resentment and reconciliation

      Пуля просвистела совсем рядом, обжигая своим холодным дыханием щеку Акутагавы и оставляя за собой красную полосу. Он немедленно присел, выпустил тонкие и острые, словно лезвия ножей, руки своей способности, поражая противника, что прятался за жестяной бочкой. Достаточно было узнать, где скрывается один, и найти остальных не составляло никаких проблем. Ещё несколько выпущенных пуль так и не достигли цели, врезавшись в тот же отросток. Без слов и предупреждений Акутагава пронзил людей Расёмоном, не собираясь даже выяснять причину, почему на него напали в этот раз. Подобные засады случались часто. Акутагава даже перестал брать заложников и выпытывать имена заказчиков. Мертвые обычно были более сговорчивыми. Уже после, когда тела падали, Акутагава подходил к ним и нагибался к карманам. Хоть у одного с собой была визитная карточка или документы. Их он отдавал наверх, чтобы уже босс разбирался, кто это и на кого работали. Какие-то мелкие пешки, которым не угодила Портовая мафия, какие-то старые счёты, какие-то самоуверенные самоубийцы. Иронично. Одаренных среди них не было никогда.       Будучи неопытным, Акутагава прятал своё лицо и менял маршруты, но повзрослев, он стал ходить во всю высоту своего роста и по одному и тому же пути. Прятаться поднадоело, и противники всегда не старались достаточно, чтобы быть серьезными. Наверное, кому-то нравилось убивать людей его руками.       Через два квартала уже виднелись башни Портовой Мафии. Там-то и происходили главные мероприятия, в которых был задействован Акутагава. Под мероприятиями понимались не бизнес-обеды и не скучная работа в офисе, а в первую очередь распределение обязанностей на день грядущий. Всё могло выглядеть безобидно: сопровождение поставок, например, в порт и из порта, присутствие на важном совещании по вопросам распределения ресурсов, заключения новых контрактов по перевозкам, обновлению сделок. Но в подобных простых заданиях Акутагава почти никогда не был задействован. Его работой были устранение неугодных людей и нарушивших договоры бывших партнеров (некоторые начинали пытаться увернуться, просить время и поверить им на слово, Акутагава кривился, потому что его присутствие — это последний рубеж на пути в Ад, пора уже было запомнить всем), сопровождение особо ценного груза, тренировки с новоиспеченными одаренными и, конечно, пытки. Последним Акутагава занимался неохотно, вынужденно. Ему никогда не нравилось смотреть на то, как истекают кровью и как молят о пощаде. Приятнее было просто вырвать человеку сердце или пробить голову. Всем проще. Однако Мори считал иначе, поэтому именно сегодня назначил Акутагаву «поговорить» с одним из пленных.       — Уважаемый пытался за наш счет обеспечить чье-то предприятие. Выясни, кому он передавал данные и товар, а также как мы могли на протяжении месяца ничего не подозревать об этом.       Акутагава кивнул:       — Устранить его?       — Разумеется. Но только не забудь записать для назидания на камеру его последние слова. Не хочу, чтобы у кого-то остались иллюзии насчет того, что Портовую Мафию можно обманывать.       Босс вернулся к своим бумагам, а Акутагава зашагал к двери. По длинному коридору до лифта он шел один, а затем спустился на самый нижний этаж, где его встретили шестерки.       Глубоко под землей не было слышно криков. Тут располагались ряды камер, в которых отсиживали свои последние дни заключенные. Акутагава потребовал провести его к нужному блоку, и через несколько часов на столе Мори лежали показания работника, записанные острым почерком Акутагавы. Камера тоже была подготовлена.       — И как это расшифровывать предлагаешь? — вздохнул Мори. — Ладно, спасибо, что без крови в этот раз… А то неприятно читать, знаешь.       — На меня напали, — напомнил Акутагава.       — Заставлю переделывать, если снова принесешь в таком виде.       — Я купил папку, — тихо прошипел Акутагава, закипая.       — Ну и отлично! Свободен! Вызову, когда понадобишься.       Перед Акутагавой в который раз был пустой длинный коридор с дверцами лифта в самом конце. Ходить по нему каждый раз уже осточертело.

