Шикаку — умный, расчетливый, беспощадный к противникам. И Обито видел Шикамару в действии. Видел и хорошо запомнил.       — Вся эта херня со старейшинами — огромный геморрой на мою задницу. И я не доверяю тебе ни на секунду, но доверяю ему. Мы решим этот конфликт и постараемся сделать все для твоей безопасности, опять же, ради него. Но, во-первых, постарайся и сам следить за сохранностью своей задницы, у тебя многовато врагов, как можешь догадаться. И, во-вторых, вздумаешь предать его — мы порвем тебя на мелкие ошметки, где бы ты не спрятался. Расщепит похлеще, чем Хидана, я обещаю. Мы не настолько добры и всепрощающи, как Наруто.       Обито не отвечает. Смотрит в ответ молча, пока Шикамару не отворачивается, покидая коморку. Шиноби, до этого момента не произнесший ни слова, тихо кашляет, привлекая к себе внимание, и тянет журнал.       — Распишитесь о получении, — небрежно говорит он. — Поврежденную сдаете обратно, в обмен на новую.       Обито только кивает, оставляя свои инициалы. Карандаш в руках не держал сотню лет, пальцы непривычно сжимать. Выходят каракули. Впрочем, красивым почерком он никогда и не отличался. Шиноби кривит губы, не глядя, всем своим видом демонстрируя презрение, и Обито отчего-то довольно хмыкает. Это и есть наказание, думает он, провести остаток жизни вот так. В окружении людей, которые его ненавидят, которым он причинил невыносимую боль, будучи виновным в сотнях смертей, и даже больше. Виновным в том, что взгляд Шикамару стал таким же, каким был взгляд Шикаку. Обрек все их поколение сражаться на войне, как когда-то сражались они сами. Видеть их боль своими глазами, здесь, каждый день, а не жить, закрывшись от подробностей чужих судеб, играя кукловода где-то далеко от скорбящих семей. И не умереть, обретя покой в успокаивающих объятиях Рин. Обито по странному доволен. Это больно, ужасно больно, и он заслужил, и это лучший путь искупления, чем все те сценарии, что он рисовал в воображении.

***

      Когда Обито возвращается в кабинет, Наруто уже там. Яркий, наглый, как всегда. Сидит прямо на столе хокаге, коленом снеся половину стопки документов. Смеется и что-то радостно рассказывает улыбающемуся Какаши. Тот на него не смотрит даже, но по лицу заметно, что наблюдает боковым. Если бы в детстве кто-то также запрыгнул на стол Какаши, шумел и снес его четко разложенные стопочки бумаг, он бы как минимум отпинал его, как максимум — хмурился и напоминал о его ужасных манерах до конца его дней. Все же он был ужасно раздражающим педантичным засранцем. Обито удивляется, но всего на секунду, потому что его тут же сносит ураганом. Наруто нелепый. Наруто радостно смеется и напрыгивает на него с объятиями, что-то весело рассказывая. Обито не слышит, замирает в немом шоке. Ловит беспомощно взгляд Какаши, потому что понятия не имеет, как на это реагировать. Какаши смеется, откровенно смеется, глядя в ответ.       — Ты привыкнешь, — говорит он. — Наруто, отцепись от него хоть на секунду, нельзя так сразу шокировать людей своей любвеобильностью.       — Как скажешь, сенсей, — хмыкает Наруто, выпуская Обито из объятий, но встает напротив, отходит не сразу. Заглядывает в глаза и широко улыбается. «Я больше не сенсей» — слышится страдальческий вздох на фоне, но Обито не может оторвать взгляда от этих ужасно довольных, светлых, наивных глаз. В нем есть что-то такое… Такое невозможное, что-то ностальгическое, что-то вечное и доброе, будто из детства.       — Я рад, что ты жив, — говорит Наруто, прежде чем вернуться к столу и снова довольно на него запрыгнув. На нем футболка белая, растянутая немного, будто он рванул сюда прямо из дома, толком не проснувшись. Редкая картина для шиноби — разгуливать без формы. Он выглядит таким взрослым, если смотреть со стороны. Совсем не вяжется с его натурой. Впрочем, Обито видел его на войне. Обито видел всю его жизнь, если точнее. Удивительно, как ему удалось сохранить себя в этом аду. И он виноват во всем, что с ним приключилось. Абсолютно во всем.       — Брось, ты не можешь действительно так думать, — отвечает Обито, чувствуя мерзкий ком в горле. Ком бесконечных сожалений. Наруто поворачивается, и у него такое лицо, что хочется то ли засмеяться в ответ, то ли зарыдать. Иррационально. Наруто выглядит обескураженным. Действительно удивленным, но всего на несколько секунд. Потом он хмурится, серьезно и задумчиво, но сразу пожимает плечами, легко так, будто это все ничего не значит. Обито в растерянности.       — Но я и правда так думаю, — Произносит Наруто. — Мне не важно, что было в прошлом. Главное, что ты сделал после. Я, знаешь, верю в то, что каждый имеет право на искупление. Так что не вздумай снова говорить эту чушь.       Он улыбается. Довольно так, счастливо. Обито думает, что это невозможно. Такой человек, как Наруто, просто не может существовать в этом мире.       — Слезь наконец с моего стола и передай пожалуйста госпоже Цунаде, что у меня для нее есть важное дело.       — Как скажешь, сенсей! — Наруто с улыбкой спрыгивает вниз и, выходя, жмет Обито плечо, еще раз довольно улыбнувшись. Жизнь Обито — абсолютный сюр, и посреди этого сюра Какаши в отчаянии роняет голову на стол, скуля, что он просто, черт возьми, Какаши. Обито делает глубокий вдох, поднимая глаза к потолку. Обито спрашивает, где он может переодеться в форму.

