Часть 2. Третий-не-лишний
22 ноября 2024 г., 00:30
— Это совершенно невозможная херня, — ворчит Цунаде, — сказала бы я, если бы не видела Учиху Мадару в действии.
— Действительно жаль, — с улыбкой хрипит Орочимару, и Обито на секунду снова вспоминает, как этот голос нашептывал ему ужасно грязные вещи прямо на ухо. И как Сам Обито рассказывал об этом стонущему на его руках Генме. Смущающая херня, и он действительно надеется на то, что не краснеет от подобных издевательств памяти, но прищуренный, ухмыляющийся взгляд бывшего любовника говорит об обратном. Только этого не хватало.
— Опять все секреты повязаны на шарингане. Я думал, это будет сложнее, — продолжает он, скидывая халат и садясь за свой стол. И он действительно выглядит как чертов доктор. И куда привлекательнее, чем раньше. Или, возможно, дело не в том, как сильно ему идет форма шиноби, и как смотрится его лицо с повязанным хитаем, а в том, что Обито прекрасно помнит это тело обнаженным, это лицо раскрасневшимся от возбуждения, а этот рот вытворяющим невероятные вещи.
— Что это значит? — спрашивает Обито, поднимаясь с кушетки и натягивая обратно на руки форменные щитки анбу.
— Что в твое тело был пересажен шаринган. Внутри, не снаружи, на стыках искусственного тела, и припаян странной печатью неизвестного содержания — мы смогли отследить только сам факт. Все было сделано так, чтобы печать активировалась перед смертью — как только твое сердце перестанет биться. И она запускала единственную задачу скрытого шарингана — изанаги. Не совсем стандартное применение, насколько мне известно, но поправь, если не права. В твоем случае контролировалась техника не тобой, а печатью, что усложняло гендзюцу и твое восстановление. Вопросов все еще чертовски много, например, почему ты оказался в измерении Камуи, хотя, полагаю, что дело в нахождении в ином измерении на момент смерти, но в основах мы разобрались. И единственный, кому было бы под силу додуматься и провернуть всю эту хренотень с шаринганом, странными техниками, печатями и клетками Хаширамы — Учиха Мадара.
Обито просто кивает. Тут нет ни единого противоречия, он действительно мог. Странен только сам факт, что сделал. Он бы, конечно, мог подумать, что старик действительно переживал за него и сделал это, чтобы Обито выжил даже после всего запланированного на его душу, но Обито был реалистом. Мадара подстраховывался на случай, если он отбросит копыта раньше положенного срока. Впрочем, вряд ли это действительно сработало бы после того, как там он встретил Рин. Она всегда умела одним своим взглядом вправить ему мозги.
— Загадка разгадана, клетки Первого больше не действуют, шаринган внутри меня нерабочий, а от печати остался только след чакры. Все верно?
— Угу, — мычит Цунаде, зарывшись в бумажках. — свободен, разочарование моей научной работы. И позови Какаши, отдам ему заключение.
Обито кивает, прощаясь напоследок с ними обоими и надеется на то, что подмигивание Орочимару ему померещилось.
— Он что, только что подмигнул тебе? — ухмыляется Генма, стоит двери за спиной Обито захлопнутся.
— Тебе показалось, — отвечает он, матерясь про себя и закатывая глаза. — А что, ревнуешь?
Ухмыляется. Не одному же Генме над ним издеваться.
— Ревную, — спокойно отвечает тот, заставляя ухмылку слететь так же резко, как она появилась. Генма берет его за руку, подходя вплотную и смотрит в упор. И взгляд у него серьезный, вовсе не игривый, как обычно. — А я не имею права?
Обито сглатывает. Ведет языком по пересохшим губам, пытаясь сформулировать ответ, но ему кажется, что и без того все очевидно. Хотя повисших между ними вопросов все еще вагон и маленькая тележка.
— А я имею право ревновать к нему? — Спрашивает он прямо. И Генма мрачнеет. Смотрит на него все также в упор, и мешкает перед ответом.
— Не только право, — отвечает он наконец. — Но и причину, и повод. Это же он.Но это совершенно равносильно тому, как он имеет действительно вескую причину ревновать к тебе.
На его губах появляется привычная ухмылка, прежде чем он отходит.
— Все так чертовски сложно, но я не против ответить честно на любой твой вопрос. Сегодня ночуем у меня?
Обито смотрит, как он отдаляется, и ловит боковым зрением закатывающиеся глаза Шикамару. Он и забыл, что они не одни. Генма выбивает из его головы вообще все мысли, оставляя там звенящую пустоту. А еще зад у него потрясный, и вовсе не обязательно так им вилять, когда просто делаешь два чертовых шага по коридору.
