the lovers, the dreamers and me

— Знаешь, Джостен, из всего, что ты сказал мне в этой самой комнате, — говорит тренер Ваймак, протирая глаза из-под очков, — это то, за что я больше всего хотел тебя убить. На этот раз Нил смущенно улыбается. — Тренер, на этот раз это не может быть моей виной. Что-то подобное — за пределами моих возможностей. Я польщен, что ты думаешь иначе. Тренер Ваймак подпирает лоб руками, впервые за все время, что Нил его знает, выглядя точно на свой возраст. — Итак, пройдитесь со мной по истории еще раз, — начинает он. — Хорошо, — соглашается Нил. — Прошлым утром ты устроил пробежку перед занятиями, как обычно, в нормальный, непритязательный день? — Да. Мимолетный взгляд. — И как только ты вернулся домой, в этот совершенно обычный день, ты обнаружил в постели Кевина ребенка, который, как ты думаешь, Кевин. — Это было правильно, — признается Нил, прекрасно понимая, как нелепо это звучит. Он не уверен, что сам поверил бы в это, если бы не видел собственными глазами. — Но я не думаю, что это Кевин. Тренер, я знаю это. Как только вы взглянете на этого ребенка, вы тоже поймете. Мы с Эндрю думаем, что он каким-то образом регрессировал во времени. — Регрессия во времени, — удручающе повторяет тренер Ваймак, потирая виски. Наблюдая за ним таким, сидящим в своем кабинете с ярко-желтой лампой, направленной ему в лицо, Нил вспоминает, насколько занят этот человек. Каким безумием, должно быть, было слышать, как Нил произносит эти слова. — Потому что это возможно, и это разумный вывод. — Тренер, — начинает Нил, мысленно перебирая слова, чтобы превратить их во что-то более правдоподобное. К счастью, прежде чем Нил еще больше выставляет себя сумасшедшим перед своим тестем, дверь в кабинет тренера Ваймака распахивается, и появляется Эндрю с маленьким ребенком, запутавшимся у него в ногах. Лицо Эндрю, как всегда, непроницаемо, но ребенок настороженно оглядывает комнату, его глаза большие и зеленые. Даже не представляя его, они все знают, кто это. Тренер Ваймак шумно втягивает воздух. Кевин все еще крепко сжимает ткань брюк Эндрю, прячась за его ногами, когда все взгляды в комнате обращаются к нему. Нил слегка гладит его по лицу, мягкому, маленькому и уязвимому; на самом деле бессильному, и от этого еще более драгоценному. Волосы Кевина заплетены в аккуратную косу, совсем как во взрослом возрасте, и Эндрю кладет руку на макушку маленькой головки Кевина, как будто это уже стало его второй натурой. Какое-то мгновение никто ничего не говорит. Тренер Ваймак выглядит по праву встревоженным тем, что он видит — Нил не может себе представить, что ему легко видеть ребенка, которого ему никогда не разрешали растить. Даже Нил не застрахован от детских черт Кевина, мягких и округлых. Ребенок пугается их пристальных взглядов и дергает Эндрю за штаны, пока Эндрю не поднимает его и не заключает в объятия. Маленькие ручки обвивают шею Эндрю, нижняя губа Кевина слегка выпячивается, он явно напряжен при мысли о встрече с кем-то, кто не является Эндрю или Нилом. Его маленькие ножки беспокойно болтаются там, где Эндрю поддерживает их своим предплечьем. Он заходит в комнату, закрывая за собой дверь, и крепче прижимает Кевина к груди. Пока что Нил узнал об этом ребенке то, что он самый капризный ребенок в мире, предпочитающий весь день прижиматься к кому-нибудь из них, вместо того чтобы играть. Нил не раз пытался уговорить маленького Кевина поиграть с фигурками, которые он украл у Мэтта, но ребенок, похоже, больше всего заинтересован в том, чтобы его держали на руках. Даже сейчас он очень крепко цепляется за рубашку Эндрю, все еще настороже перед двумя мужчинами, стоящими перед ним. Но только не Эндрю. Как ни странно, Кевин почти сразу же проникся к нему симпатией. — Кевин, это... — Нил немного запинается, — это мистер Ваймак. Он был другом твоей мамы, если ты помнишь? Тренер Ваймак издает сдавленный звук из глубины