***

      Следующим обескураживающим событием его новой жизни становится Ширануи Генма. Потому что вылезая из окна туда, где на посту должен дежурить Майто Гай, Обито обнаруживает Генму. Тот курит расслабленно, даже не смотрит в его сторону — залипает на облака.       — Ну привет, — говорит он с ухмылкой, все еще не поворачиваясь. Обито хмурится. Не знает, что делать дальше, но Генма, видимо, улавливает — поднимается, принимая сидячее положение, и все же поворачивает голову. — Да сядь ты уже, — бросает он кивая взглядом на место рядом. Обито колеблется долю секунды, но все же присаживается.       — Будешь? — Тянет Генма недокуренную сигарету, цепко оглядывая его, будто сканируя каждый сантиметр лица. Обито чувствует себя ужасно дискомфортно. Его лицо — не та часть тела, на которую когда-либо так тщательно глазели. И смотреть там не на что.       — Нет, — резковато отказывает он, отворачиваясь в сторону. Не совсем сознательно, просто от этого взгляда хочется закрыться. Жаль что в их форме отсутствуют привычные маски АНБУ. Это бы сильно облегчило ему жизнь. Генма рядом хмыкает, пожимая плечами, и затягивается еще раз.       — Мне казалось, что ты поседел, — говорит он все также расслабленно и равнодушно. — Отчетливо помню белые волосы. Ржал еще про себя, что теперь-то вы с Хатаке точно как потерянные в детстве двойняшки.       Обито неловко жмет плечами. Что ему на это отвечать? Он и сам понятия не имеет, что, как и почему. Но есть догадка, что выглядит он ровно так, как до перевоплощения. Глаз тоже снова один — ни шарингана, ни риненгана, ни обычного. Может, в риненгане как раз все дело. Он и клетки Хаширамы. Скорее всего…       — Не знал, что вы с Какаши близки, — вместо ответа говорит Обито. Своими догадками он поделится с Цунаде, может, что и окажется правдой. Откуда ему знать, этот мир такой… Странный, неизведанный, не понятный. Обито казалось, что он постиг тайны человечества, он возомнил себя богом, а оказалось, что даже не приблизился ни к одной разгадке.       — Ревнуешь? — Хмыкает Генма, снова вглядываясь, теперь уже в глаза. Обито видит боковым зрением, в ответ не смотрит. У того улыбка такая хитрая, прищур этот дикий. Совсем не как у Наруто — тот напротив, бесхитростный, открытый. У Генмы тоже, на удивление, за этим взглядом не чувствуется никакой тьмы и никаких тайн. Это не хитрость, думает Обито. И не открытость, само собой, это нечто совершенно иное — это откровенность. И стоит этому осознанию посетить его мысли, поселиться в них, застрять там, как по голове бьет нелепое чувство неловкости. Рука сама тянется к затылку, в каком-то дурацком смущенном жесте, будто это поможет закрыться. Обито не знает, как реагировать. Коноха будто снова превращает его в тринадцатилетку.       — Просто ожидал увидеть Гая, — отстраненно произносит он, стараясь съехать с этого странно сворачивающего куда-то не туда диалога. Генма не отвечает, и Обито все же переводит на него взгляд, тут же чувствуя, как что-то снова мучительно тянет горло.       У Ширануи взгляд задумчивый, тяжелый. Он цыкает в пустоту, выбрасывает окурок в водосточную трубу метким щелчком и тянется в карман за сенбоном. Обито думает, что если и Гай не выжил, то благосклонность Какаши настолько же нереальна, как и доброе сердце Наруто. И все же прав был тогда Минато, его сын изменил этот мир.       — Гай больше не в игре, — наконец отвечает Генма, вытягивая их обоих из тяжелых мыслей. — Хотя, знаешь, что иронично? Несколько лет назад его любимый ученик также катался в кресле, и даже Цунаде говорила, что шансов никаких. Но ты наверняка видел, как эта майтокопия разносит врагов в щепки по сей день. Сложно не заметить их зеленые трико за километр. Кто знает, может, их нескончаемый оптимизм и в этот раз играючи победит здравый смысл?       Генма снова хмыкает. Улыбается в какой-то новой задумчивости, будто ностальгирует по добрым денькам, когда все было как надо, или же представляет, как хорошо все может закончиться. Взгляд только печальный. Обито не рассматривает, но на Генму почему-то невозможно не смотреть.       — Загляни к нему как-нибудь, он будет рад тебя видеть, — говорит Ширануи, поворачиваясь, и снова улыбаясь, все так же откровенно бегая глазами по его лицу.       — Не думаю, — отвечает Обито. — Только сумасшедший будет рад моему обществу.       — Ну, Гай как раз из таких, — смеется Генма, не спеша поднимаясь на ноги. — И он тоже все еще помнит тебе вспыльчивым сопляком, не удивлюсь, если он будет рыдать о твоей тяжкой судьбе, вместо всего, что ты там себе возомнил. О, и тебе стоило бы встретиться с Орочимару.       — С…Что? — недоуменно хмурится Обито, поднимаясь следом.       — О-о, ты не знал? — оборачивается Генма, уже успев отойти на пару шагов. — Вернулся в Коноху, работает в «научке» с Цунаде. Дружелюбие Наруто такая заразная хреновина, ты даже представить не можешь.       Генма больше ничего не говорит, исчезая из поля зрения в один рывок. Обито не знает, что должен делать, но все же вздыхает, занимая удобную для контроля и наблюдения позицию.

***

      — И как тебе первый день на службе? — спрашивает Какаши, когда они возвращаются домой.       — Скучно, — после секундной заминки честно отвечает Обито, пожимая плечами и скидывая сандалии. Какаши посмеивается, проходя в кухню и разбирая пакеты с продуктами. Обито наблюдает недолго, все еще неловко топчась рядом. Какаши замечает, замирая и поворачиваясь, смотрит так, будто сказать что-то хочет.                         Отворачивается снова, заговаривая ровно. Но Обито уже видел эту заминку, его не обманешь. Он слишком хорошо знает Какаши.       — Мы нашли тебе жилье. Тесновато, но жить можно. Завтра покажу.       — Но? — спрашивает Обито, подняв бровь и внимательно наблюдая. Какаши снова замирает. Выдыхает тяжело, откладывая пакет в сторону.       — Но я бы хотел, чтобы ты пока оставался у меня. Обито хмыкает. Какаши такой смешной.       — Как прикажете, господин Шестой, — улыбается он. — Это ведь вам решать.       — Это не приказ, — хмурится Какаши. — И хотя бы ты не паясничай, ради бога.       — Боги — отстой, — пожимает плечами Обито, подходя ближе и помогая с продуктами.       — И то верно, — кривится Какаши. — Ты не заложник, у тебя есть право выбора. И это не приказ и даже не рекомендации, я просто озвучил свое желание. Тебе решать. Обито молчит, долго молчит, раскладывая продукты и думая над ситуацией. Какаши успевает переодеться в домашнее и вернуться на кухню, чтобы взяться за ужин.       — Почему? — все же спрашивает он, когда Какаши достает все необходимое и берется за нож.       — Почему готовка на мне? Потому что ты в этом ужасен, если ничего не изменилось, и потому что тебе нравится моя рыба. Хотя, если ты готов меня удивить…       — Какаши! — стопорит Обито, чувствуя себя так нелепо от всего этого. Будто ничего не было, будто весь этот кошмар — его больной сон, а они все еще дети, и этот придурок все также невыносим. — Почему ты хочешь, чтобы я остался? Какаши молчит какое-то время, разогревая сковороду, но отвечает спокойно, честно.       — Не хочу тебя отпускать. Ты мой друг, Обито. Это нормально — хотеть провести с тобой как можно больше времени после того, как я потерял тебя. Дважды. Наверное, это либо стремление наверстать упущенное, либо желание узнать тебя снова. Я не знаю. И я не хочу, чтобы тебе было одиноко. Может, просто хочу все исправить.       — Ты не виноват… — пытается Обито, но Какаши стопорит его.       — Я знаю. Но это вовсе не значит, что я не хотел бы, чтобы было по-другому. Обито не знает, что на это ответить.       — Услышал сегодня о Гае, — вместо это говорит он, отталкиваясь от столешницы и направляясь в комнату. — Мне жаль. Навестим его, когда у тебя будет возможность. Какаши так легко прочесть, несмотря на все его попытки закрыться. Он так явно переживает за то, что Обито чувствует себя неловко рядом с ним, в его доме, и так отчаянно хочет вернуть ту дружбу, которая у них могла бы быть, что кто он такой, чтобы противиться этому и предаваться самобичеванию, считая себя недостойным. Его искупление в том, чтобы сделать все возможное для счастья людей, которым он так сильно навредил, и если это желание Какаши, он сделает все. Начинать стоит с малого. Он улыбается, забираясь в шкаф Какаши и вытаскивая оттуда понравившиеся футболку и штаны, а после закидывает их на плечо и возвращается в кухню. Какаши все также орудует у плиты, так что Обито сначала вытягивает у него из-под носа нарезанные овощи, ловко закидывая в рот, а после щурится в улыбке, выдерживая недовольный и немного растерянный взгляд.       — Я тут одолжил твои вещи, — говорит он, не переставая улыбаться. — но мне нужно кое что еще. Если ты не против, я заберу твой, а не закажу новый.       — Мой что?       — Твой протектор, — шире улыбается Обито, наблюдая за реакцией. — Надо бы закрыть эту зияющую дуру в глазнице, и твой для этой цели подошел бы идеально. Да и не дело это, ходить без отличительного знака деревни. А ты все равно сменил его на здоровый глаз и модную шляпу.       Какаши смотрит в ответ все еще удивленно. Вглядывается в улыбку, переводит взгляд на прикрытую глазницу. После — на висящие на плече вещи, на руки, все еще в форме, переплетенные в замок, на расслабленную позу. Обито следит за этим взглядом и смеется тихо, еле сдерживаясь. Какаши совсем не такой, каким был в детстве, но Обито наблюдал за ним, видел эти изменения. Для Какаши же Обито оставался загадкой, детским воспоминанием, маской Тоби, подельником Мадары. Но все это отчего-то не важно. Какаши наконец выходит из своего ступора, хмурится недовольно, отворачиваясь к плите.       — Не таскай еду из-под носа, дождись ужина, — хмуро говорит он. — И что за привычка ползать по чужим вещам без спросу.       — А есть что скрывать? — смеется Обито, игнорируя возмущенный взгляд.       — Иди уже мойся, — ворчит Какаши, но Обито слышит улыбку в голосе. — Полотенце сам найдешь.