***
— Открыто, — кричит Генма, когда Обито стучит в его дверь тем же вечером. Он не стал переодеваться, не стал сообщать об их странном разговоре Какаши, и просто ушел сразу, как принял душ. Какаши тоже ничего не говорил. Не то чтобы между ними повисла какая-то неловкость, скорее угнетал сам факт странной ситуации, в которую они влипли, не успев и обсудить толком, как им вообще теперь взаимодействовать. Будто и без этих сложностей проблем не хватало. Запах гари чувствуется еще до того, как Обито успевает открыть дверь, и он уже понимает, что происходит что-то странное, но он точно не ожидает увидеть Ширануи, раздраженно выбрасывающего сгоревшее что бы там ни было в помойку, вместе со сковородой. — Она расплавит урну… — осторожно комментирует Обито, натыкаясь на дикий, острый взгляд, и замолкая в ту же секунду. Генма выплевывает сенбон в потолок, хватает помойное ведро и проносится с ним в сторону ванны, откуда через пару секунд доносится шум воды, шипение и пар. И отряхивающий руки Генма, хлопнувший дверью. Он не смотрит на него, только скидывает дурацкий на вид передник, шарит в карманах в поисках пачки и ловким движением ловит сигарету, зажимая в зубах. Обито молчит. Генма щелкает зажигалкой, открывает окна и, наконец, поднимает на него глаза, нервозно выдыхая дым. — Хотел приготовить ужин, — будто оправдывается он. И он так очевидно смущен, прикрываясь раздражением, что губы Обито против его воли растягиваются в широченную улыбку а из груди рвется смех. Громкий, чертовски громкий, на что Генма только еще сильнее смущается, почти краснея, и лупит его кухонным полотенцем, забытым на плече. Кто-то сбоку начинает стучать в стену, жалуясь на шум и вонь. Обито хохочет так сильно, что почти складывается пополам. — Вот теперь я и правда верю в то, что ты безнадежен, — все еще посмеиваясь говорит он, подбираясь ближе. — Иди к черту, — уже спокойнее улыбается Генма, толкая его в плечо. — Хотел устроить нам романтический ужин, но подумал, что ты не особо горишь желанием выходить в люди. — Так это свидание? — ухмыляется Обито. — И ведь Какаши не шутил, говоря, чтобы я не подпускал тебя к плите. Обито нарочно. Конечно же он нарочно, потому что ни одна, даже самая милая херня, не должна сбить его с толку. Это почему-то так чертовски важно, несмотря на то, что они провели вместе всего-то неполные сутки. Абсолютное сумасшествие, но, может, Обито и так уже просрал не один год жизни, и не хочет заблуждаться больше ни минуты. Если это был просто секс — пусть он останется просто сексом, ни к чему пустые надежды. Генма улавливает. Тушит окурок, отворачиваясь к окну, прежде чем выдохнуть и захлопнуть его, подальше от лишних ушей. — Любишь его? — В лоб спрашивает Обито, подходя ближе и становясь впритык, практически зажимая Ширануи между собой и кухонной тумбой, не дожидаясь, когда тот подберет нужные слова. Генма кидает на него задумчивый взгляд, пожимая плечами. — Понятия не имею, — честно говорит он. — Просто, он будто всегда был и всегда будет. И, в то же время, никогда не был. Это сложно объяснить. Как и строить что-то с тем, кто мыслями давно застрял где-то на кладбище. Может, это мне всегда стоило ревновать его к тебе? Или ему меня к тебе? Тебя здесь даже не было, для нас ты был мертв, и все равно всегда то ли объединял, то ли стоял между. Он ведь рассказал тебе про мою идиотскую влюбленность? — Нервно усмехается Генма, — уверен, что рассказал. Ты был таким… Светлым в этом дерьмовом мире. Ты всегда привлекал взгляд. Понятия не имею, в какой момент вместо обычного восхищения ярким, упертым пацаном, я поймал себя на грязных фантазиях, сжимая член в кулаке, но далеко не сразу, о нет. Перед этим я осознал, что выслеживаю тебя в толпе, что смотрю, как ты тренируешься, как бешусь с твоей очевидной влюбленности не-в-меня. Как стесняюсь не то что признаться, а хотя бы просто подойти. — Ты же понимаешь, — после долгой минуты тишины произносит Обито, — что я уже очень давно не тот ребенок. — О да, — снова смеется Генма. — Прекрасно понимаю, и это самое дерьмовое. Потому что детскую влюбленность я давно пережил, хотя одержимость Какаши, безусловно, не давала мне забыть о тебе ни на одну ебную минуту, и все это никак не отменяет того, что от одного твоего голоса я готов упасть на колени и сделать все, что ты скажешь. Это никак не связано, и, в то же время, нельзя просто забыть о том, что вы — один и тот же человек. А еще нельзя просто взять и выбросить Хатаке из своей жизни. И тут, боюсь, даже твой приказ не сработает. Но это не значит, что я не хочу хотя бы попробовать. — Неужели бакаши настолько хорош? — ведет бровью Обито, улыбаясь, совершенно глупо и иррационально, потому что слова Генмы должны иметь совершенно другой эффект. Они не должны заставлять дыхание учащаться, они должны вгонять в глубокие размышления в попытках найти выход и сделать выбор, но сердце в груди все сильнее гонит кровь по венам, а руки сами тянутся куда-то под дурацкую