своего горла. Несомненно, это самый жалкий звук, который Нил когда-либо слышал от него. Маленькие брови Кевина хмурятся, и он еще крепче прижимается лицом к шее Эндрю. Тогда нет. Он его совсем не помнит. — Мы все еще не знаем всего, что он помнит, — объясняет Нил, понижая тон. — Он уже знает о Гнезде, поэтому мы думаем, что он вернулся к своему первому году жизни с Тетсуи. — Снова сделав свой голос слышимым, Нил спрашивает. — Эй, Кевин, сколько тебе лет? Кевин показывает пять пальцев. Его рука такая маленькая, что Нил задается вопросом, как дети вообще могут что-то делать. — Ему шесть, — поправляет его Эндрю, — он просто еще не умеет считать. Еще один сдавленный звук от тренера Ваймака. Нил действительно не может винить его. — Итак, шесть, — говорит Нил, облокачиваясь на стол тренера Ваймака. — Это должно совпадать со временем. Мы... Честно говоря, мы думаем, что в таком возрасте у него, возможно, уже есть... — Нил неопределенно машет рукой, не зная, как это сформулировать, когда маленький Кевин все еще находится в комнате. — На тот момент его уже воспитывал Тетсуи. Мы думаем, именно поэтому он такой... настороженный. Тренер Ваймак вытирает лицо тыльной стороной ладони, глаза у него подозрительно красные. — Верно. Хорошо. Значит, ты не сходишь с ума, черт возьми. Это хорошо, Джостен. — Он понижает голос, чтобы добавить: — Что за х— — Язык, — без интонации обрывает его Эндрю, в качестве предупреждения поправляя Кевина у себя на руках. Только не в присутствии ребенка. — Выдумка, — весело поправляет себя тренер Ваймак. — Что за выдумка? Действительно. — Мы предполагали, что это, вероятно, пройдет само по себе, — говорит Нил, потирая затылок. — Но пока что мы... Ладно. Мы ничего не можем сделать, кроме как ждать. Мы решили, что просто будем радовать его до тех пор. — Подходят ли общежития для воспитания ребенка? — Тренер Ваймак возражает, подозрительно хорошо разбираясь для человека, который сына не растил. — Вы сказали, что он насторожен. Что вы хотите этим сказать? Есть ли какие-нибудь признаки—? Дверь в кабинет закрывается. Эндрю ушел с ребенком на руках. Нил редко бывал так благодарен Эндрю. — У него были отметины на руках и ногах. Следы от трости, — объясняет он, немного запинаясь на словах, так сильно он их ненавидит, — он не хотел, чтобы мы их видели, но нам пришлось, чтобы помочь ему искупаться. Ты же не думаешь, что Кейли—? Ваймак яростно качает головой. Нил морщится. — Мы так и подумали, — говорит он. — Он не скажет нам, что он знает, но если ему уже причиняют боль, то он определенно уже Ворон. Я пытался уговорить Эндрю спросить его, но Эндрю отказывается. — Джостен, — говорит тренер Ваймак, и в его голосе звучит такое потрясение. Нил никогда раньше не видел его таким. — Джостен, это действительно—? Это действительно мой сын? Этот ребенок? Нил осторожно кивает. — Это так, тренер. Это твой сын. Тренер Ваймак встает так резко, что даже Нил пугается, несмотря на то, что давно забыл свой первоначальный страх перед именно этим пожилым человеком. Когда Нил удивленно смотрит на него, тренер Ваймак объявляет: — Тогда нам нужно пройтись по магазинам. Если это действительно так — тогда нам нужно купить принадлежности для воспитания ребенка. Мы не знаем, как долго он будет в таком состоянии. Когда Нил моргает от его внезапного порыва, тренер Ваймак немного отступает: — Мы не знаем, вспомнит ли он об этом, когда придет в норму. Если он обнаружит, что мы обошлись с ним не по-доброму, тогда... Тогда нам конец. Нил все равно улыбается. — Ты не должен оправдываться передо мной, тренер, — размышляет он, выпрямляясь. — На самом деле он не очень любит игрушки, но, возможно, это просто то, что было у нас под рукой в общежитии. Экси ему нравится, но он слишком мал для нашего снаряжения. Эндрю попробовал немного поиграть с ним по его просьбе, но ракетки были слишком большими, чтобы он мог их держать. — У Exites