***

      — Ого, глаз прикрыл, — улыбается Генма утром вместо приветствия, стоит им только зайти в кабинет. Сидит, забравшись в окно и облокотившись спиной на раму. Курит, расслабленно так, пяткой в противоположный угол упирается, рука на острой коленке повисла, а второй ногой качает в одном ему известном ритме. — Утра, Какаши.       — И тебе, прекращай курить в моем кабинете, — спокойно отвечает Хатаке, проходя к своему столу, и по пути выдергивая окурок прямо изо рта Ширануи. Тот дергается на секунду, по инерции скорее, и со спокойной улыбкой наблюдает за тем, как его сигарета в секунду осыпается пеплом сразу после мелкой вспышки молнии. Какаши на окурок даже не смотрит, смотрит нравоучительно в наглые глаза Генмы с одному только ему свойственным выражением лица в стиле «ну что за непослушный ребенок» с примесью усталости и смирением как либо это исправить. Обито это не нравится — то, как они общаются. Вроде и не близко, и даже иерархия кое-как соблюдается, но есть за этим что-то такое… беспокойное. Близкое, будто у них свой, неведомый никому больше, язык. Обито хмурится.       — Я закончу со срочными делами, и сразу пойдем к Цунаде, — говорит Какаши, усаживаясь за стол. Обито и не заметил, когда он успел отойти, слишком сильно задумался. Он кивает, не отвечая, но это и не нужно, главное дать понять, что «принято». У Какаши закалка АНБУ, он к подобному общению привыкший. Голову поднимает, направляясь к окну, на прежнюю позицию, и ловит взгляд Ширануи — заинтересованный, яркий, хитрый. Снова хитрый. Подметил его секундную слабость, очевидно. Глазастый парень, не зря в элитных телохранителях с шестнадцати, всегда таким был и, очевидно, не потерял сноровку. Обито в ответ закатывает глаза, выпрыгивая наружу. Ждет очередных колких вопросов, но Генмы уже нет, — занял позицию.

***

      — Цунаде-сама, — добродушно вопрошает Какаши после короткого стука и осторожно заглядывает в дверной проем.       — А-а, Какаши, — слышит Обито, — заходи, мы уже заждались. Ну и где твое горе луковое?       Обито хмурится, напрягаясь. Цунаде, вообще-то, страшная женщина. И если Сакура еще могла бы не сломать ему челюсть просто из уважения к Какаши, близости с Наруто, да и просто по старой памяти за помощь со спасением Саске, то вот она точно вышибет ему мозги.       За дверью светло и стерильно чисто, будто это медицинский кабинет госпиталя, и два стола в разных концах. Цунаде сидит за одним из них, улыбаясь с каким-то предвкушением адского удовольствия на лице, подпирая кулаком щеку. У нее глаза огнем горят, и Обито требуется вся его храбрость, что бы не сделать шаг назад при виде этой картины.       — Здравствуй, Тоби. — слышится знакомый шипящий голос за спиной, и Обито даже на секунду вспоминает, что он давно не какой-то сопляк из Конохи, а сильный шиноби, способный, в случае необходимости, противостоять даже Орочимару. И что ему давно уже не семнадцать.       — Мое имя Учиха Обито, — отвечает он ровно, поворачиваясь на голос и смело глядя в глаза. — Не Тоби.       Орочимару посмеивается. Знакомый смех и, в то же время, совершенно не знакомый. Он одаривает его взглядом, так и кричащим «ох, малыш», прежде чем пройти к каким-то пробиркам, будто совершенно утратив интерес к его персоне, и Обито снова хмурится. Его все чаще посещает мысль, что это никакое не возвращение к жизни, а потеря рассудка. Может, его все же захлопнули в цукиеми, или, мало ли, это и есть загробная жизнь, чистилище, вечный сон, пока не выдернут эдо тенсеем. Впрочем, звучит неправдоподобно, потому что загробную жизнь Обито тоже успел испытать на своей шкуре, и она на это совсем не похожа. Может, ад существует и его выглядит как сумасшедший дом? Цунаде рядом хмыкает довольно, поднимаясь из-за стола и подходя ближе.       — Раздевайся и на кушетку, зомбарь, расковыряем тебя до основания.       — Могу я остаться? — тут же спрашивает Какаши, на что Цунаде бросает на него точно такой же взгляд, как минуту назад на него самого бросил Орочимару. Обито вздыхает, расстёгивая щитки формы.       — Если не будешь мешать. — Отвечает она, — Не стану я ему вредить, Хатаке, врачебная этика, чтоб её. Да и слишком уж он занимательный.       — Весьма, — поддакивает Орочимару. — Это похоже на живой эликсир бессмертия в наших руках. Мы не можем упустить такого заманчивого подопытного, не правда ли, крольчонок Тоби? Обито не в силах даже пугаться этих откровенно поехавших. Он стягивает повязку с лица, ни на кого не глядя и игнорируя взгляды, и встаёт рядом с кушеткой, ждет дальнейших указаний. Цунаде присвистывает. Он не видит, но уверен, что она оглядывает его тело и этот свист означал именно то, что означал.       — Боже, ведите себя нормально, — сдавленно просит Какаши. Обито знает, что он сейчас стыдливо трет переносицу.       — Ну, на такой зад грех не присвистнуть, Хатаке сан, — ухмыляется Генма. — Да и перед…       — Да не говори, — веселится Цунаде. Обито поворачивается к ним в тот момент, когда она дает «пять» Ширануи. Просто невероятно. Орочимару милостиво предлагает ему все же лечь и протянуть руку, чтобы он мог провести осмотр и взять необходимые анализы. И Обито даже представить не мог, что когда-либо этот человек будет казаться ему адекватнее большинства тех, кто находится в этом кабинете. А он лучше кого либо из присутствующих знает, насколько тот чокнутый.       — Так всё, все вон отсюда, — говорит Цунаде, выталкивая посторонних за дверь. — дорогу научному прогрессу!       Орочимару продолжает посмеиваться, составляя рядом множество различных инструментов и пробирок. Обито закрывает глаза, предвкушая долгие часы жестоких пыток.