домашнюю футболку. Возможно, потому что он все еще чертовски милый в этой своей попытке совершить для них, должно быть, кулинарный подвиг. А может потому, что открыто признается в том, как сильно он его хочет, или потому, что абсолютно честен, или просто потому что это Генма, и за эти несколько дней он успел каким-то неведомым чудом завладеть всеми мыслями Обито. — Ты даже не представляешь, насколько, — шепчет Генма, закрывая глаза и подставляясь под ласки. Обито утыкается носом в его шею, продолжая забираться все глубже под футболку, едва касаясь кожи, и чувствуя, как та покрывается мурашками. Генма порывисто втягивает воздух носом. — Уверен, тебе бы понравилось смотреть на то, как я его трахаю. Обито замирает, стараясь гнать прочь подбрасываемые воображением картины, но Генма не замолкает ни на секунду, тяжело дыша и скользя руками к его паху. — Он так скулит, моля о члене, совершенно бесстыдная блядь. — шепчет Генма на ухо, стягивая с Обито штаны и сжимая член в руке. Горячий и пульсирующий. Обито чувствует, как сильно он возбужден, как его пробивает током от каждого слова, и сжимает Генму крепче в своих руках. Тот прижимается к нему пахом, рвано выдыхая. — Это так горячо, когда он лежит, широко раздвинув ноги и прижимая коленки к себе. Просто ангельский зад, созданный, чтобы его грубо втрахивали в стол. Обито еле сдерживает скулеж, потому что он не хочет представлять это. Он не… Он не может не представлять, и он так взбешен тем, насколько сильно его возбуждает этот похотливый шепот, что тянет Генму на себя, укладывая его на обеденный стол и парой рывков стягивая с него штаны и задирая ноги вверх. Генма улыбается как идиот, глядя на него совершенно дезориентированным взглядом, и Обито сжимает собственный член, вставая впритык к столу и глядя на распластанное тело, все еще в растянутой футболке, задравшейся вверх. — Так? — Спрашивает он, сам невольно вздрагивая от того, как хрипло прозвучал его голос, и наблюдая за тем, как меняется лицо Ширануи: как зрачки становятся шире, как он облизывает пересохшие от сбитого дыхания губы, как смотрит в ответ не моргая, уже без следа улыбки. Он прижимает колени ближе, разводя их в стороны и придерживая одной рукой, пока вторая скользит вниз, задирает футболку чуть выше, оголяя живот и немного торчащие в таком положении ребра. С члена смазка сочится густой каплей, но он огибает его, спускается к анусу. Влажному, черт возьми, растянутому. — Я готовился, — хрипит Генма в ответ на его жадный взгляд, едва находя силы на короткую улыбку и проникая в себя своим же пальцем, немного морщась и прикусывая губу. — Но он обычно тянул себя прямо у меня на глазах, вот так. — Генма проникает в себя вторым пальцем, снова закатывая глаза, и Обито не может оторвать взгляда от этого зрелища. Его пальцы скользят туда-сюда, медленно, мокрые и, черт возьми, Обито представить не может, сколько смазки тот в себя влил и как давно делал тоже самое наедине с собою перед его приходом. И говорит Ширануи с трудом, тяжело дыша, почти шепчет все эти пошлости, — Знал, как я люблю смотреть на это. Как он трахает себя пальцами, извиваясь и умоляя войти. — Умоляй. — хрипит Обито, крепче сжимая член и чувствуя, что готов кончить просто стоя рядом. Генма раскрывает глаза, смотрит в ответ. Дышит тяжело, убирая пальцы и прижимая к себе второе колено. Обито смотрит на влажные следы его рук, переводит взгляд на лицо. — Пожалуйста, — хрипит Генма, сглатывая и пытаясь хоть немного восстановить дыхание. — Твою мать, пожалуйста, я хочу тебя так сильно, что у меня стоит с момента, как ты вошел в дом, умоляю. — Скулит он, сильнее впиваясь ногтями в свои бедра. И у Обито окончательно срывает крышу.***
— Чувствую себя так, будто осквернил святыню, — хрипит Обито после долгих минут тишины, прерываемой тяжелым дыханием. Генма хмыкает, толкая в плечо и заставляя скатится с него вниз, переворачиваясь на спину, а после лениво поднимается, отпирая окно и хватаясь за пачку. Обито лениво наблюдает за его мельтешащим рядом голым задом. Поразительный зад. И он последние часа четыре втрахивал этот зад во все горизонтальные (и не только) поверхности его сумасшедшего жилища. Кажется, они чуть не сломали лестницу. А еще здесь тесновато, хоть и по странному уютно. — Это как «вау, какой же я омерзительный ублюдок», или как «что же я натворил, гореть мне в аду»? Обито задумывается, и не может дать однозначного ответа. Он поднимается следом, молча открывая пачку и забирая зажженную сигарету из зубов Ширануи. Прикуривает от нее, все еще хмурясь. Как смотреть Какаши в глаза он решительно не представляет, но и тот явно умолчал пиздец как о многом. — Я, кажется, окончательно спятил, — тянет Генма, забирая свою сигарету обратно и медленно затягиваясь. У него взгляд совсем потерянный. Он нащупывает футболку, не глядя толком, натягивает ее на руки, сжимая сигарету зубами, а после перехватывая тонкими пальцами, чтобы шустро накинуть ворот на шею. Она спадает по