есть— — Детская линейка, я знаю. Мы думали заказать что-нибудь онлайн, но, — Нил немного колеблется, — он бы с удовольствием посетил Exites. Мы хотим взять его. Единственная проблема в том, что... — СМИ, — легко соотносит тренер. — Он действительно похож на самого себя. Люди будут задавать вопросы. Тебе нужно прикрыть его как можно лучше. Нил кивает. — Что касается других вещей, которые ему нужны, например, еда и одежда, вот почему мы должны были сказать тебе. — Он немного неловко переминается с ноги на ногу. — Кевину не нравится, когда кто-то из нас уходит, и нам нужно приглядывать за ним, чтобы убедиться, что он не будет убегать. Суть в том, что у нас нет времени выходить и покупать припасы. Мы надеемся, что ты мог бы... — Конечно. — Тренер Ваймак пренебрежительно машет рукой. — Конечно. Запишите все, что вам нужно, и оставьте это здесь. Я сделаю это. Вздохнув с облегчением, Нил кивает. — Тренер, мы... Давайте пока сохраним это в секрете. — Он прислоняется к столу, слегка ссутулив плечи. По правде говоря, за последний день Нил волновался больше, чем когда-либо в своей жизни, думает он. Дети так уязвимы, так беспомощны и зависят от доброты своих родителей. Такой маленький Кевин не контролирует себя, не говоря уже о своих обстоятельствах — он полностью во власти всех окружающих, и это пугает Нила больше, чем он думал. — Я знаю, что остальные ничего бы ему не сделали, но... — Нил неопределенно машет рукой. — Он такой маленький. Тренер молча кивает в знак согласия, все еще несколько ошеломленный. Тревожно видеть Кевина таким: возможно, для тренера Ваймака, который наблюдал за ростом своего сына по фотографиям, но ему так и не дали шанса вырастить его, это еще тяжелее. Больше всего в комнате витает мысль — что делать с Кевином, чья жизнь могла бы быть совсем другой? Год в гнезде сильно отличается от целой жизни. Жизнь этого ребенка можно спасти, но это не меняет того факта, что им нужно будет попрощаться с ним, когда придет время, чтобы вернуть своего Кевина. Прошел всего день, а Нил уже почувствовал отсутствие взрослого Кевина; в их обыденной жизни образовалась дыра. "Я скучаю по нему", Нил не говорит, но он боится, что все равно все знают. С другой стороны двери комнату прорезает громкий звук бьющегося стекла, сопровождаемый детским визгом, и Нил с тренером Ваймаком, спотыкаясь, выбегают за дверь, так велика их спешка. Квартира Ваймака не такая уж большая: они находят Эндрю и Кевина на кухне, причем последний испуганно отшатывается от осколков стекла, как будто он никогда до конца не видел, что происходит, когда стакан падает на пол. Одновременно три разные руки тянутся к Кевину, все они пытаются вытащить его из этого месива — и двое из них останавливаются как вкопанные, когда Кевин замирает. Эндрю, который никогда не подпускал Кевина близко к какой-либо опасности, оттаскивает ребенка подальше от беспорядка, положив руку ему на воротник, маленькие ножки болтаются над разбитым стеклянным стаканчиком. — Будь осторожен, — говорит он почти беззвучно, вцепляясь побелевшими костяшками пальцев в куртку Кевина сзади. Мгновение Нил, затаив дыхание, ждет, что Кевин начнет плакать — хотя в основном он сговорчивый и раньше не доставлял им хлопот, выражение его лица почти тошнотворно белое; напуганный шумом, догадывается Нил, или в ужасе от того, как близко он был к осколкам стекла. Но, к его удивлению, все, что делает Кевин, — это поникает под их взглядами, маленькие плечики опускаются в своего рода смирении, которое Нил очень хорошо знает по взрослому Кевину. В горле пересохло, Нил тянется к нему. — Эй— Но детей не часто хвалят за их рациональность, и он отшатывается от руки Нила. — Извините, — икает Кевин, выпрямляя спину, как шомпол. — Извините. Извините. Мне жаль. Я был плохим, простите меня. — Кевин? — Зовёт тренер Ваймак, такой же замороженный, как и его собственный сын. Это... неприятно — видеть гордого Кевина