***

      Все заканчивается слишком быстро. Куда быстрее и безболезненнее, чем он мог себе представить. Несколько анализов, какая-то диагностка, мелкие опыты с порезами, чтобы отследить как работает регенерация.       Ответ — никак, что, вообще-то, обескураживает Обито до абсолютной пустоты в голове. Как-то не приходилось за последние дни проверить это.       — Ты в порядке? — хмурится Какаши, поднимаясь со скамьи, где, судя по всему, прождал его все это время. Рядом Шикамару со стопкой документов, и повсюду разложены такие же, значит, Какаши работал прямо здесь. Шикамару вроде даже не возражает. Может, привык, а может это и правда не имеет значения, где тот сидит, читая бумажки и ставя очередную подпись.       — В полном, — отмахивается Обито, — куда дальше? Какаши тяжело вздыхает в ответ.       — Обратно в кабинет. Надо распределить новые задания по рангам и передать штабным. Потом проверить, как идут дела в академии.       — Все же решился? — подает голос Генма, лениво поднимаясь со своего места и потягиваясь. Он кажется таким тощим, когда вытягивается вот так. Тонкий, почти по-девчачьи. А еще чем-то похож на…       — Ну, однажды это все равно придется сделать, — сопит Какаши себе под нос, двигаясь к выходу.       …На Рин. Нет, это уже бред, думает Обито. Ничем он не похож, разве что патлы того же цвета, и то сомнительно. У Рин вроде были темнее. Вроде… Странно, Обито казалось, то он помнит ее образ до мелочей, но оказывается, что память все же стирается. Обидно.       — Сделать что? — спрашивает Обито, выбрасывая дурные мысли из головы.       — Встретиться с человеком, который разорвет Какаши в щепки, — хмыкает Ширануи.       — Растопчет в пыль… — задумчиво тянет Какаши в ответ.       — Обмотает взрывными печатями и швырнет зажигалку в лицо       — Эй, это моя фишка, — беззлобно возмущается Шикамару с легкой самодовольной ухмылкой. У Обито все тело непроизвольно покрывается мурашками. Нара иногда просто чертовски пугающие.       — И поссыт на его могилу, — самодовольно завершает Генма, клацая сенбоном в зубах.       — А вот это в его стиле, ага, — все также обреченно бубнит Какаши, тяжело вздыхая.       — Да бросьте, он взрослый человек, и он слишком тесно общался с Наруто. Он не может отреагировать настолько плохо.       Он реагирует плохо. Очень плохо.       — В таком случае я убью вас обоих и похороню рядышком, черт вас дери, Хатаке-сан! Как вы можете?! Сенсей академии не на шутку бушует, забив даже на кучу глазящих в окно коротышек.       Какаши пытается отмахиваться от ударов, дав команду не вмешиваться и закрывая Обито собой, что, вообще-то, выглядит просто до ужаса нелепо.       — Господи, Ирука, выдыхай или я вызову отряд АНБУ. — Лениво бубнит Ширану, но, кажется, действительно наслаждаясь зрелищем. — Ты же понимаешь, что нападение на Хокаге приравнивается к государственной измене?       — Да мне, собственно, поебать, — с маньячной улыбкой шипит Ирука. — Измена деревне это притащить в нее человека, виновного в сотнях смертей. Он убил моих родителей, Ширануи.       — Как и моих, — жмет плечами Генма. — И родителей Наруто, и Шикамару, и еще дохера чьих. А потом спас мир от чокнутой бабени, отдал свою жизнь за жизнь твоего Хокаге, умер за свои грехи, бла бла, короче ты понял. Выдохни уже.       Обито смотрит на него, не отрываясь, и даже чуть не пропускает ловкий удар куная. Генма, как и всегда, лениво глядит в сторону, руки в карманы засунул и хмурится. Прямо как в детстве, думает Обито. Разве что более расслабленный стал, весь будто обмякший, легкий. Простой и прямолинейный, хоть и не заметить в нем прошедшего через ад невозможно. Не такой, как Наруто, другой совершенно, но есть в них что-то слишком схожее. Суть, что ли.       — Не прощу, — шипит Ирука, и тут у Обито на глазах стеклом разбивается на мелкие осколки собранный в голове образ Ширануи, потому что он даже не успевает отследить, когда именно все происходит, но сенсей обмякает на месте, стекая в подставленные руки Какаши. Из шеи торчит сенбон.       — Спасибо, — спокойно говорит Какаши, взваливая тело на плечо.       — Да не ссы, — хмыкает Генма, видя шокированное лицо Обито. — он просто вырубился. Нужные точки и немного правильных лекарств.       Какаши, кажется, не удивлен ни на грамм, и Генма спокойно двигается следом. Обито ставит себе мысленную пометку никогда не злить этого человека, предварительно не активировав шаринган. Можно и не заметить, как отбросишь копыта.

