Воля и разум

Этому рано или поздно суждено было случится. Два вожака в Доме никогда не смогли бы ужиться под одной крышей. Выпуск старших тому был подтверждением. Они повзрослели. Они не были уже глупыми мальчишками, заедающими свои внутренние ненависть и неприязнь к друг другу. Волку все сложнее было находится в Четвертой. Тяжело было принять, что все это ушло в руки его врага — Слепого… Каждую ночь спина болела все сильнее, а кошмары становились все реалистичнее. Он вспоминал историю в клетке, лицо Македонского и собственные слова. Никто бы не подумал, что все обернется таким углом. Чудотворец шарахался от каждого его движения, подносил чашку кофе с трясущимися руками и больше не говорил ни слова. Атмосфера комнаты вроде оставалась все той же: Табаки горланил свои незаурядные песни, Сфинкс нравоучительствовал, Лэри ругался на последние новости. Однако настроение Слепого сменилось. Сложно было этого не заметить. «Он знает» От одной только мысли в горле застревал ком, а в ушах звучал зловещий шепет-шелест. По спине бежали мурашки, когда слепые глаза пробегались по комнате, и на миг взгляд останавливался на Волке. Хотелось отвернуться или просто выйти, чтобы не наблюдать за этим. Руки крепче сжимали гриф гитары, звенели струны. Парня пожирали ненависть и страх. Страх? Разве Волк боялся вожака? Парень боялся признаться в этом самому себе. Это был страх разочароваться в себе же. Что он был недостаточно хорош для состаников и всех остальных в Доме, что Слепого выбрали, потому что доверили ему свои жизни и видели в нем лидера.

***

В комнате никого не было, это был обеденный час, когда вся Четвертая сидела в столовой, но Волку почему-то не здоровилось. Мальчишка лежит в кровати с мокрой тряпкой на лбу, которую откуда-то откопал Шакал, смоченной в непонятной пахнущей жидкости. Тело неприятно ломит от простуды, а руки не слушаются, будто были вовсе не его. С состайником оставили чудотворца, который подносил травяной чай с медом и снова смачивал компресс. Прошло уже достаточно времени после разговора в клетке. И вот они снова остались вдвоем. Волк приподнимается на подушку и откашливается. Из-за угла ванной высовывается конопатая мордочка Македонского, но он не спешит подходить, пару минут мнется возле дверей и смиренно, почти на цыпочках приближается к больному. Он не смотрит ему в глаза, не разговаривает с ним и держится как можно дальше. Волк смотрит на него, замечает трясущиеся обкусанные руки, которые ищут несуществующие карманы в свитере, глаза завешанные чёлкой ломких волос. Он чувствует страх. Его боялись. Неожиданно худая фигурка двигается в сторону чашки, и она снова наполнилась душистым кипятком. Македонский тянется за тряпкой на лбу больного, как неожиданно его руку хватают. Хватка была крепкой, от которой было невозможно избавиться, и казалось, что вот-вот хрустнут косточки в запястье. Движение назад, инстинктивное, но безуспешное. Из-под чёлки показалась пара напуганных глаз, в которых отражалась клетка. В голову Мака резко хлынули страх и воспоминания из могильника, которые уже успели немного отступить назад, как ночной кошмар, который ты забываешь к середине дня. Несмотря на безнадёжность попыток он всё ещё пытался вырваться, а в голове панически звучало лишь «Нет, нет, нет, только не снова». Македонский убедил себя в том, что было в клетке, там и осталось. Ведь в ней не редки помешательства, не так ли? Но сейчас все эти чувства, страх, отчаяние, боль, вернулись с новой силой. Если бы он мог — он бы закричал, но ужас окутал его с головы до ног глубокой пеленой. Он как будто заткнул его горло. Всё что он мог — дёргаться пытаясь вырваться и молить о том, что бы его кошмар не вернулся снова. — Ты всё ещё боишься меня? Македонский? Жёлтые глаза смотрели исподлобья. Хриплый голос отдавался каждым словом в ушах. Волк потянул руку на себя, чтобы ангел был ещё ближе. Ему нужно было удостоверится, что чудотворец