его телу каким-то мешком, когда он забирается обратно на кровать, закидывая под себя одну ногу, откидываясь на спинку и оттягивая ее вниз, будто прикрываясь. Обито отворачивается. Докуривает, прежде чем подняться и бросить тихое «я пойду». Его одежда по всему дому раскидана — попробуй собери. Генма только кивает, задумчиво пялясь в окно. На дворе глубокая ночь, когда Обито пытается тихо пробраться в дом и не разбудить Какаши, но это совершенно бессмысленно, потому что тот не спит, привычно развалившись на диване с книгой. Обито не хочет с ним говорить. Он вообще ничего не хочет, разве что провалиться в небытие. Всего этого слишком много для событий всего нескольких дней, и он все еще в чертовой Конохе, и он жив, и эта жизнь никак не вяжется с тем, к чему он привык, и все это по-прежнему смахивает на чье-то больное воображение. Он устал. Он так, черт возьми, устал от всей этой херни, как не уставал ни разу в жизни. Кто бы мог подумать. — Дерьмово выглядишь, — комментирует Какаши, не поднимая на него взгляда, и Обито досадливо морщится, потому что: — Боже, просто заткнись. Какого черта ты не спишь? И снова морщится, потому что зачем вообще реагировать на слова, когда не хочешь вступать в диалог. Тем более, зачем задавать вопросы. Он идиот, и он сам же себе роет могилу каждый чертов раз даже в таких тупых мелочах. — Проблемы со сном, — пожимает плечами Какаши. — Не думал, что увижу тебя до завтра. — Захотелось побыть в тишине и одиночестве, — язвит Обито, скидывая с себя форму. И мыслей чертовски много, и все раздражает. — Ты идешь? — спрашивает он, направляясь в спальню. Он не знает, зачем зовет. Необходимость тяжелого разговора давит, и, быть может, провести его в ночной тишине и полутьме не такая уж и дерьмовая идея. А может никакой необходимости и нет вовсе. Может, не стоит вообще ничего обсуждать и оставить как есть. Какаши тихо прикрывает за ними дверь, заходя следом, когда Обито стягивает с себя форменную безрукавку и тянется к оставленной на футоне футболке, используемой в качестве пижамы. Чертовой пижамы, думает он. Он не носил пижам лет с тринадцати. Пара лет безвылазной жизни в пещере все же сильно перестраивают мозг, отметая необходимость таких вещей как пижама. А еще теперь все это кажется ему неловким. И, что еще хуже, значительно хуже, это кажется интригующим. Обыденных движений больше будто не существует — теперь, оголив торс, Обито способен думать только о том, каким его видит Какаши. Смотрит ли он или отводит глаза. Нравится ему, или же противно смотреть. Или безразлично. И он натягивает футболку, чувствуя, как от идиотского волнения не дышал эти долгие несколько секунд, и как сердце сбивается с привычного ритма. Какой же идиотизм. Какаши проходит мимо, также снимая одежду и аккуратно складывая ее рядом с футоном, как обычно оставаясь в безрукавке и маске. Залезает под одеяло, отворачиваясь. Обито следует его примеру, быстро скидывая с себя штаны. И какого черта они так и оставили футоны в одной комнате, да еще и впритык друг к другу, с той первой ночи. Но раньше почему-то не волновало, а сейчас… Обито ворочается в постели. Тихо мычит в ответ на пожелание доброй ночи. Вздыхает. Переворачивается на другой бок. Какаши не выдерживает. — Скажи уже, что хотел. Или спроси. Вижу же, что-то случилось. Обито открывает глаза, не шевелясь. Что он ему может сказать? О чем спросить? Эй, Какаши, я сегодня втрахивал твоего, кажется, вовсе-не-бывшего любовника в стол, представляя тебя, потому что сложно не представлять, когда этот засранец рассказывает все в подробностях, не затыкаясь ни на минуту. Кстати, как так вышло, что я был вашим гребаным третьим колесом при наличии того факта, что вы считали меня, блять, мертвым?! Что творится в твоей голове? Что творится в его голове? Что с вами, мать вашу, не так, и какого черта я вообще должен об этом думать. Почему я не могу не думать. Как Ширануи умудрился всего за несколько дней так глубоко впиться в душу, почему рядом с ним так хорошо, что голова не работает, как мне смотреть тебе в глаза, как… — Ты когда-нибудь трахал его, представляя меня? — вырывается у Обито сквозь сумбурный поток мыслей почти против воли. Он не поворачивается, все еще лежит к Какаши спиной, и, кажется, даже дышать перестает. Слишком много в этой фразе. Слишком много того, что им стоило бы обсудить, потому что теперь-то Обито в курсе, и, по большей части, вопреки своим желаниям. В тишине слышно, как Какаши поворачивает к нему голову, и его взгляд отчетливо прожигает затылок в тишине. — С ним — никогда, — тихо отвечает Какаши. — Кроме последнего раза, после войны уже. Но не я один, так что на этом мы молча и закончили. Обито разворачивается осторожно, встречает его взгляд и глаз оторвать не может. Смотрит пытливо, стараясь игнорировать чувство стыда, потому что первая фраза так и кричала о том, насколько это ужасно. Насколько ты ужасен, Обито, позволив представить себе кого-то еще на месте этого невероятного