***

      Остаток дня проходит спокойно, но недовольство решениями Хокаге бросается в глаза на каждом шагу.       — Ты же рушишь свою репутацию и провоцируешь гражданскую войну, — говорит Обито во время общего перекуса. Какаши задерживается, тщательно разбирая горы накопившейся макулатуры, и, судя по спокойным, сосредоточенным лицам Генмы и Шикамару несмотря на то, что их рабочий день закончился час назад, это нормальная практика. — Не можешь заставить себя казнить меня, так запри, навесь ограничений, я не знаю, отдай Цунаде на опыты. Это плохо кончится.       Генма хмыкает, как и Шикамару. Какаши тяжело вздыхает, потирая шею.       — Будто дело только в тебе, — качает головой Шикамару.       — Орочимару делал ужасные вещи, напал на Коноху, убил Третьего. И посмотри на него теперь, — спокойно рассказывает Генма, наматывая лапшу на палочки. — Ходит в читательский клуб и лечит младенцев. Мамашки конохи его обожают. Видел на прошлой неделе, как он организовывал им пикник.       — Бедняга Ямато, — улыбается Какаши. — Наверное, это куда страшнее, чем следить за психопатом, планирующим нападение.       — Ну или возьми Саске, — спокойно поддерживает Шикамару. — Международный преступник, нападение на пятерых каге. Он Сакуру трижды чуть не угробил, с Наруто насмерть дрался, порывался уничтожить всю верхушку Конохи. Какаши два дня продержал его в камере, пока разбирались с первостепенными, а потом отправил разбираться со всяким дерьмом его уровня. Таких шиноби стоит держать на своей стороне, Обито. И, в любом случае, Какаши-сан греет место для Наруто, так что ему немного плевать на непопулярные решения. Да и большинство все равно понимает, что к чему, стоит только отбросить личные претензии.       — Или можешь вспомнить пятого казекаге. Песчаный Гаара, припоминаешь такого? — Хмыкает Какаши. — Думаешь, стоило убить его или запереть в темнице? Как и планировали в его деревне. Но ты ведь видел это, наверняка видел. Те, кто ненавидел его, желал ему смерти, не просто признали его — они души в нем не чают. А ведь он делал ужасные вещи.       — А Курама? — откидывается на спинку стула Генма. — Сгусток ненависти, кьюби, демонический лис, большая трагедия Конохи. Они ненавидели Наруто только за то, что кьюби был заключен внутри него, и знаешь, чем занят этот рыжий котяра сейчас? Меняется местами с Наруто и травит детям байки, заставляя хохотать до колик. Он буквально их герой, они его обожают. Все меняется, Обито. Время идет и прошлое остается в прошлом. Твоя история — это важно, но важнее то, что ты будешь делать дальше. И я как-то не заметил, чтобы ты планировал развязать пятую мировую.       — Вытащил Саске, пытался вернуть всех к жизни, воевал на нашей стороне, спас меня, пожертвовав собой. — Какаши поднимается с места, потягиваясь и разминая шею, прежде чем вернуться за стол. — Это что-то да значит. Ты был среди тех, кто спас этот мир, не забывай об этом. Без тебя у нас бы не было ни шанса. Обито молчит. Что он может на это сказать? Что без него у них и угрозы такой не было бы? Да скорее всего все равно была бы. Все же он был просто глупой марионеткой, которую дергали за ниточки израненной души, но это не снимает с него ответственности, ни грамма. Генма тоже поднимается с места, выбираясь наружу через окно, и задерживается не на долго, кивая Обито, мол, давай-ка выйдем не на долго. Обито не сопротивляется, идет следом.       — Будешь? — тянет пачку Генма, занимая, судя по всему, свое привычное место для перекура. Обито снова отказывается, садится рядом, выжидает. Явно же не курить он его позвал. Прислушивается к звукам из кабинета — Какаши что-то обсуждает с Шикамару. Генма пожимает плечами, убирая пачку и глубоко затягивается.       — Ты с ним спишь? — Спрашивает он наконец, выдыхая. Обито хмурится недоуменно, неосознанно бросая взгляд на окно. Генма поворачивается, ловит взгляд, наблюдает заинтересованно. И взгляд при этом такой, что кажется оступись ты немного и он тебя сожрет. Губы эти, медленно и довольно растягивающиеся в очередной прямой до ужаса полуулыбке — у Обито от нее скручивает все внутренности.       — С Какаши? — глупо переспрашивает он, немного морщаясь. Не от того, что эта мысль ему противна или что еще, скорее от глупости предположения, потому что ну это же бакаши. Обито никогда и мысли не допускал, они же друзья. Да он в целом не то чтобы допускал подобные мысли по отношению к кому либо за последние немало лет. — Конечно нет, — наконец бубнит он, понимая, что задержался с ответом. Генма дергает бровью, но вроде все же верит. — С чего вдруг такие мысли?       — Ну, — хмыкает Генма. — Это же вы. В детстве я ставил на то, что он такой язва просто потому, что влюблен в тебя, и твои ухлестывания за Рин его неимоверно бесят. Потом шаринган, потом он просиживал у твоей могилы бесконечные годы, потом война и вот это все, а теперь вы живете вместе. Генма улыбается, широко и ехидно, сразу видно, что издевается. Не обидно, так, легкие подколы, и Обито накрывает иррациональной неловкостью. Не от того, что кто-то заподозрил в них с Какаши влюбленных, скорее именно с того, что кто-то может вот так спокойно и с улыбкой подшучивать над ним.       — Он просто хочет, чтобы я снова был таким, как раньше, — невпопад говорит Обито, неловко пялясь на бледную черепицу крыши.       — Нет, не хочет, — спокойно возражает Генма, докуривая и снова выбрасывая окурок в трубу. — Он хочет узнать тебя тем, кем ты являешься сейчас. Не пытайся ему врать и играть во что-то, он все равно заметит и это разобьет его нежное сердце. Просто будь собой, это не так уж и сложно.       — Сложнее, чем может показаться, — бубнит Обито, поднимаясь с места и направляясь вслед за Генмой, решив, что разговор окончен, но тот вдруг оборачивается, снова светясь этой улыбкой, и снова заглядывает в глаза. Обито чуть не влетает в него, задумавшись, так что они оказываются ближе, чем стоило бы, но Генма не отходит, а Обито не успевает, прежде чем тот заговаривает снова.       — Так значит, я могу позвать тебя в гости вечером? Ну, знаешь, ужин, бутылочка саке… Хотя, скорее рамен быстрого приготовления и пара бутылок пива, но это уже мелочи. Надо наверстывать упущенные годы в хорошей и умелой компании, как считаешь?       У Обито вдох застревает в горле, он забывает дышать, наблюдая за настолько откровенным флиртом. Этот прищуренный, ухмыляющийся взгляд обещает так много, что… Обито все еще стоит на месте, глупо моргая, когда Генма, не дождавшись ответа, возвращается в кабинет. Анбу давно на дежурстве, так что им нет необходимости контролировать внешний периметр. Они не произносят ни слова до тех пор, пока Какаши не отбрасывает последнюю папку с унылым, но все же победоносным хлопком, собираясь наконец домой.

***

      — Я могу одолжить у тебя что-нибудь из вещей? — Немного сконфуженно спрашивает Обито, выползая из душа. Какаши дергает бровью, отрываясь от книги. Он лежит на диване и теперь сверлит Обито подозрительным взглядом. Хотя нет, скорее заинтригованным. Заинтригованным и смеющимся. Ужасно неловко.       — Свидание? — Весело спрашивает он, откладывая книгу в сторону.       — Нет, просто позвали в гости, — отвечает Обито. И даже почти не врет, потому что ну, технически, никакое это не свидание. Вообще, он даже не уверен в том, что предложение в силе, он ведь ничего не ответил.       — О, в гости значит. И к кому? — Какаши не смеется, нет, разговаривает серьезно и даже почти отстраненным тоном, но эти смеющиеся глаза выдают его веселье с головой. Вот же… Бакаши.       — Это так важно? Мне нельзя? — От неловкости чуть резче, чем следовало спрашивает Обито, но Какаши это явно не обижает, скорее смешит еще сильнее.       — Ну что за ерунда, ты же не заложник. Но мне все же следует знать, не все в деревне согласны с твоим возвращением. Вдруг это тайный заговор? Обито скептично дергает бровью, догадываясь, что с поисками более-менее приличного прикида Какаши ему точно не поможет, и молча двигается к шкафу. Не то чтобы гардероб такого… вполне аскетичного шиноби, как Какаши, пестрил разнообразием, но не в форме анбу же идти. Хотя, что-то в этом определенно есть, но…       — Ширануи. Выпьем немного, пообщаемся. Мы теперь все же напарники, надо же мне с кем-то хаять своего начальника на чем свет стоит под стопку-другую пятничным вечером. Или как нынче живут шиноби, работающие внутри деревни? Обычная черная водолазка вполне подойдет. Не то чтобы у них с Какаши идеально совпадал размер, но Обито не критично шире него. В вещи вполне влезает.       — О, Ширануи, — Какаши только делает вид, что удивлен, и это слишком заметно. Он даже не пытается скрыть, засранец. — Ну тогда все же советую предохраняться.       — Боже, просто заткнись, — ворчит Обито, чувствуя, как начинает краснеть. Это так глупо, он же не ребенок, в самом деле, но рядом с Какаши он и правда снова чувствует себя тем сопляком.       — А я-то думал та часть твоего тела тоже угодила под булыжник…       — Какаши! — Обито бессильно воет, отворачиваясь лицом к шкафу и бубнит, чтобы       Какаши проваливал оттуда и что ему надо переодеться. Хатаке смеется, шутит о чем-то еще, пока не получает первой попавшейся футболкой в удаляющийся затылок. Собирается он быстро, пока не передумал, потому что черт его знает, к чему приведут все эти мысли. Не знает, хочет ли, стоит ли оно того, как все будет, будет ли что-то после и…       — Адрес-то знаешь? — Невинно спрашивает Какаши, облокотившись на дверной косяк, когда Обито бросает что-то вроде «я ушел» и даже действительно успевает выйти из дома. Обито останавливается. Обито вздыхает, задирая голову к небу и глядя на звезды. Он и правда идиот. Оборачивается на Какаши с усталой обреченностью на лице, прекрасно зная, что тот тихо смеется, смотря на весь этот цирк.       — Держи, — Какаши просто протягивает листочек с заранее нацарапанным адресом и улыбается еще раз, прежде чем закрыть за ним дверь. И Обито усмехается в пустоту, оставаясь один посреди улицы, качая головой и убирая лист в карман. Идти пару кварталов.

