Укусы

Прошло около пяти дней с момента, как Кавех окончательно очухался и начал постепенно приходить в норму. С перебоями, с часами сна или бессмысленного втыкания в стену, но, всё же, приходить в норму. Правда, юноше казалось, что он всё ещё слишком долго восстанавливается. Резко наплывающая иногда энергия почти не имела выхода из-за постельного режима и болезненного состояния организма. В итоге, этим «выходом» стал единственный живой человек рядом – аль-Хайтам. − Я могу попросить телефон, чтобы позвонить друзьям? – горло ещё болело, так что приходилось разговаривать шёпотом. Но его всегда слышали, пусть и далеко не всегда отвечали. − Здесь нет связи. – этот ответ поставил в небольшой тупик. − Ты живёшь настолько далеко от города? – то, что они были за городской чертой, Кавех понимал и так… Но чтобы не было даже связи… − Да. − Почему? – Кавех искренне не понимал такого решения. Хозяин дома не выглядел как человек, который не может позволить себе хорошую квартиру со всеми удобствами. Ну, или, хотя бы, дом в тихом посёлке со связью. − Я живу тут уже очень давно. Привык. Тогда Кавех слегка поумерил пыл. Лишь временно, потому что аль-Хайтам был одним большим секретом для него. Он был человеком серьёзным и малообщительным. И при этом имел ряд своеобразных… Странностей. Если исключать самую большую странность – это притащить в дом какого-то полуживого незнакомца с улицы – то оставалось ещё несколько. Например, тот факт, что он приходил к нему только ночью. В крайнем случае – во время сумерек. Открывал шторы, проветривал комнату, проверял состояние больного, оставлял еду и уходил. Потом заходил ближе уже к утру, зашторивал, опять оставлял еду и уходил. Однажды Кавех поинтересовался, зачем это. На что Хайтам вполне серьёзно пояснил: − После сотрясения мозга человек может плохо реагировать на яркий свет. У тебя будет болеть голова. Тебе лучше спать в любое время суток. Кавех так до конца и не понял, действительно ли причина была именно в этом. Да, у него периодами кружилась или болела голова, иногда тошнило, но не более. Всегда солнечному Кавеху не хватало тёплых лучиков хотя бы в окне. Вопросы по поводу самочувствия также были. Особенно сильно юношу смущал укус на шее. Если это было животное, то почему так… Странно. Почему не перегрызло шею? Не успело? − Аль-Хайтам, у меня может быть бешенство, мне нужно в больни… − его перебили. − У тебя нет бешенства. − Откуда ты знаешь? Меня же укусило животное… − Тебя укусило не животное. − Чего? О чём ты? – ответа ему так и не дали. Зато взгляд, с которым посмотрели, был весьма красноречивым. Кавех быстро понял, что эту тему сейчас не было всё равно смысла поднимать. Юноша много размышлял, мог ли аль-Хайтам видеть что-нибудь. Например, то странное… «не животное», укусившее его? Или человека (нескольких людей?), который на него напал. Если это действительно так, то из этого появлялась новая куча вопросов: Почему он ничего не говорит? Это было настолько ужасно? Много ли он видел? Много ли запомнил? Почему не отвёз пострадавшего в больницу? Заявлял ли он в полицию? Непонятный ком рос всё сильнее и сильнее, заставляя голову раскалываться. Кавеху просто не терпелось встать на ноги. Он горел праведным гневом «всех-преступников-наказания» Сайно. Он был уверен: первым, что он сделает, когда поправится – это поблагодарит аль-Хайтама за заботу, найдёт друзей и отправится с ними в полицию. *** В один из вечеров аль-Хайтам пришёл с зажжённым старым большим фонарём. Кавеху сразу стало интересно, зачем он нужен. До этого они всегда управлялись благодаря лунному свету из окна. Да и сам фонарь выглядел так, будто из века девятнадцатого. Как архитектор, уделяющий большое внимание интерьеру, он оценил, конечно, стилизацию под старину, однако, всё равно остался в небольшом замешательстве. Хозяин дома по поставил фонарь на тумбу, где обычно оставлял поднос с едой, и уже по привычному маршруту направился к окну, попутно, наконец, объясняя, что же он такое задумал: − Я думаю, тебе хватит сил встать. Нужно попробовать. Я помогу. − О… − единственное, что слетело с губ Кавеха, когда он неловко подтянулся на кровати и полусел. Так долго жаждущий того, чтобы встать наконец на ноги, сейчас, почему-то, почувствовал в себе резкую