человека. Даже в ваших обстоятельствах. Даже если это Какаши. Тот самый Какаши, за которым ты всегда наблюдал. Тот, который вызывал весь спектр эмоций, на какие ты только был способен. Единственный, кто когда либо тебя действительно интересовал. До появления Генмы. — А не с ним? — спрашивает Обито, перебивая собственные мысли, пока они не укатились черт знает куда, хотя и разговор идет не в лучшую сторону. Им бы заткнуться обоим, уснуть, а утром сделать вид, что не существует ничего за пределами работы и их странной дружбы. То ли недо, то ли пере. — А не с ним у меня никогда ничего и не было, — жмет плечами Какаши, отвернувшись. Да ладно, думает Обито, поднимая бровь. В темноте не видно, но он уверен почти на сотню процентов, что Какаши покраснел. — Я уверен, что накануне ты мне в лицо намекал, что перетрахал пол Конохи. — Соврал, — снова неловко жмет плечами Какаши. — Но все примерно так и считают, а слухи я никогда не развеивал, скорее наоборот. Но когда бы мне успеть, мой первый секс был в шестнадцать и это уже тогда был Ширануи. А ты? Какаши говорит это настолько ровно, что Обито далеко не сразу понимает суть вопроса, глупо моргая и все еще пытаясь переварить информацию. — Что я? Мой первый секс? Или перетрахал ли я пол Конохи? Какаши хмыкает, полноценно переворачиваясь к Обито и устраиваясь удобнее. — Трахал кого-то, представляя меня? У него глаза хитрющие, будто не краснел только что, как ребенок, от простого признания, что за тридцать с лишним лет спал всего с одним человеком. И Обито снова ощущает волны нелепого стыда. И это правда нелепо, потому что это никакой не обман Генмы, он не поступал с ним неправильно, это вообще была полностью его заслуга. И он также спокойно выспрашивал об Орочимару, если уж на то пошло. Хотя, даже там Ширануи точно не представлял того на месте Обито. Да и на месте себя — сомнительно. Он просто видел эти картинки параллельно. И ведь, твою мать, Обито тоже не замещал Генму Какаши. Вовсе нет. Это идиотское запоздалое осознание в секунду будто бьет под дых, потому что почему он, черт возьми, такой глупый, это же совершенно очевидно, потому что ну как это идиотское чувство стыда перед Какаши смогло вытеснить из головы то, что сам он и пережил только что. Никого он не замещал, это всего лишь желание прочувствовать на себе. Прочувствовать их обоих. В горле пересыхает, и Обито чувствует, как тяжелеет его дыхание под этим взглядом. Нет, Какаши, я не представлял тебя на его месте. Я представлял себя рядом, я хотел быть рядом, я хотел знать, каково это, когда вы вместе, я хотел смотреть на вас, и чтобы вы смотрели на меня. — Не совсем, — хрипит Обито, тяжело сглатывая и пытаясь унять зашедшееся сердце. — Но я представлял вас вместе. Признание дается тяжело, мысли никак не хотят облачаться в слова, и Обито совсем не уверен в том, они вообще должны быть произнесены, но, в то же время, он так хочет объяснить, он так… — Это нормально, — отвечает Какаши, не сводя с него глаз. — Я тоже не мог не думать, зная, что между вами. — Нет, — сбивчиво отвечает Обито, забывая даже моргать. Кажется, чернота глаз Какаши затягивает его, отключая последнюю попытки рационально мыслить. — Не так. Я слушал, как он трахал тебя, представлял, как ты вот так лежишь на том столе; как Генма, а не я, заставляет тебя скулить, и все, чего мне хотелось в тот момент, это быть там же, видеть все это вживую, касаться вас обоих. Я представлял, как веду руками по твоей шее, как толкаюсь в твой рот, как… Обито замолкает, переводя дыхание, потому что Глаза Какаши расширялись с каждой секундой и он выглядит действительно шокированным. Обито наконец отводит взгляд, проклиная себя за свою несдержанность, выдыхает тихо, и отворачивается спиной. — Прости за откровенность, бакаши, — хрипит он куда-то в подушку. — спокойного сна. За спиной не слышно ни единого шороха, только тяжелое дыхание, но Обито понятия не имеет — свое это или чужое. Будто время замерло, будто весь мир заледенел. Мысли мечутся, и он жмурится, как в бреду, надеясь на то, что когда они проснутся, все это сотрется из их памяти и больше никогда не вернется. Потому что на что он надеялся? Как он вообще мог… Как всё… — Я прямо перед тобой, Обито, — слышится тихий шёпот за спиной, прерывая все мысли и заставляя замереть, затаив дыхание. — Я не хотел лезть, вы выглядели такими… Я хотел просто отойти. Я бы смирился, я всю жизнь мирюсь с тем, что ты оставляешь меня одного. И я так хотел, чтобы вы оба… Обито разворачивается, не в силах сдержать порыв. Так хочется видеть лицо Какаши, когда он такой. Он звучит так отчаянно, что это выбивает из головы абсолютно всё. Обито смотрит завороженно, ничерта толком не разбирая в потемках, кроме очертаний. — Я не могу заставить тебя делать выбор, — говорит Какаши, тяжело дыша, и он так близко, что стоит Обито чуть потянуться, и они столкнутся лбами. — Я и сам не могу его сделать. Я хотел прекратить, хотел покончить со всем этим, но я не могу