***

       Он колеблется перед дверью. Недолго, но все же сверлит взглядом небольшой домик, соединенный с другими в одно нелепое строение. Выглядит новым, как и все в деревне, но явно выстроенным наспех древесной техникой. Этажа четыре, узкий и странный. Обито чешет затылок, потирает шею, вздыхает тяжело и все же стучится. Возможно, из-за попыток побороть свою неуместно вырвавшуюся неуверенность, громче, чем следовало бы.       Ширануи отпирает не сразу, Обито даже успевает подумать, что все же нежданный гость, и почти успевает развернуться и сбежать, выдохнув от облегчения, но замирает на месте, чувствуя, как от волнения начинает сводить живот. Ширануи оглядывает его своим цепким взглядом, довольно ухмыляясь и открывает дверь шире.       — Все-таки пришел, — улыбается он, перебрасывая сенбон на другую сторону рта, не спеша. Так, что Обито успевает проследить движение его языка. У Генмы волосы влажные, немного растрепанные, голый торс и перекинутое через плечо полотенце. Штаны висят ниже тазовых косточек, явно чудом все еще держась на месте, и босые ноги. Ответить Обито не успевает, потому что его затягивают за руку внутрь слишком уж резко, захлопывая дверь, и прижимая к этой самой двери спиной.       Генма ничего не говорит, ни о чем не спрашивает. Прижимается близко, держит одну руку над головой Обито, используя ее как точку опоры, а другой осторожно ведет по его груди. Неторопливо, невесомо почти, осторожно. Даже из внимательно следующих за движениями пальцев глаз пропадает привычная откровенность, остается только какое-то очень хрупкое любопытство, будто он проверяет, шаг за шагом, где будет запретная черта, и старается приблизиться к ней как можно ближе, но ни в коем случае не перейти. Обито наблюдает за ним в ответ, за его лицом, за этими глазами. Не двигается, замирает, пошевелиться страшно. Не так, как перед лицом опасности, а скорее как охотник, боящийся лишним движением спугнуть трусливого кролика, наивно идущего прямиком в ловушку. Рука Генмы останавливается внизу, осторожно забирается под водолазку, оглаживая живот кончиками пальцев, там, где настоящее тело переходит в искусственно выращенные клетки. Он глаза поднимает наконец, сталкивается с Обито взглядом. Все еще осторожный, вопросительный, мол, можно или мне остановиться? И все еще не произносит ни звука. Обито в ответ смотрит долгие секунды, прямо смотрит, не отводя взгляда, и сам тянется к краям, стягивает водолазку, отбрасывая в сторону. Взгляд тут же обратно ловит, не отпускает. Генма моргает, улыбаясь наконец. Не ярко и не хитро, не так как привык, скорее коротко и едва заметно. Вытаскивает сенбон, отбрасывая в сторону и приближается вплотную, губами к губам. Сначала касается просто, не отодвигается, а после начинает двигаться неспеша. Все еще слишком невинно, думает Обито, закрывая глаза. Не так, как он привык. Вообще все не так. Он отвечает охотно, обхватывая руками чужие бедра, ведет вверх крепко, но осторожно, выглаживая косточки большими пальцами, сжимает их, притягивая ближе к себе. Возбуждение нарастает, и не у него одного — Генма скулит, стоит им упереться пахом в пах, выдыхает рвано, отстраняясь на мгновение, но Обито этого хватает, чтобы подхватить его под бедра и развернуть вместе с собой, вжимая в стену и заставляя обхватить его ногами.       Генма от неожиданности голову задирает, удар о стену выбивает воздух из легких, и Обито пользуется этим, чтобы прижаться губами к его шее, провести носом по линии челюсти, достать зубами до мочки уха. Генма хмыкает внезапно, закидывая руки на его плечи, хватаясь крепче и толкаясь вперёд, потираясь членом о член и закусывая губу.       — А я то думал ты все еще девственная принцесса, — смеется он, подставляясь под ласки.       — Планировал ввести меня в курс дела? — Хмыкает Обито куда-то ему в шею, прижимаясь ближе. — Рассказать куда что пихается?       — Вроде того, — смеется Генма. — Но теперь меня прямо-таки распирает от любопытства. Как это у вас, злодеев, происходит? Сомневаюсь, что вы успеваете посещать пабы и бордели в перерывах между планами по захвату мира. Что-то больно колит, Обито замирает на мгновение, но Генма говорит это вовсе не для того, чтобы ткнуть его мордой во все его грехи, и это, на удивление, слишком очевидно. Слишком простой и прямолинейный. Это скорее нечто в стиле «да, я помню, с кем собрался трахаться, дальше-то что?» Обито нервно смеется, упираясь лбом в его ключицы.       — Ты не хочешь этого знать, — говорит он, опуская ноги Генмы на пол и снова прижимаясь к нему всем телом, заглушая поцелуем уже готовую ответную реплику.       Генма поддается, но вскоре все же отталкивает его от себя, снова загораясь тем хищным огнем, к которому Обито уже успел привыкнуть. Губы растягиваются в предвкушающей ухмылке, когда его снова отталкивают к стене, опускаясь на колени и неотрывно глядя в глаза стягивают штаны. Главное не порвать все шмотки, отвлеченно думает Обито, затаив дыхание наблюдая за тем, как его член погружается в чужой горячий рот. А то перед Какаши неловко будет. Где-то в этот момент все и начинается на самом деле.