слышит его громко и отчётливо. — Моя просьба не была такой уж и сложной. Я не понимаю, чего ты забиваешься в углы и ходишь как тень. Ты же знаешь, что я тебя больше не трону. Я лишь ещё раз попрошу тебя об одолжении. Убери Слепого из дома. Тебе же это ничего не стоит. Мы же друзья, помнишь? — Волк приподнимается к самому уху состайника. — А иначе всё закончится как у старших. Два вожака не уживутся в четырёх стенах. Македонский всеми силами пытался отдалиться. Как будто злой хищник схватил его, и всё что мог сделать парень, пытаться отодвинуться, выбраться. Друзья? Он бы ещё сказал семья, хотя на семью Македонского это и вправду было похоже больше всего, разве что руки не разъедало от лимонного сока. Убрать Слепого, от Волка это звучало так легко. Но чудотворец знал, что для всего Дома — это было бы крахом. Хотя в данный момент он не думал об этом. В его спутанных мыслях не оставалось ничего кроме слова «Нет» и каких-то обрывков молитв, которые проигрывались словно сломанная пластинка. Когда Волк отпускает его тонкую руку, Македонский падает, резко потеряв опору, которая держала его. Отползая назад, он упирается в холодную стену, тихо шепча: — Не могу, не могу я так… — тихий голос в перемешку со всхлипами. Всё что он мог сделать — это плакать и трястись от страха, но никак не «Просто убрать слепого из Дома». Руки накрыли голову, в заплаканные глаза упёрлись в колени. Истерика Македонского только раздражала Волка. Голова нещадно болела от температуры, а по телу разливалось неприятное тепло. — Ты же ему рассказал обо всём не так ли? Я же не слепой, чтобы не заметить, как он смотрит на меня. Мерзко и презренно. Ненавижу его за это. Он всегда таким был, — Волк уже переходит на крик. — Если ты обрёл в этом доме семью и уют, то я её потерял. Он всё у меня забрал. И не остановится на достигнутом. Тебе ли меня не понять?! Волк встает с постели и начинает расхаживать по комнате на подкашивающихся ногах. Внутри всё сжимается от горечи и обиды. Слепой был его самым больным местом. Парень неожиданно подходит к Македонскому и присаживается на корточки. Его тонкие цепкие руки хватают Чудотворца за подбородок, уже мокрый от слез. — Посмотри на меня. Если этого не сделаешь ты, то увидимся мы все в спортзале. Я убью его. Собственными руками. А ты будешь знать об этом и молчать, как всегда делаешь. Спрячешься за чёлкой, большими свитерами и своей услужливостью. И будешь винить себя в случившемся. Македонский как будто слился со стеной, замер, затих. Он опускает остекленевший взгляд и уже не предпринимает попыток вырваться. Перед ним проносились видения. Круг, спорт зал, две фигуры в середине в полумраке. Свист ножа, кровь на полу, тело Волка лежащее в алой, вязкой луже. — Нет… — одними губами прошептал он. — Он убьёт. Наверное этих слов Волк боялся больше всего. Слов о том, что он проиграет даже не вступив в схватку. Что даже в открытую на поле боя он окажется слабым и беспомощным. Мысли роятся в голове, спутываются между собой и вытягиваются в отвратительные картины. Парень вдруг фантомно чувствует на своей разгоряченной коже холодное лезвие ножа, как бьётся его последняя жилка перед самым концом. Липкий страх начинает душить и не позволяет сделать глубокого вдоха. Волк боялся проиграть в очередной раз. Он отшатывается от Македонского и снова садится на своё место. Старая кровать скрипит под тяжестью собственного тела, а в голове лишь слова Чудотворца. Он поднимает взгляд дикий и хищный, рука дёргается и смахивает остывшую кружку чая на пол. Македонский пугается и сжимается в комок. Резко наступила минутная тишина. Но каждый из них продолжал думать о последних словах. За стенкой уже слышится стук колёс Мустанга, говор состайников и звуки ожившего коридора. Когда дверь открывается Македонский уже вытирал лужу на полу. Откуда он так быстро доставал швабру — как всегда было загадкой. Первым въезжает Шакал, а следом уже вваливаются все