Дэя таким. Нил не может избавиться от ощущения, что он вторгается в воспоминания, которыми Кевин никогда не собирался делиться с ними, и не стал бы, если бы у него был выбор — став взрослым, Кевин никогда не делится ничем из того, через что ему пришлось пройти в Гнезде. От того, что Нил видит это сейчас, даже у ребенка, который слишком мал, чтобы осуждать своих опекунов за жестокое обращение, у него внутри все переворачивается. Даже Эндрю, кажется, немного удивлен, моргая при виде ребенка в своих объятиях, как будто он говорит на совершенно новом языке. Дети живут в мире, который не был создан для их размера: даже такая мелочь, как разбитое стекло, может привести в ужас, когда вы находитесь во власти всех окружающих вас людей. Нил, выросший в тени тяжелых кулаков Натана Веснински, знает это очень хорошо; и сомневается, что Эндрю тоже этого не знает. Это все, чем они являются для Кевина — странные взрослые в незнакомом месте, за много миль от его дома, которые, кажется, не знают, что с ним делать. Почему бы ему не испугаться? Разве Нил не был таким же, когда впервые приехал в Пальметто? Но маленькие ручки Кевина дрожат, болтаясь там, где хватка Эндрю не позволяет ему их спрятать, и он закрывает глаза, как будто ожидает гораздо худшего, чем выговор. Эндрю понимает это так же хорошо, как и Нил, и немедленно кладет Кевина на землю, на приличном расстоянии от осколков стекла. Это — Эндрю и Кевин были привязаны друг к другу на протяжении всего дня; вместе даже во время сна. Если Эндрю вдруг отпустит его сейчас, не подумает ли Кевин...? Осознав ошибку еще до того, как она успела укорениться, Нил перемещается и становится на колени в рост Кевина, закрывая ему обзор от остальной части комнаты. — Все в порядке, — утешает Нил, не обращая внимания на то, что каждое движение, кажется, заставляет Кевина вздрагивать, глаза все еще плотно закрыты, — Все в порядке. Это всего лишь стакан. — Я не это имел в виду, — бормочет ребенок. Доведя себя до паники, почему он должен доверять людям, с которыми знаком всего полтора дня? Когда Нил наклоняется немного ближе, Кевин отодвигается. — Прости. Прости, Нил. Энд-рю. Извините. Я помогу. Я уберу. Ни в коем случае. Когда Кевин пытается подойти к осколкам и поднять их, с трудом сдерживая огорченные возгласы, тренер Ваймак оказывается достаточно быстр, чтобы встать перед ним и преградить ему путь. — Малыш, это слишком остро для тебя, — говорит ему тренер Ваймак. Мягко говоря, тревожно видеть, каким большим он выглядит по сравнению с маленьким Кевином Дэем. Это похоже на панику, которую Нил испытал при первой встрече с ним, что-то вцепилось Нилу в горло, умоляя его забрать ребенка у того, кто обладает такой физической силой над ним. — Послушай Нила. В этот раз помогать не нужно, просто будь осторожен в следующий. Эндрю тоже замечает разницу в росте, напрягаясь позади Нила, но Кевин, кажется, лучше всех осознает это, поскольку запрокидывает голову, чтобы посмотреть на тренера Ваймака. Не говоря ни слова, он бросается обратно в объятия Нила, решив, что лучше всего иметь дело со взрослыми, которым он не доверяет, но которые не настолько высоки, что он едва может видеть выше их ног. Нил никогда не видел, чтобы тренер Ваймак так бледнел. Он полагает, что так поступил бы любой, если бы понял, что напугал собственного ребенка. Заключая Кевина в объятия (а не слишком ли туго? Он причиняет боль Кевину? Может ли кто-нибудь держать такого маленького ребенка, не заставляя его оставаться неподвижным?), Нил говорит ему: — Все в порядке. На самом деле это всего лишь стакан, он нам даже не очень нравился. Ты не пострадал? У тебя что-нибудь болит? Все еще напряженный, все, что удается выдавить Кевину, — это покачать головой, настолько явно смущенный их реакцией, что кажется, именно это, в конце концов, доведет его до слез. Не перспектива наказания — насильственного или иного — или странный высокий