неуверенность вперемешку с непонятно откуда взявшейся паникой после слов Хайтама о том, что он поможет. Но парень, не привыкший сдаваться и отступать, лишь подальше затолкнул странное волнение. Мужчина оценивающим взглядом окинул его тело, слегка впалые после недели больничного режима щёки, неуверенно мнущие одеяло руки. Это самое одеяло он помог аккуратно откинуть в сторону, чем тут же вызвал неожиданный вздрог со стороны больного. Кавех осторожно повернулся и опустил ноги на холодный каменный пол. Спину больше ничего не поддерживало, он сидел ровно сам. Всё было нормально. Но как только он ухватился за подставленные руки аль-Хайтама и поднялся, что-то точно пошло не так. Поясницу прострелила резкая боль, колени подогнулись и, если бы не вмиг усилившаяся на предплечьях хватка Хайтама, он тут же бы повалился на пол. Однако, вкупе со спиной, он почувствовал боль внизу… Кавех зажмурился и сделал глубокий вдох, задерживая воздух в груди, чтобы не закричать. Потому что… Боль, прикосновения, ужасный зуд были на всём теле: шея, плечи, грудь, бёдра. Аль-Хайтам быстро сообразил, что что-то явно не так. Он подхватил Кавеха за тело (вызвав у него какой-то затравленный писк) и быстро усадил обратно на кровать. − Что случилось? – он постарался заглянуть юноше в лицо, но у последнего были крепко зажмурены глаза. − отойди… отпусти… − единственное, что смог прошептать Кавех. Аль-Хайтам послушно отошёл от парня, строго оглядывая его трясущееся тело. Кавех начал часто дышать и всхлипывать, его покачивало из стороны в сторону, он пытался зажевать губы. Кажется, дело было дрянь. Секунда одиночества, как показалось юноше, а в следующее мгновение его резко окатили холодной водой. На автомате он широко раскрыл глаза, съёжился, замер, забывая даже как дышать. Ему тут же всучили стакан с водой, в которой медленно растворялась какая-то таблетка. − Слушай мой голос и глубоко дыши вместе со мной, понял? – не дожидаясь хоть какой-то осознанности обстоятельств ситуации от Кавеха, мужчина тут же начал медленно, с расстановкой проговаривать, − Вдох. Выдох. Вдох. Выдох… Это продолжалось… Кавех не знал, сколько это продолжалось. В какой-то момент он понял, что он, наконец, может дышать, боль начала отступать. Перед ним аль-Хайтам, на расстоянии вытянутой руки, ближе не подходит. Он в комнате, стопы холодит камень, в руках гладкий стеклянный стакан. − Я… я… прости… − единственное, что смог тогда выпалить юноша. Он ничего не понимал, его разум заволокло такой непроглядной страшной тьмой в те страшные минуты, что он совершенно не понимал, как ему реагировать. В воспоминаниях вновь проскользнула вся та пережитая им боль, всё то отчаяние. Но на этот раз, впервые за несколько дней, накатили и нечёткие образы произошедшего. Кажется, его тогда чуть не стошнило. По крайней мере, именно когда осознание произошедшего неделю назад накатило, он не выдержал. Его согнуло пополам, он сжался и зарыдал. Единственное, на что хватило сил – это зажать ладонью рот, дабы сохранить хоть какие-то крупицы гордости при постороннем человеке. Второй рукой он обхватил себя, приобнимая. Он рыдал. Он знал, как ужасно сейчас выглядит. Какой он слабый, беспомощный в этот момент. Но осознание, накатившее таким цунами на голову, перекрывало всё остальное. Краем сознания, наконец, картина из пазлов начала выстраиваться. Вот почему Хайтаму не нравилось, когда он начинал спрашивать о том, что с ним случилось. Вот почему он в принципе не горел желанием общаться. Кавех ненавидел себя. И себя, и того урода, что посмел совершить нечто настолько отвратительное с кем-то, кто ему ничего плохого не сделал. С кем-то, кого он даже не знал. Ненавидел мир за жестокость, ненавидел своё тело за то, что оно теперь грязное. Ненавидел, ненавидел, ненавидел, плакал, плакал, рыдал, умолял. Умолял непонятно кого и зачем. О чём? Его повалило без сил довольно быстро. Он не сразу сообразил, что выпил какое-то успокоительное в порыве панической атаки, когда ещё аль-Хайтам был рядом… Сейчас никого рядом не было? Или он просто не видел? Глаза моргали всё реже, предпочитая находиться больше в закрытом положении. Жутко горели, но по щекам продолжали бежать слёзы. Всхлипы становились всё реже, пока он окончательно не провалился в сон.