остальные. — Как ты не понимаешь, дорогуша — С огромным возмущением треплется он — Если все растения живут, грибы ещё более живые чем они. Они по своей сути гораздо ближе к человеку, нежели к своим фотосинтезируюшим братьям. По этому естественно что они могли бы… — Шакал порывается, заметив сидящего на кровати Волка. — Великие боги! Неужели тебе лучше! А я говорил, говорил, что настой из полыни, поганок и чиллийских перчиков поставят на ноги даже мёртвого. Последние слова как ножом ударили обоих парней, но Шакал, как будто, даже не заметил этого. В мгновение он оказался у Волка, хватая его за руки и разводя их в стороны. Он прислонил ухо к его груди, прислушиваясь с внимательностью сторожевого пса. — Хммм, даже будто температура спала, ты как будто похолодел, дружище. — Он опустил его руки, переключаясь на свои амулеты от болячек, которыми увесил его шею по утру. Держа на ладони то один, то другой, взвешивал их, осматривал, проверял. Ходили легенды что это бесчисленное количество амулетов Шакал, в своё время сделал опираясь на огромный медицинский словарь болезней, который он «Одолжил в магильнике на неограниченный срок». — Ангина. Сто процентная Ангина. Сфинкс со вздохом опустился рядом с Волком на диван. — Шакал, оставь его в покое. Своей экспрессивностью ты только быстрее сведёшь его в могилу. — Он перевёл взгляд на Волка — Ты как? Выглядишь ещё херовее… — Как ты можешь так говорить, Сфинкс! — Возмутился Табаки, вскидывая руки, но всё же отстраняясь от больного — Я ведь со всей душой, пытаюсь вытащить больного состайника из пучин болезни! А ты…! Македонский уже исчез в недрах комнаты. Склонившись над тазиком с холодной водой он натирал посуду. Моющее средство обжигало свежие раны на руках. Он смотрел на Волка своими карими, не мигающими глазами. Вернее было бы сказать сквозь него, ведь видел он лишь одно: «Я убью его…» «Нет… Он убьёт». Эти два предложения как будто колокол бились о стенки его черепной коробки. Что делать? Рассказать Слепому? Нет, он не мог этого сделать. Рассказать Сфинксу? Тоже нет. Тем более это не решило бы проблему ни в том ни в другом случае. Слепой бы не стал ничего делать с этим, а Сфинкс. Он бы лишь напомнил ему, что Македонский обещал сделать, а точнее не делать. По факту все происходящее сейчас было его виной, результатом его безусловной любви к своей стае, к своей семье… Если бы не эта его слабость к маленьким чудесам, всё было бы по прежнему, мирно и спокойно. Македонский ощущал себя, будто вытащил чеку из гранаты и застыл в руках с ней, без возможности выкинуть взрывной механизм куда по дальше. И через пару секунд, дней или месяцев она уничтожит его. Из глаз вновь тихонько начали лица слёзы. Что он мог сделать сейчас? Уже ничего. Только смотреть на то, как стрелки неизбежного быстро бегут к своей отметке «Пуск». Появление стаи немного успокоило в Волке искрящиеся внутри чувства, однако от того, что Табаки горлопанил и пел на всю комнату, голова стала расходится окончательно по швам. Волк уже и сам не знал, то ли от простуды, то ли от пожирающих его мыслей. Всё после этого разговора было каким-то шаблонным, ненастоящим. Парню не верилось, что все так беззаботны и радостны, когда один из состайников вот-вот должен был произнести самые ужасные слова. Хотя может все и понимали к чему это вело, но не подавали вида. На вопрос Сфинкса Волк просто отмахнулся и сказал, что всё дело в температуре. Комната вновь наполнилась шумом, игрой Горбача на флейте, судачеством о последних новостях. По бокалам лился чай. А граммофон прокручивал мелодичные песни. У стаи всё было хорошо. Всё веселье Четвёртой на миг прервала открывающаяся дверь и появление Слепого, чему Табаки несомненно обрадовался и решил почтить вожака свежепридуманной песней. Тем временем атмосфера в комнате будто медленно начинает накалятся. А всё из-за Шакала, который будто нарочно раскручивал и так слабые нервы Волка, своим воспеванием