мужчина, которого он никогда раньше не встречал, преграждающий ему путь, а вот это: смущение от того, что с ним обращаются так, как следует обращаться с ребенком. Не просто заботятся, но и позволяют вести себя плохо без угрозы того, что эта забота будет отнята. И, о да, а вот и слезы. Нил крепче сжимает его в объятиях, как, по его наблюдениям, делал Эндрю, и поднимает Кевина. Напуганный и сбитый с толку, неспособный справиться ни с одной из этих эмоций, ребенок плачет, уткнувшись в плечо Нила, пропитывая ткань и заставляя ее прилипать к шрамам под ней. Это не такой громкий крик, как ожидал Нил, но, возможно, его тоже можно соотнести с Гнездом. Нигде больше Кевина не научили бы плакать беззвучно, чтобы это не беспокоило всех остальных. Было бы лучше, если бы Кевин закричал. Было бы лучше, если бы он отреагировал как-то по-другому, а не просто застыл на месте, ожидая удара, которого так и не последовало. Нил был бы гораздо больше рад, если бы у него был кричащий, брыкающийся ребенок, о котором нужно было заботиться, а не печальный маленький мальчик Кевин, смирившийся и напуганный. Побледнев перед лицом разбитого сердца Кевина, Нил обращается за помощью к Эндрю, не зная, что делать, кроме как позволить Кевину выплакаться. Должно быть известно, что Нил ничего не знает о детях — значит, об утешении не может быть и речи; он слишком боится сделать только хуже. Эта маленькая версия Кевина слишком ценна для него, чтобы рисковать. Тренер Ваймак делает шаг назад и выходит из кухни, задумчивый, и Нил знает, что он не может позволить этой неуверенности разрастаться. Нежно обхватив ладонью затылок Кевина, Нил бормочет, пытаясь придать своему голосу больше мягкости, чем есть на самом деле: — Ты можешь остаться с Эндрю? Мне нужно прибраться здесь, чтобы никто не пострадал. Эндрю подходит ближе на случай, если Кевин потянется к нему первым, но они обнаруживают, что он, на самом деле, кажется немного угрюмым от этой идеи. На его маленьком личике написано колебание, даже когда крупные, обильные слезы катятся по его щекам. Нил слегка морщится — Кевину, должно быть, действительно не понравилось, что его держат сзади за воротник. Он многозначительно смотрит на Эндрю, пытаясь донести до него невыразимое. Когда удар не достигает цели, и Эндрю просто тупо смотрит на нерешительность Кевина оказаться в его объятиях, Нил прочищает горло. — Знаешь, когда кто-то делает что-то, что нам не нравится, мы просим его извиниться. — Смотря на Эндрю, он подсказывает: — Разве это не так, Эндрю? Тишина. Эндрю горд — Нил никогда не слышал, чтобы он произносил слова "Мне жаль", но взрослый Кевин произносил их; с детской версией должно быть намного легче иметь дело. Дети часто прощают больше, чем способны простить взрослые. Эндрю вздыхает. — Мне...жаль, Кевин. — Слова выдавливаются сквозь зубы и, кажется, даются с определенным трудом, но Нил все равно улыбается, довольный и Эндрю, и самим собой. Кевин влажно моргает, глядя на него, уткнувшись маленьким подбородком в плечо Нила. Наконец, он икает: — Прости меня, Энд-рю. — Ты не должен повторять это, — поправляет Нил, легонько похлопывая его по спине. — Ты прощаешь его? Он кивает, покачивая головой вверх-вниз, как курица, клюющая рис. На это немного трудно не улыбнуться, поэтому Нил делает все возможное, чтобы сдержать улыбку в ответ, передавая Кевина Эндрю с дрожащими плечами; отчаянно пытаясь не рассмеяться. На этот раз, оказавшись в объятиях Эндрю, Кевин прижимается к его шее, тихо шмыгая носом. Эндрю позволяет ему немного поплакать, поглаживая его по спине, и Нилу приходится напоминание, что ему нужно быть где-то в другом месте. Тренер Ваймак курит на веранде своей квартиры, когда Нил находит его, облокотившегося на перила и безучастно смотрящего на город; мир, отличный от того, где они находятся. — Это не твоя вина, — сообщает ему Нил вместо приветствия, не особенно заинтересованный в