***

      — Вообще-то я действительно хочу знать, — лениво тянет Генма, прижимаясь спиной к его голой груди и выдыхая дым в потолок. Обито морщится от дыма, также лениво облокотившись на спинку кровати, но скорее из принципа, нежели ему действительно это доставляет какой-то дискомфорт. Он думает о том, что это нелепо, потому что Генма, очевидно, не видит его. Вообще-то у него давно исчезла привычка передавать хоть какие-то сигналы мимикой — она исчезает, когда годами прячешься за маской, но, в то же время, это полностью расслабляет, потому что никто не увидит, как бы ты за ней ни корчился. Теперь он думает о том, что, должно быть, по этой причине на его лице можно прочесть буквально каждую эмоцию. Это неожиданно смущает, обнажая. Раньше, во всем этом сумбуре, ему как-то не приходило в голову задуматься об этом.       — Тогда задавай вопросы конкретнее, — ухмыляется Обито, бездумно водя пальцами по чужому животу. Что бы Генма ни видел на его лице в эти дни, париться по этому поводу после жаркого секса просто слишком лень. Он подумает об этом позже. Наверное.       — Хм-м, — заинтересованно тянет Генма, явно заинтригованный, искоса бросая на него хитрый взгляд и снова глубоко затягиваясь. Обито смотрит в ответ, выжидающе, и снова чувствует неловкость, которой, почему-то хочется сопротивляться из принципа.       Генма водит взглядом по его лицу, задумчиво, наверняка даже не давая себе в этом особого отчета. Пробегается неспеша по линиям шрамов, соскакивает на губы, снова поднимает, ведет вверх от кончика носа к темной ткани хитая, задерживается на мгновение, отворачивается. Обито замечает, но не знает, как расшифровать. Снова противный укол в сердце.       — Поздновато заметил, что я не красавчик, — хмыкает он, стараясь не звучать обиженно. Не волновала его никогда его рожа, да свыкся давно, чего теперь-то переживать. Генма поворачивается обратно, смешливо выгибая бровь.       — Откуда тебе знать, что я считаю красивым, а что нет? — улыбается он, снова обводя его взглядом. Нет, думает Обито, не в отсутствии глаза дело, и не в исполосованном лице. Взгляд у Генмы так очевидно плывет, что и дураку станет ясно, что он и впрямь наслаждается. — С кем ты лишился девственности?       Смена темы, как и вопрос, застают врасплох, хотя это и было ожидаемо. Обито напрягается, потому что теперь это кажется кошмарной темой для разговора. Не в том смысле, что он вдруг осознал, какие вопросы может задать Ширануи, а в том, что он теперь здесь. В деревне, и вообще-то…       — Ты точно уверен? — Спрашивает он, со слишком очевидной надеждой в голосе на то, что Генма передумает.       — Теперь я уверен еще больше, — расплывается в почти что кровожадной улыбке тот, опуская руку с кровати и безошибочно попадая окурком в банку, служащую пепельницей, прежде чем перевернуться в руках Обито. Он растягивается на животе, опираясь на локоть и подпирая голову ладонью, а другой рукой выводит какие-то узоры на его теле. Там, где родная кожа сливается с белым пятном искусственных клеток. Почти касается подбородком его живота, так что его горячее дыхание вызывает мурашки на теле. Обито снова чувствует скручивающийся узел внизу живота. Все это сводит с ума — человеческая близость, глупые и пошлые разговоры, банка из-под кофе вместо пепельницы, простота Генмы, и даже совершенно безумный архитектурный кошмар, в котором тот живет. Четыре этажа миниатюрных узких комнат, треть которых занимает то, что лестницей можно назвать только с огромной натяжкой. Бред сумасшедшего.       — Мне было семнадцать, и… — Обито мученически морщится, потому что это затрагивает так много тем, которые он не хотел бы поднимать никогда и ни при каких обстоятельствах. Как вообще можно обсуждать все это спокойно. — Это был Орочимару.       .И, вообще-то, он тоже снова в деревне, думает Обито. Генма вскидывает на него настолько ошарашенный взгляд, глупо моргая, что Обито не удерживается от смешка, но ощущение веселья выветривается тут же, потому что Генма слишком уж быстро потягивается на руках, перекидывая через него ногу и прижимаясь животом к животу, и смотрит прямо в глаза, явно ожидая подробностей. Обито немного дезориентировано смотрит в ответ, пока не чувствует снова сбившееся дыхание на своем лице, заметив плывущий взгляд напротив и чувствуя собственный дискомфорт от тяжести, которой чужой зад прижимает его снова дернувшийся член.       — Да ты больной, — коротко смеется Обито, стараясь не звучать настолько восторженно, но это действительно поражает. Поражает в очень больном смысле, потому что ему определенно точно не должно нравится то, что кто-то возбуждается от мыслей о подобном.       — На всю голову, — быстро кивает Генма, даже не думая спорить, будто это что-то само собой разумеющееся, — боже, ты ведь не шутил, да? Мне нужны подробности. Неопытный малыш рыдал от наслаждения под умелыми ласками его змеиного языка?       Генма выглядит действительно обезумевшим в эти мгновения, и это слишком резкий переход, но, в то же время, это же Ширануи. Он всегда выглядит как притаившийся хищник, готовый прыгнуть на тебя в любую секунду, только ослабь бдительность. Он приподнимается, отсаживается чуть дальше, сжимая в руке член Обито, не отводя возбужденного взгляда, а после двигается обратно, обхватывая рукой уже оба члена, снова жмется к животу. Обито втягивает воздух сквозь зубы, резко, еле удерживаясь от того, чтобы толкнуться бедрами вверх.       — Не могу представить, что может быть горячее, чем вы двое. Я стер руки в свои шестнадцать от одних фантазий об этом говнюке на коленях и с моим членом во рту. Генма шепчет, на выдохе, и Обито сдается. Проходится пальцами по его бедрам, крепко сжимает зад, притягивая еще ближе.       — Ты просто не видел, как Хидан трахает Дейдару, — шепчет он в ухо, когда Генма со стоном откидывает голову.       — А ты, выходит, видел? — Ухмыляется он, тяжело дыша.       — И не только видел, — ведет носом Обито по его шее. — Садился рядом, широко расставив ноги, и смотрел, пока он не начинал умолять о большем.       — Твою мать, — выдыхает Генма, ускоряясь. — Орочимару тоже умолял?       — Он знал, кто я, — после небольшой паузы хмыкает Обито. — Всегда знал. И, кстати, всегда таким был. Сначала извивается под тобой, как элитная блядь, а после с горящими глазами рассказывает, что приготовит на ужин.       — А можно про элитную блядь подробнее, — смеется Генма. — бытовуху маньяков мы можем обсудить и в следующий раз.       Обито глухо смеется куда-то в ключицу, спускаясь пальцами ниже и чувствует идиотский прилив необъяснимой радости. Простая фраза, намекающая на то, что следующий раз будет не должна вызывать дебильную улыбку на лице, но именно это она и делает.