Слепого. — Великий Вожак точно должен понять всю гениальность данной поэмы! Вот она о тех, кто пытался сохранить мир в мире, где он невозможен! — Мне кажется Слепой понял только то, что ты в очередной раз выдал тонну несвязанного текста… — буркнул в его сторону Лорд, которого по всей видимости уже изрядно достал болтовая Табаки. — Что ты, Лорд! Слепой всегда выслушает и поймёт всё, даже то в чём он совсем не разбирается, на то он и вожак Дома! Тот кто знает всё, даже если этого не знает! Только такой человек и может быть чуть ниже крыш и ласточек, за что мы его все любим и ценим! У Македонского начинает дёргаться глаз. То, что сейчас происходило, было совсем, совсем не хорошо. Нужно было срочно отвлечь на что то Шакала, переключить его внимание. Он перевёл взгляд на Волка. Он не любил его, он боялся его… Но и смотреть на то, как он гибнет он не хотел. Пусть Волк и был причиной его слёз, ночных кошмаров и страхов, но всё же он был его стаей. Стаей которую он любил и готов был защищать от боли и кошмаров. Трясущимися руками Македонский быстро наливает чай в кружку, собираясь поднести её Табаки, что бы он перестал разглагольствовать о прекрасном вожачестве Слепого. Руки плохо его слушаются, он торопится, чувствуя неизбежное. Вокруг Волка будто сгущается свет, становясь темнее, а воздух в комнате становится тяжелее. Или Маку это только казалось? — Сразу видно, без году неделя в доме! — не унимался Шакал, — Вожак — он на то и Вожак! Ты не смотри на то, что он молчит. На самом деле он в глубоком восхищении, потому что душой, пусть и не разумом, понимает всё то, что я сейчас продекларировал. Волк понимает, что Табаки никогда не замолкает, и старается всеми силами не слушать его совсем: напевает в голове старые песни, считает предметы в комнате, рассматривает состайников, — он делал всё возможное, чтобы не концентрироваться на его словах. Челюсть сжимается до скрипа зубов и до боли в скулах, рука впивается в плед, будто его отнимали силой. Глаза кажутся уже жёлтыми не от падающих лучей солнца, а от яда, океан которого бушевал в них. Сохранить самообладание просто не получалось, и как назло эхом в голове отдавались слова Македонского «он убьёт тебя…». Кто-то говорил Волку на ухо, к нему обращались и что-то спрашивали, возможно это был Сфинкс или Горбач, но голоса уже не отделялись друг от друга. Всё сливалось в оглушающий серый шум, который с каждым словом Шакала сматывался в огромный клубок. Табаки ещё не успел закончить своей хвалебной баллады, как вдруг Волк вскакивает. Его уже не волновала ни простуда, ни болящая голова. Капля холодного пота скатывается по его лицу, а седая чёлка прилипает ко лбу. Это всё напоминало оружие, которое в любой момент могло сработать. Предохранитель был снят. — Табаки, хватит! — Волк крикнул это с такой силой и ненавистью, что в Четвёртой на миг повисло гробовое молчание. Упала из рук кружка Македонского. Выстрел. — Я ненавижу тебя, Слепой! Услышь меня отчётливо хотя бы на этот раз. Два вожака в Доме это к большой беде и я считаю, что нужно решить, кто им станет. Ты или я. Ты прекрасно понимаешь, о чем я тебе сказал. Могло казаться, что воздух содрогнулся от этих слов. Все изумлённо смотрели на происходящее, и каждый из них понимал, о чем Волк говорил. Шакал вскидывает от изумления брови, но ничего больше не говорит, и только лишь с губ Сфинкса срываются беззвучные слова. — Ты всегда об этом знал, Слепой. Ты знал, что всё так и будет. Но ты был самоуверен, что удержишь меня рядом, как псину на цепи, ты думал, что я так не поступлю, потому что трус. Ты надеялся на то, что стая или Сфинкс разбудят во мне покорность. Я — не Чёрный. Впервые ты ошибся. Волк метнулся к двери, оставив за собой лишь мёртвую тишину и тихий плач Чудотворца. Молчание в комнате прервал лишь Сфинкс. — Не делай этого, Слепой — Ответом ему стала гробовая тишина в которой назойливо шумели лампы и похороный крик Нанетты.