поддержании приятной беседы. — Он привык к таким людям, как Тетсуи. Любой бы его отпугнул. Кашляя от дыма, тренер Ваймак отвечает: — День, когда мне понадобится, чтобы кто-то из вас, вредителей, утешал меня, будет днем, когда я сойду с ума. — И все же, — напевает Нил, наклоняясь к нему. Он больше не боится Дэвида Ваймака, пожилой он или нет: Нил знает его как отца, который оплатил операции Кевину на руке из своего собственного кармана, и человека, который собрал осколки человека, которым Нил был после декабря 2005 года. Это не те вещи, которые можно объяснить ребенку, но он верит, что со временем маленький Кевин тоже начнет это понимать. — Есть много вещей о прошлом Кевина, о которых мы не знаем. Тренер издает неопределенный звук согласия. — Он из тех людей, которые предпочитают помнить стратегию игры десятилетней давности, чем все то дерьмо, через которое ему пришлось пройти, — говорит он, затягиваясь сигаретой и поднимая глаза к небу. — Мы не можем винить его. — Я его не виню, — отмахивается Нил, откидываясь назад и потягиваясь. — Но неприятно думать, что он все еще... — Он колеблется, безучастно жестикулируя, — в конце концов, даже сейчас он все еще защищает его. Их. Тренер Ваймак склоняет голову набок. — Они вырастили его. — Не очень хорошо. — Это не то, что я имел в виду, — отвечает тренер. — Они вырастили его для этого. Жестоко ожидать от него чего-то другого, если это все, что он знает. Нил вздыхает, протирая глаза. Тренер Ваймак, конечно, прав, но от этого лучше не становится. С тех пор как ему исполнилось восемнадцать лет, а может быть, даже младше, это всегда было одно и то же: Кевин, сидящий посреди горящей комнаты, и Нил, умоляющий его покинуть ее. Даже сейчас, когда клетка распахнута настежь, Кевин все еще находит в ней утешение; все еще забивается в угол и ожидает, что кто-нибудь придет и снова заставит его подчиниться. Ребенок или взрослый, Ворон или Лис, здесь или там: какая часть жизни Кевина посвящена тому, чтобы из кожи вон лезть ради кого-то другого? Но сейчас это не имеет значения, не так ли? Нынешний Кевин беспомощен перед самим собой; беспомощен перед тем, чему его учили, и беспомощен перед теми фрагментами своего прошлого, которые он вынужден демонстрировать в своей невиновности. Сердце Нила болит из-за всех секретов, которыми Кевин никогда не хотел делиться с ними, — воспоминаниями, которые он не хотел описывать сам. — Абрам, — раздается голос из гостиной, и Нил инстинктивно поворачивается на него, уже уверенный в том, кто это. Эндрю прижимает ребенка к груди, маленький Кевин обессилел от плача и безвольно спеленат на руках у Эндрю. Маленькая косичка, которую Эндрю заплел для него утром, давно расплелась, и его волосы свисают до маленьких плеч, почти точно так же, как были бы у взрослого Кевина. — Я забираю его домой, — объявляет Эндрю. — Я иду с тобой, я не хочу возвращаться пешком, — жалуется Нил на одном дыхании, выпрямляясь. — Он еще не ел. Нам лучше сначала где-нибудь остановиться. Эндрю хмурится. — Я умею готовить. Теперь даже тренер Ваймак, в своем угрюмом настроении, вынужден фыркнуть. — Вы уже так себя ведете, — сообщает он им, гася огонек своей сигареты и сталкивая ее с перил веранды. — Кто бы мог подумать? — Это не смешно, — не соглашается Нил, но он полагает, что немного так оно и есть. Они с Эндрю действительно хотят сделать все правильно по отношению к маленькому Кевину, каким бы коротким ни было их совместное пребывание; многие взрослые в его жизни относились к нему не очень хорошо. Но, что ж, даже помимо этого, Нил его очень любит. Он милый мальчик: тревожный, да, но и нежный тоже. За тот единственный день, что Нил провел с ним, единственное, о чем Кевин попросил их, — это чтобы его обняли, прижавшись к их плечам, как будто прошло довольно много времени с тех пор, как он получал такую ласку от взрослого. Зная Тетсуи, Нил не может себе представить, что это не