* * *

      Место, где жил Акутагава, он никогда не называл домом, хоть оно и было ближе всех иных его жилищ похоже на него. Голые стены и убогая обстановка не располагали к сидению в четырех стенах, поэтому пса Портовой Мафии редко можно было застать дома.       Зато Гин нравилось. Район, где они жили, был приятным и тихим. Дом хорошо охранялся, потому что полностью принадлежал мафии. За квартиры платить было не нужно, все расходы вычитались из зарплаты. Одним словом, удобнее угла для сна Акутагава во всей Йокогаме представить себе не мог.       Ключей Акутагава с собой не носил. Все они хранились на вахте и подлежали строгому контролю. В отличие от Гин он не хотел, чтобы те неожиданно где-то выпали и привели врагов прямо на его порог. Сестра же прицепила черную птицу с тремя нелепыми перьями к ключам, обозвала это брелком и бережно хранила в поясной сумке.       Пятый этаж, пятьдесят девятая квартира. Прямо по коридору до самого конца, а потом налево. Перед дверью грязно-серый коврик. Единственный на все десять квартир. Акутагава стучится, заранее зная, что сестра дома. Выходя из лифта, он уже почувствовал аромат свежей выпечки. Два и два он умел складывать: на их площадке не жил больше никто (он позаботился о том, чтобы Гин никто не смел побеспокоить — выкупил весь этаж), а потому это могла быть только она.       За металлическую ручку дважды дергают, затем проворачивают замок. За дверью стоит Гин и стягивает кухонные варежки, чтобы отбросить их в сторону, на деревянную тумбочку, и протянуть руки к брату.       — Гин, — произносит Рюноске, вдыхая родной запах её волос. Они пахнут шоколадом. Но не настоящим, а химическим ароматизатором шампуня. Но это всё равно её запах, а потому Акутагаве нравится.       — Рю, ты сегодня припозднился! — укоряет его Гин, отпуская его шею и снова берясь за кухонные принадлежности. — Раздевайся, ужин почти готов.       Акутагаве неловко наблюдать за ней такой. На ней нет маски и нет черного плаща. Серая безразмерная кофта, которую Гин носит на работе и которая оставляет только догадываться, какого пола хозяйка, закинута в мешок с бельем. Молодая девушка стоит посреди кухни в домашних пятнистых штанах и топике и орудует лопаткой не столь искусно, как многочисленными ножами и пистолетами. Вообще-то у неё пока не получается готовить что-то сложнее блинчиков и риса, однако она старается для него почти каждый день, если не занята на миссии. И такая Гин кажется Акутагаве достойной большего, чем быть одной из шестерок Портовой Мафии. Он не дурак, и прекрасно понимает, что Хироцу — это, скорее, чудо, а не перспектива. Большая часть людей умирают, не прослужив в организации и пяти лет. Если ты не эспер — то твоя задача ловить пули за таких, как Акутагава. Он и сам не раз позволял пешкам прикрыть его спину и не оборачивался, когда слышал предсмертные хрипы уже бывших подчиненных. Он даже не знал их имен, настолько часто они менялись. И Гин была для кого-то таким же расходным материалом, пусть и немного более талантливым.       Акутагава думал о том, как бы сложилась их судьба, если бы Дазай не привел их в Портовую Мафию. И если для себя он не видел иного пути, кроме криминала, то для Гин, которая тогда ещё не запятнала себя убийствами, все дороги были открыты. Акутагава жалел, что был слишком мал и не смог уберечь её от такой участи. Разумеется, она заслуживала большего. С её улыбкой и блинчиками с медом…       — Готово!       Акутагава отрывается от созерцания напольного покрытия и поднимает взгляд на тарелку с розовыми цветами. Там лежит горстка риса, немного овощей и морепродукты. На другой тарелке явно что-то из магазина, потому что больше похоже на суп, а такое Гин готовить не умеет. Ещё одна тарелочка занята теми самыми блинчиками, политыми душистым медом. На плите греется чайник. Значит, блинчики на десерт. Акутагава смотрит на сестру, умостившуюся на другой стороне стола, и хмурится. Перед ней тарелка почти пустая — странного вида овощи, рис и вчерашняя рыба.       Эспер пододвигается ближе и задевает ботинком стол. Вазочка с сухими цветами дергается, будто в неё выстрелили, и стучит, пытаясь удержать равновесие.       — Ты опять не снял обувь, — констатирует Гин и печально улыбается. — Устал?       Акутагава встает и стаскивает тяжелые ботинки, ставит их рядом с какими-то бежевыми туфлями на каблуке. Смотрится быстро в зеркало, замечает на себе плащ и вылезает и из него тоже. Затем лохматит волосы, расстегивает верхнюю пуговицу рубашки, пытается расслабиться, встряхивается, словно мокрый пес. Парень в зеркале теперь выглядит убого и потрепано: темные круги под глазами, поседевшие раньше времени волосы, впалые щеки от постоянного стресса и изматывающих тренировок. Если свести отсутствующие брови к переносице, Акутагава становится похож на мима, которому забыли нарисовать грустную улыбку. Всё ещё жалкий и хилый, однако сейчас быть таким уже непростительно, ему все-таки двадцать лет стукнуло, пора превратиться из гадкого утенка в лебедя. Гин как-то пошутила, что он может ходить хоть в кимоно Кёки Изуми, всё равно лучше не станет. Все потому, что чёрно-кровавая слава скачет впереди него. Его броней и фишкой образа давно уже стал Дазаевский плащ, — символ раболепного преклонения перед наставником, — от которого он ни при каких обстоятельствах не избавится. И даже, казалось бы, оригинальная штука с кучей ткани на горле, с которой он походит на аристократа, вкупе с болезненной бледностью не делают его более взрослым и утонченным, каким он хотел бы казаться.       — Рюноске! — доносится с кухни недовольный окрик. — Хватит красоваться, иди есть!       — Иду, — отзывается Акутагава, поворачивается и резко замирает. Он только сейчас осознает, что бежевые туфли, рядом с которыми он поставил свою черную от налипшей грязи обувь, никак не могут принадлежать Гин. Они не для миссий, разве что её не собираются внедрить на какое-нибудь светское мероприятие, но ведь она не подходит для этого — Гин убийца, но никак не леди. Другое объяснение ему нравится ещё меньше — в квартире есть какая-то девушка, о которой он не имеет никакого понятия.       Мгновенно юноша напрягается. По пальцам струятся красные электронные нити, проникают под кожу, а затем проявляются на одежде. Ему надо быть начеку, если Гин грозит опасность.       Он возвращается на кухню, садится за стол и пристально смотрит на сестру. Та уплетает рис, не собираясь смотреть в его сторону. Акутагаве приходится позвать её по имени и спросить:       — Чьи туфли стоят в прихожей?       Гин слишком резко вдыхает, поэтому рисинки попадают не в то горло, и она закашливается. Акутагава ждёт, пока она приведет дыхание в порядок.       — Это… мои туфли, — говорит тихо Гин, утирая рот шершавой бумажной салфеткой.       Акутагава тут же ощетинивается и скалится.       — Тебя послали на миссию? Почему ты ничего не сказала мне? Мне надо знать, где ты будешь работать и с кем. Ты же знаешь, что я всегда должен знать, где ты и что с тобой. Девушка быстро машет ладонями, пытаясь остановить бесконечный поток вопросов от Акутагавы. Но тот не затыкается, пока не выскажет их все. Наконец она перебивает:       — Нет, нет, послушай! Нет, я сама их купила. Меня никуда не посылают.       Акутагава замолкает так же быстро, как гаснет огонек, лишенный воздуха.       — Объяснись, — требует он.       Еда перед ним стоит не тронутая, и Гин становится обидно. Если они сейчас поругаются, то он так и не поест. Просто сбежит и закроется в своей комнатушке. До него будет не докричаться и не достучаться.       — Обсудим после ужина. Приступай, — твердо произносит она и берется за палочки, будто ставит точку, но Акутагава, естественно, не сдается. Иногда Гин кажется, что она очередной человек, которому её брату надо что-то доказать, и это раздражает, потому что девушка не хочет видеть его таким. Она и так уважает, и так боится, и так любит, без всяких его преодолений и побед.       — Сейчас, — требует Акутагава упрямо.       Гин злится и у неё с языка срывается:       — Туфли я купила. Потому что в эту субботу я иду на свидание. А ещё у меня в шкафу висит синее платье, если ты вдруг решишь сунуть свой нос и туда, и его я надену как раз с этой обувью. И это не потому, что я хочу тебя позлить, а потому, что никто не носит ботинки с вечерним платьем в ресторан!       — О чем ты вообще? — неверующе говорит Акутагава, и голос без его воли повышается. — Какое свидание? Ты в своем уме? Почему ты вообще согласилась?! Ты меня спросила?       — Да, в своем! — глаза Гин блестят не хуже глаз братца. — Потому что меня позвали и потому что я этого хочу. И тебя, если хочешь знать моё мнение, это совершенно не касается!       Она подцепляет овощи и отправляет их в рот. Лицо Акутагавы искажено от злобы, но Гин старается сохранять спокойствие. Ей уже не пятнадцать лет, она самостоятельная девушка и вольна проводить свое свободное время, как ей вздумается.       — Твое одобрение мне не требуется, — добивает она.       Но Акутагава не желает даже обсуждать это. Гин обязана его слушаться во всем, она должна прислушиваться к нему и понимать, что они не обычные горожане, у которых есть возможность гулять, с кем вздумается.       — Ты отдаешь себе отчет в том, что он может быть последним человеком, которого ты увидишь в своей жизни? — произносит он сквозь зубы. — Это может быть ловушка, в которую ты летишь со скоростью мотылька, желающего опалить крылья об огонь лампы.       Стул отставляют в сторону, Акутагава встает, пышущий гневом, и подходит к Гин. Она смотрит перед собой, напряженно сжимая бамбуковые палочки.       — Ты подвергаешь опасности не только свою, но и мою жизнь. Как его зовут?       — Не скажу.       Акутагава никогда не спрашивает дважды и не просит.       Ловкие руки Расёмона рассекают пространство и останавливаются в миллиметрах от лица любимой сестры.       — Мысль о том, что мне придется раскроить твоё красивое лицо не приносит мне никакого удовольствия, — отрезает он, будто скальпелем. — Но, клянусь, я сделаю это, если это продлит твое существование и избавит от ошибок, которые ты можешь натворить в будущем.       Вязкая слюна скапливается во рту у юной убийцы, но она молчит.       — Если ты не скажешь, то я всё равно узнаю и убью его, — обещает Рюноске. — Но это будет медленно, и ты будешь точно знать, когда он испустит последний вздох. Я позабочусь, чтобы ты услышала…       Расемон проводит лентой по щеке неприятно покалывая и раздражая кожу. Гин никогда не испытывала на себе способность своего брата и то, что он делает сейчас, пугает её. Ей впервые становится страшно от того, каким стал Рюноске. Он говорил с ней сейчас так, как говорил бы с любым из бесчисленного множества плененных убийц и предателей в подземельях Портовой Мафии. С ней сейчас в одной комнате был сам дьявол.       Одна слезинка выкатилась из широко открытых глаз, прочертила дорожку и упала с подбородка на стол.       — Иоши Сиодзава… из бухгалтерского отдела.       — Умница.       Расемон втянулся обратно в рубашку Акутагавы, и тот выпрямился.       — Больше ты его не увидишь. Туфли выкини, а платье продай. Тебе оно ни к чему.       Гин сглотнула, а затем крикнула брату прямо в лицо:       — Придурок!       Акутагава на своем веку слышал и более изощренные ругательства. Он поджал губы и, совершенно забыв об ужине, пошел в свою серую голую комнату.       — Как ты можешь, Рюноске!       Не видя никакой реакции, Гин вскочила и заорала:       — Сам ноль, в личной жизни у тебя ничего не получается, вот и срываешься на других!       Акутагава оборачивается, оголяя белые зубы:       — Ты ничего не знаешь об этом. Это раз! Так будет лучше для тебя. Это два! Мне лучше знать! Это три! Так что перестань орать и просто делай, как я говорю!       — Отвали от меня! — кричит Гин, хватает первую попавшуюся куртку и вылетает из квартиры прочь. Акутагава спохватывается и бежит за ней.       — Гин!       Он успевает только выскочить на площадку и услышать, как хлопает дверь на лестницу.       Акутагава сидит без сна на кухне до пяти часов утра. На столе перед ним старенький телефон-раскладушка, который ему подарила младшая Акутагава еще два года назад на день рождения. Парень почти забыл о его существовании, но точно знал, что Гин активно использует свой телефон. В одной из немногочисленных полок он откопал древний "Сони", зарядил его и нашел контакты сестры, которые она сама сюда вбила. Всю ночь Акутагава слушал гудки, пытаясь связаться с ней.       К шести часам утра она так и не вернулась домой.