без него, также, как не могу выбросить из головы тебя. И если… Какаши не договаривает, потому что Обито все же толкается вперед. Промахивается губами, впивается куда-то в подбородок, ведет ими по лицу. Ладонью ведет по щекам, чувствуя, как дрожит чужое тело, как Какаши выдыхает резко. Он почти уверен, что тот боится издать хоть один звук. Находит наконец его губы, впиваясь поцелуем и напирая вперед, переворачивая на спину. — Он сказал мне тоже самое, — шепчет Обито, спускаясь ниже и покрывая поцелуями линию челюсти. Он понятия не имеет, когда чертов Какаши успел стянуть маску. Наверное, перед тем, как нависнуть над ним. — Я не хочу выбирать. Никто из нас не хочет выбирать. Я не представлял тебя без него, и теперь я не могу думать о нем без тебя, понимаешь? Обито забирается руками под безрукавку, ведет по напряжённым мышцам. Чертов Какаши и его стальной пресс. Он даже представить себе не может, что эта машина для убийств может быть таким, как описывал его Генма. Хотя, нет, представить он еще как может. — Ему так нравится твой зад, — ухмыляется Обито, заставляя приподняться и позволить стянуть с себя безрукавку, прежде чем снова впиться поцелуем, забираясь под резинку белья и сжимая в руках чужой член. — Не только он, — выдыхает Какаши, сквозь улыбку. Обито не видит ее, но слышит. Слышит этот довольный, на грани счастливого безумия, голос. Он улыбается в ответ. — Покажи мне, что еще ему нравится, Какаши. Покажи мне все.***
— Он выглядел таким разбитым, — говорит Обито, напряженно гладя Какаши по волосам. — Я не должен был уходить вот так. — Жалеешь? — спрашивает Какаши, поднимаясь и нащупывая свои вещи. — Только о том, что ничего не сказал, если ты вдруг решил, будто я скажу забыть все, что сейчас произошло. — А что произошло? — смешливо щурится Какаши, зажигая свет, за что получает в лицо первым, что попалось под руку. Чем-то оказывается его же безрукавка, так что он благодарит в ответ, все еще смущенно посмеиваясь. — Ты ведь тоже не хочешь ждать до утра? — Спрашивает он, натягивая вещи. — Не хочу, — отвечает Обито, тоже поднимаясь. — Но не знаю, как он отреагирует. Полагаю, пошлет нас к черту с порога. — Попытается выколоть мне глаз, — поддакивает Какаши. — Молча захлопнет дверь перед носом. — Не переживай, — все еще посмеивается Какаши, осторожно обнимая Обито со спины. — Я слишком хорошо его знаю, чтобы обойти всевозможные защитные реакции. — Это раздражает, — говорит Обито, млея от осторожного поцелуя в шею, в чем никогда не признается. — Но надеюсь, что со временем смогу пережить это чувство ревности из-за того, что, в отличие от меня, вы были друг у друга все эти годы. — Сможешь, — улыбается Какаши. — Мы же как-то смогли. Обито с сомнением дергает бровью, как бы говоря, что не очень-то у них получалось, судя по всему, но не говорит ни слова. Только натягивает хитай и направляется к выходу.***
Полуголый Генма открывает им дверь с самым скептичным выражением лица из возможных. У него вместо сенбона сигарета торчит в зубах, на голове черте что и очевидные следы бессонницы на лице. На часах утро, в общем-то. В башне хокаге надо быть через пару часов, иначе Шикамару уничтожит всех троих и не посмотрит, насколько они сильные шиноби. Этому одного взгляда хватит. — Идите к черту, — говорит он, и правда пытаясь захлопнуть дверь перед носом, но Какаши ловко вставляет ногу в проем, стараясь как можно очаровательнее улыбаться. Обито неловко трет затылок. — А я принес завтрак, — машет Какаши перед носом очень «весомым» аргументом. Обито глаза закатывает, но это, к его удивлению, и правда срабатывает. Генма прищуривается, подозрительно оглядывая пакет, делает еще затяжку, прежде чем достать сигарету из уголка губ и выдохнуть, кивая на еду. — И данго? — спрашивает он. — И даже пиво, — наконец подает голос Обито, демонстрируя купленный по дороге блок. — Милости прошу, — хмыкает Генма, открывая дверь шире и, не дожидаясь, уползает наверх, в спальню. А эта лестница все еще вызывает в Обито смешенные чувства. Какаши тут же по-свойски пробирается на кухню, сервируя стол, и Обито снова теряется, потому что чувствует себя лишним. Но голос Генмы сверху выдергивает его из ревнивых мыслей о том, насколько слаженной выглядит жизнь этих двоих. — Забрось пиво в холодильник, работать же еще. Оставим его на вечер. Обито отмирает, согласно промычав под нос, и пробирается в нужный угол, выхватывая взгляд Какаши. Тот улыбается так успокаивающе, на минуту оторвав взгляд от тарелок, на которые раскладывает завтрак. — Ну что, — говорит Генма, спускаясь с лестницы, переодевшись в форму и завязывая бандану на ходу, — Пришли просить благословения? Он хмыкает, садясь за стол и наблюдая за ними, будто понимает без слов вообще все, но в то же время, кажется, ничего не осознав. Вычеркнув себя из уравнения. — Пришел извиниться за то, что решил, будто смогу без тебя жить. — говорит Какаши прямо, и даже Обито замирает от такой внезапности. Генма в лице меняется