так. Кевин заканчивает тем, что засыпает еще до того, как они добираются до машины, пуская слюни на плечо Эндрю. Вынужденный из-за руки Эндрю садится на пассажирское сиденье, неохотно позволяя Нилу сесть за руль, чтобы Кевин мог спать спокойнее после сегодняшнего испуга. Поразмыслив, они останавливаются у Макдоналдса, оба все еще немного неуверенные в том, насколько придирчив маленький Кевин по сравнению со своим взрослым "я". Они не будят его, когда приходят, но ему не требуется много времени, чтобы вернуться из их спальни, взъерошенный и с мягким лицом, какими часто бывают спящие дети. Нил, который никогда особо не заботился о мягкости, испытывает странное желание ворковать над его нежным личиком; волосы торчат в разные стороны, а глаза все еще опущены. Он не зовет их, хотя явно хочет этого. Кевина в этом возрасте уже научили называть Тетсуи Мастером, и он не привык обращаться ко взрослым по имени; несмотря на то, что Эндрю и Нил оба дали ему зеленый свет, Кевин все еще колеблется. Не раз они отговаривали его от использования японских почетных званий. Помня о трудности, Нил первым окликает: — Кевин, мы здесь, на кухне. В дверном проеме появляется маленькая фигурка, направляясь к коленям Эндрю. Он запрыгивает на него с небольшой помощью, положив руки на обеденный стол. Они купили ему детское питание, упакованное в яркие цвета, с маленькой пластиковой игрушкой, спрятанной среди еды, но все, что Кевин делает, это тупо смотрит на него; на секунду он оглядывается на Нила, прежде чем отвести глаза. — Ты немного поспал, так что, наверное, оно остыло, — рассуждает сам с собой Нил, на секунду отрываясь от еды, чтобы разогреть ее. Закончив, он снова кладет ее перед Кевином, отложив пластиковую игрушку на потом. — Обязательно хорошо питайся; пропускать какие-либо приемы пищи нехорошо, — поучает он, вспоминая ужасные привычки взрослого Кевина в еде — Нил почти уверен, что его совет на самом деле ничего не изменит, как только Кевин придет в норму, но он считает, что попробовать стоит. — Тебе нужна какая-нибудь помощь? Кевин снова переводит на него взгляд, немного растерянный. Схватившись за собственные волосы, он отвечает: — Мне нельзя есть... — Кевин хмуро смотрит на еду, не зная, как это назвать, — это. — Почему нет? — Эндрю спрашивает его очень терпеливо. У Нила этот образ никогда не ассоциировался с ним, но он ему очень идет. — Хозяин... — Кевин немного сопротивляется, действительно усердно размышляя над этим. Нил понимает, что он успокаивает сам себя; держится за свои волосы, как за рубашку Эндрю или за палец Нила. — Он сказал, что это нехорошо. Ему это не нравится. — Хм, — говорит Эндрю, убирая руку Кевина с его волос, чтобы тот не дергал их. Вместо этого Эндрю перенаправляет его на свое собственное запястье, позволяя Кевину сжать его в своей руке. — Но тебе это нравится? Кевин хмурится, глядя вниз. — Я не помню... — Он качает головой: — Но я не могу. Даже если мне это нравится, я все равно не могу. — Айя, — фыркает Нил, наклоняясь, чтобы взъерошить волосы Кевина. — Конечно, ты можешь. Мы ему не скажем. Определенно, маленький Кевин снова качает головой: — Лгать нехорошо. Это кажется ужасно направленным на кого-то вроде Нила. Даже Эндрю, кажется, находит это немного забавным, уголки его рта слегка подергиваются; он едва сдерживается. — Ты прав, — успокаивает Нил, — но иногда ложь — это нормально, если она идет вразрез с чем-то неправильным. Твой крестный был очень жесток с тобой, так что ты можешь ослушаться его, если хочешь. — Жесто-кий... — эхом отзывается Кевин, и чужеродное слово вертится у него на языке. Для человека, который перенес столько жестокостей в столь юном возрасте, Кевин даже не знает, что означает это слово. Тогда до Нила доходит, насколько он молод, насколько беспомощен и зависит от милости окружающего мира. Это разбивает сердце Нила. — Ослушаться...? — Я имею в виду, что тебе это