***

      — Я, кстати, никогда не видел ни Хидана, ни Дейдару, — внезапно хмыкает Генма в тишине, прерываемой шипением масла на сковородке. — Знаю только характеристики. Маленькая кухня, находящаяся на первом этаже, прямо возле выхода, кажется Обито самым нелепым местом в мире, и он понятия не имеет, дело все еще в невероятно идиотской планировке дома, внутреннему убранству, пестрящему кучей какой-то несусветной херни, вроде совершенно безумных плакатов и уродливых побрякушек, или же в полуголом Генме, с завязанными в пучок волосами, без сенбона и готовящем ему завтрак, напевая какую-то мелодию. Обито пялится на его обнаженную спину, полную мелких шрамов, и пытается заставить себя хоть немного соображать — так и пролежал всю ночь без сна, лениво отвечая на вопросы и бездумно перебирая мягкие волосы.       — Ну, у Дейдары четыре языка, — сонно отвечает он. — На дух меня не переносил, но раздражение — это тоже сильное чувство. Ты когда-нибудь пихал член в грудную клетку, чувствуя головкой, как пульсирует чужое сердце в прямом смысле?       Обито посмеивается, наблюдая за красноречивой реакцией. Скрывать что-либо почему-то не хочется, хочется вывалить как на духу вообще все, что заполняло его жизнь. Странно это. Может даже глупо. Но даже с Какаши не поговоришь вот так — замучает чувство стыда. А Генма… Генме, кажется, совершенно плевать. Действительно плевать, а не когда ты смотришь только в настоящее, решив, что прошлое не имеет значения. Совершенно разные ситуации — в последней прошлого предпочитают не знать, не помнить и игнорировать. Генма знает все, от начала и до конца, он все помнит, он смеется над этим, он просит рассказывать. И ему насрать.       — Не могу определиться, мерзко это или все же возбуждающе, — отвечает Генма, оставляя перед ним тарелку.       — Полагаю и то, и другое. Хотя я видел и куда более мерзкие совокупления.       — Ты интригуешь меня с каждой секундой все сильнее, хотя, казалось бы, куда уж больше. — Почти мурлычит Генма, забираясь к нему на колени и большим пальцем оттягивая нижнюю губу, заставляя открыть рот. Обито повинуется, и Генма проталкивает в него маленькую помидорку, довольно улыбаясь и снова, снова неспешно бегая довольным взглядом по его лицу.       — Готовить я не умею, как ты вполне мог бы догадаться по нашему шикарному отсутствующему ужину, но на омлет с овощами хватит даже такого криворукого идиота, как я. Обито улыбается, лениво пережевывая угощение, и глядя в ответ.       — Зато у тебя очень даже умелый рот, — смеется он, получая в ответ ехидно поднятую бровь. — Я имел введу моментальные расчеты траектории полета сенбона, а не то, о чем ты подумал, маленький извращенец.       Генма посмеивается, разворачиваясь в его руках и хватая тарелку в руки. Цепляет палочками кусочек омлета, кормит его прямо так, балансируя только на крепко сдерживающих его руках Обито. И тому кажется, что это самая интимная херня из всего, что вообще когда-либо происходило в его жизни.

***

      Он уходит от Генмы только к вечеру — благо выходной, и Какаши, вроде как, предупрежден. Идиотская улыбка не спадает с его лица, даже когда он заваливается в дом и встречает хитрый взгляд Какаши, все так же лениво развалившегося на диване с книжкой.       — Полагаю, дружеские посиделки с новым напарником под обсуждения начальника-тирана прошли отлично, — подкалывает он, на что Обито только закатывает глаза, стягивая с себя водолазку и почти застенчиво шипя «иди к черту», по дороге в душ.       Какаши — балбес. Шутливый придурок. Вроде давно не маленький, а шутки как у подростка. И когда Обито выходит наружу, Какаши уже ждет его напротив двери, заставляя почти что подскочить на месте, все с тем же смеющимся взглядом привалившись к стене.       — Вообще-то я действительно переживаю, — тянет он. — Все ли прошло нормально? Вдруг тебе нанесли непоправимую моральную травму. Это же Генма.       — И что… — Обито обрывает себя на полуслове, потому что мелкие детали весьма отчетливо складываются в общий пазл. И их особая манера общения, и взгляд Генмы, который стопорился вовсе не на шрамах, а на чужом хитай-ате, и выученный наизусть очевидно совсем недавний адрес Ширануи, и…       — Ты с ним спал. — резюмирует он. Это не вопрос вовсе, это констатация факта, совершенно очевидного, если не быть слепым идиотом. — И речь вовсе не о «передернуть друг другу в долгой миссии». Вы были в отношениях.       Какаши щурится, внимательно, но как-то даже недоуменно.       — И какое это имеет значение? — спрашивает он.       Обито почти что возмущен.       — Что значит «какое»?! Почему ты не сказал? Я бы, знаешь ли, хотел иметь выбор — трахать твоего бывшего или нет.       — О, — лицо Какаши разглаживается до болезненного равнодушия. — Не знал, что тебе будет так мерзко от одной мысли, что ты спал с кем-то, в ком бывал я. Но тогда тебе будет действительно сложновато подыскать кого-то в этой деревне.       Обито почти обескуражен тем, насколько ядовито это прозвучало, с учетом совершенно ровной интонации.       — Я не это имел ввиду, — трет он лоб, пытаясь сбросить градус внезапного напряжения. — Я о том, что тебе это может быть не очень-то приятно, и я бы точно не хотел так косячить и причинять тебе боль.       Какаши смотрит на него все тем же внимательным взглядом, но ничего не говорит, будто подбирает нужные слова или решает с чего начать. Обито ждет. Какаши наконец вздыхает, расслабляясь и отталкиваясь от стены, направляясь в кухню.       — У Генмы ни с кем и никогда не было отношений, — пожимает он плечами. — Просто с кем-то он спал чаще и дольше. Со мной лет с восемнадцати. Обито идет следом молча, садясь за стол и наблюдая хаотичные перемещения Какаши по кухне.       — И когда перестал? — спрашивает он, заставляя Какаши замереть.       — Когда я стал Хокаге, — пожимает тот плечами. — Я предпочел не трахать своих прямых подчиненных.       — И это смесь его мести и тоски, — резюмирует Обито, — действительно, что может быть упоительнее, чем переспать с твоим другом.       — Ну нет, — смеется Какаши, и этот смех так резонирует с состоянием Обито, что становится тошно. Он, вообще-то, только что понял, что его снова использовали в своих целях и никакой симпатии во всем это не было даже близко. На душе мерзко до тошноты, а этот идиот смеется.       — Умоляю, заткнись, пока я не утопил тебя в этой же кастрюле, — выдыхает он, на что Какаши честно пытается успокоиться, но его все еще потряхивает от сдерживаемого хохота.       — Можешь даже не сомневаться в честности его намерений, — говорит он, на всякий случай отходя подальше от плиты. — Ширануи был влюблен в тебя в детстве. Не знаю, может, его интерес замешан на незакрытых в детстве галочках, а не на тебе нынешнем — все может быть, но я здесь точно не при чем. Он как-то рассказал мне, что влюблялся до дрожащих коленок, идиотского поведения и страха подойти всего один раз в жизни. Может, это и повлияло на него в дальнейшем, — Какаши жмет плечами, отворачиваясь, и Обито замечает этот потускневший взгляд. — Сложно задумываться об отношениях, когда похоронил того, к кому испытывал сильные чувства.       Обито понимает. Понимает, как никто другой. И ему хочется спросить, глядя на этот взгляд, на которых похоронах сломался сам Какаши — его, Рин, Минато? был ли кто-то еще? Но он ничего не говорит. Какаши возвращается к готовке, натягивая привычную маску спокойствия и добродушия.       — Ты, небось, со вчерашнего дня ничего не ел. У Ширануи из еды обычно разве что пиво, а уже вечер.       — Нет, — задумчиво тянет Обито. — Он приготовил мне завтрак.       Какаши замирает и недоуменно оборачивается.       — Он сделал что?

***