моментально, ухмылка исчезает лица, будто ее там и не было. Смотрит пристально в ответ и, кажется, пытается побороть дрожь. — Генма, — пытается продолжить Какаши, но Ширануи зажмуривается резко, стопоря все его попытки. — Заткнись, — говорит он, — просто заткнись сейчас же. Он выдыхает шумно, пытаясь, очевидно, взять себя в руки, прежде чем открыть глаза и молча подвинуть свою тарелку ближе и хватаясь за приборы. Обито наблюдает за ним еще какое-то время, а после просто садится рядом. Не то чтобы он способен на что-то повлиять, пока они не разберутся между собой. Генма их откровенно динамит весь день, и они понятия не имеют, что с этим делать. Точнее, не знает Обито, а Какаши, судя по виду, спокоен, как удав. — Чувствую себя последним мудаком, — говорит Обито, потерпев очередную неудачу в попытках выжать из Генмы хоть одно слово. — Дай ему время, — бубнит Какаши, не отрываясь от каких-то очередных очень важных бумажек. — Он не настолько сумасброден, как мы. Ему нужно обдумать каждую мелочь. — Предварительно все же стоит послушать наше мнение на этот счет, разве нет? Или хотя бы понять суть. — Он понимает, — устало вздыхает Какаши, потирая глаза. — Передай ему обед и не дави. Сам заговорит, когда будет готов. Обито кивает. Обито относит Обед. Обито провожает до дома и даже молча пьет с ним пиво вечером. Обито просит остаться, но его выставляют за дверь. Обито возвращается с Какаши поздно ночью, получая закатанные глаза и оставленную открытой дверь, когда Генма молча уходит обратно в спальню. Какаши победоносно улыбается, просачиваясь внутрь. — Помешаете спать — убью, — предупреждает Генма, открывая окно и молча заваливаясь обратно в кровать, пока Какаши шустро скидывает с себя вещи и забирается под одеяло. Обито молча следует его примеру, ложась по другую сторону. Какаши будит их завтраком, хотя Обито не уверен, что хоть кто-то из них толком спал прошедшей ночью. Лично он изучил каждую дощечку на потолке и пару раз порывался вытащить кунай и прибить пару надоедливых комаров. Комаров прибивал Генма, ловко выброшенными сенбонами, после чего также спокойно закрывал глаза, делая вид, что спит. — Мне вот интересно, — прерывает их молчание Какаши, крутясь по кухне в одной майке и заглаживая назад все еще влажные после душа волосы. — Это ведь было на этом самом столе? Говорит так, будто речь о бытовых вещах, но Обито замирает, пытаясь припомнить, сколько успел рассказать ему, а Генма взгляд переводит ошарашенный, впиваясь в Какаши и умудряясь даже покраснеть. Это, кажется, шокирует даже самого Какаши, отвечающего ему молчаливым удивлением. — Не смей этого делать, Какаши, черт тебя дери, — шипит Генма, и это выглядит так испуганно, что вызывает абсолютно очевидную реакцию. Губы Какаши медленно растягиваются в победной ухмылке. Обито облизывает моментально пересохшие губы, потому что он это так, черт возьми интригует. Потому что за этим явно кроется что-то… что-то большее, чем кажется на первый взгляд. — Делать как? — тянет Какаши. — Не рассказывать ему, почему именно этот стол? — Какаши, не смей, — шипит Генма, впиваясь пальцами в столешницу, но Обито видит, как учащается его дыхание, как расширяются зрачки, пока он неотрывно смотрит в лицо Какаши, как тот довольным котярой улыбается в ответ, прикусывая губу в очевидной попытке не рассмеяться. — Не говорить о том, как ты лежал здесь пару месяцев назад, выстанывая наши имена по очереди и теряясь между реальностью со мной и фантазией об Обито? — Твою мать, — тихо скулит Генма, закрывая лицо руками и сыпля в сторону смеющегося Какаши всевозможные ругательства. — Прекрати слишком много думать, Генма. Когда речь о сексе, это совсем не в твоем стиле. — Речь не о сексе, чтоб вас! — Вскакивает Генма, бросая на них по очереди гневные взгляды. — В этом все и дело. Если для вас это очередной интересный эксперимент, то валите к черту! Он пытается уйти, выскочив из-за стола, но Обито вовремя перехватывает его, сжимая в руках и утыкаясь носом куда-то в шею, и это так долгожданно, и ему почти страшно от того, что Генма действительно может в одну секунду оборвать все, что между ними было. — Прости, — шепчет он тихо. — Прости, что ушел тогда. Прости, что донимаю. Прости за эту глупость. Но я хочу снова смотреть на то, как ты палишь кухню в попытках приготовить ужин, или куришь в окно, или еще миллион вещей, которые мы не успели ощутить. Генма молчит, ничего не говорит, только дышит тяжело, и Обито чувствует, как Какаши прижимается к нему с другой стороны. — Ты же говорил, что хочешь хотя бы попробовать, — продолжает Обито, оставляя осторожные поцелуи. — Так давай попробуем. Обито чувствует руки Какаши, скользящие по его бедрам, чувствует, как Генма откидывает голову на его плечо, шумно выдыхая. — Это безумство, — тихо говорит он, почти всхлипывая, и Обито сильнее сжимает его, пытаясь то ли сдержать, то ли выложить в этом жесте собственное отчаяние. Он и сам знает, что они безумцы. Но вся его жизнь — сплошное безумие, и то, что закрутилось сейчас — далеко не самое большое из всего списка. Но за последние несколько дней он, кажется, смирился с любым сумасшествием, на которое способна эта вселенная. Даже с этой чертовой лестницей. Ситуация не сильно меняется даже после того, как Генма успокаивается и, пусть все еще настороженно, но соглашается. У него вид потерянный, и между ними все еще по большей части царит молчание — не то чтобы напряженное, но задумчивое. Какаши внимательнее и тише обычного, и Обито не особо понимает, куда себя деть. Обменивается короткими фразами по работе, пока они на смене, сидит молча рядом, пока Генма курит, и иногда молча забирает у того из рук сигарету, сделать пару затяжек. Наблюдает за тем, как Какаши время от времени задерживает руку на чужой талии, когда им в очередной раз не развернуться в узких проходах нелепого дома Генмы, и молча следит за тем, что именно для них готовит Хатаке. Ширануи к плите явно подпускать нельзя, так что самое время перенимать кулинарный опыт. — Я так не могу, — В один из уже привычных завтраков-на-троих бросает приборы обратно в тарелку Генма и откидывается на спинку стула, складывая руки на груди. Прошло дня три его молчаливого мыслительного процесса, и Какаши улыбается, следя за его надутым видом, будто именно так все и должно было случиться рано или поздно. — Ты чертов Хокаге, если забыл, и рано или поздно поползёт куча самых уродливых слухов и это уничтожит вообще всё — и тебя, и его сомнительную сохранность свободы, и нас в первую очередь. Какаши только лениво жмёт плечами, не отрываясь от завтрака. — Плевать, — говорит он. — не хочешь слухов, сделаем из этого новость. Посудачат недельку, да успокоятся. Кому какое дело, кто с кем в койке. Сам ведь знаешь, после войны это последнее, что будет волновать хоть кого-то. — Они не четвертовали его за меня, — неловко улыбается Обито, — вряд ли его личная жизнь важнее этого факта. При всем уважении к этой самой личной жизни, разумеется. Какаши тихо смеется. Генма дуется еще сильнее. — Я не перееду к вам, — говорит он с упрямым видом. Обито вздыхает, двигая от себя пустую тарелку. — Твой дом, безусловно, сводит меня с ума, но здесь… Мило. — Мило? — дергает бровью Генма. — Мило, — подтверждает Какаши. — Но я бы заставил Тензо отстроить нам еще пару этажей вверх. Вторая ванна не помешает. — Вы психи, — фыркает Генма. На его лице наконец проскальзывает тень сдерживаемой улыбки, когда он поднимается с места, собирая посуду со стола. — Пара этажей это еще пара лестниц, — обреченно бормочет Обито, поднимаясь и помогая собрать остатки. Генма уже намыливает тарелки, когда он подходит к раковине и решает, что это удачный момент. Руки заняты, деться некуда, так что он обвивает его со спины, осторожно, утыкаясь подбородком в угол шеи, протягивает руки дальше, забирая посуду из рук. Волосы у Ширануи распущены, щекочат нос, так что Обито улыбается, фыркая и пытаясь их сдуть, пока смывает пену под струей воды. Генма так и стоит, зажатый между ним и раковиной. — Боишься, что не сможешь смотреть на нас двоих? — Тихо хрипит Обито, еле слышно. Генма думает, хмурится, смотрит в никуда своим потяжелевшим взглядом, и это само по себе выглядит как твёрдо произнесённое «возможно». Обито не требует ответа. Выключает воду, отстраняется осторожно. Думает пару секунд, прежде чем шепнуть на ухо короткое «так проверь». И Генма сдается. Генма проверяет. Генма смотрит неотрывно на то, как Обито тянет Какаши на себя, утягивая в долгий, осторожный поцелуй. Как тянет наверх по чертовой лестнице, как раскладывает под собой. Смотрит хмуро, сосредоточенно и не дыша. Смотрит, как Какаши извивается, как его глаза наполняются влагой. Они умоляющие, и они смотрят прямо на него. Обито тоже смотрит, и не может оторвать взгляда от того, как руки Какаши тянутся к чужому бедру, как Генма не может сопротивляться этому и дальше, так что в одну секунду скидывает с себя майку и оказывается сверху, на груди Какаши, развязывая шнуровку штанов и жадно впиваясь свободной рукой в чужое горло. Обито вбивается грубее, тянет руку вперед, скользит ею по чужим позвонкам. Из Генмы наконец вырывается знакомый стон наслаждения.***
— Кури в окно, умоляю, — ворчит Обито, лениво пихая Ширануи пяткой, на что тот только хмыкает, бросая в ответ наглый взгляд и затягивается глубже, подползая впритык плавно, почти по-кошачьи, маленький грациозный ублюдок, и выдыхает ему в лицо. Смеется, гаденыш. Хохочет так, что почти валится с кровати, когда Обито задушено кашляет. Какаши смеется с ним в унисон, лениво потягиваясь и поднимаясь с постели. Протягивает Генме руку, утягивая в душ. Обито наблюдает за ними с довольной, приятно усталой улыбкой. Его жизнь — абсолютный сюр, от начал и до конца, и в этом сюре Ширануи кричит, что ему стоит поторопиться и присоединиться к ним, если он не хочет торчать всю смену с засохшей на животе спермой, а Шикамару минут через двадцать убьет их за опоздание.