позволено, если ты этого хочешь, — снова объясняет Нил, игнорируя волнение в своей груди. — Но если ты этого не сделаешь — тогда это тоже прекрасно. Мы с Эндрю можем приготовить тебе что-нибудь еще. Это ненормально — уговаривать ребенка есть то, что он хочет; Нил прекрасно это понимает. Эндрю тоже, но они об этом не упоминают. Кевин на секунду задумывается, прикидывая в уме, что он знает о Тетсуи и как мало он им доверяет, но он удивляет Нила, осторожно отвечая, как будто ожидая проверки: — Я думаю, я хочу этого... Эндрю нежно заправляет волосы за его маленькие ушки. — Иди сначала вымой руки, — говорит он, и Нил никогда не слышал, чтобы голос Эндрю звучал так: низко и уговаривающе, нежно для слуха. Он испытал на себе многие аспекты привязанности Эндрю, как к себе, так и к взрослому Кевину, но для Нила это тоже все еще в новинку. Кевин делает, как ему говорят, оставляя их в тишине. Помня о его маленьких ушках, все, что делает Нил, это бормочет в сторону Эндрю, понизив голос: — Я думаю, мы с этим хорошо справились, верно? — Это то, что есть, — отвечает Эндрю, что, по сути, ничего не значит. Нил прищуривается на него. — Не смотри на меня так. Уже нанесенный ущерб нельзя исправить. — Но мы можем хотя бы попытаться, — шепотом кричит Нил, не сводя глаз с дверного проема на случай, если Кевин вернется слишком рано. — Я имею в виду... Он казался в порядке. Он был рациональным. Эндрю вздыхает, его рука поднимается, чтобы похлопать Нила по плечу. — Дети нерациональные. Не будь настолько глуп, чтобы забыть об этом. Нил моргает, немного растерявшись, но Кевин возвращается и вытирает маленькие ручки о рубашку прежде, чем он просит уточнений у Эндрю. Он снова сидит на коленях у Эндрю, и две пары глаз наблюдают за ним, когда он очень осторожно подносит Хэппи мил поближе, все еще ожидая, что они заберут его у него, как только он откусит первый кусочек. Ребенок немного играет со своей едой, явно колеблясь. Эндрю и Нил не торопят его, но Эндрю пододвигает еду немного ближе в направлении Кевина, молчаливо подбадривая. После первого кусочка Кевин издает горлом негромкий одобрительный звук и начинает есть со всей настойчивостью шестилетнего ребенка, которому большую часть года отказывали во всех радостях жизни. — Будь осторожен, не подавись, — говорит ему Эндрю, но, возможно, из-за врожденного страха, что у него больше не будет такой возможности, Кевин проглатывает еду прежде, чем они успевают что-либо с этим поделать. Беспомощный, любящий и ужасно сожалеющий обо всех страданиях, через которые пришлось пройти этому маленькому ребенку, у Нила не хватает духу ругать его за это. К тому времени, когда Кевин заканчивает есть, становится ясно, что он наелся досыта, но Нил понимает его отчаяние — он не знает, когда в следующий раз ему разрешат что-то подобное. Он выглядит немного смущенным, держась за живот, но не жалуется. Бросив последний настороженный взгляд на Нила, словно напуганный полученным разрешением, Кевин откидывается назад в объятия Эндрю, прижимаясь ближе. Он действительно не играет. Нил немного нервничает по этому поводу: даже воспитанный Мясником из Балтимора в условиях, немногим отличающихся от скотобойни, Нил все равно любил играть в детстве. В основном, с историями в голове, но и другие вещи тоже — его мать читала ему книги в спокойные времена или оставляла его со служанками играть в мяч на целые послеобеденные часы. Он помнит, что ему нравились автомобили, статуэтки и лошади. Нил не может точно вспомнить, что он раньше с ними делал, но он уверен, что они ему нравились. А вот Кевин — он просто кажется беспокойным и нервным. Он не столько играет, сколько смотрит в никуда, прижимаясь к Эндрю с хмурым выражением, слишком большим для такого маленького личика. В конечном счете, это ничем не отличается от того, что делает взрослый Кевин, но Нилу это все равно не нравится. Сейчас он слишком молод, чтобы нести такие тяжелые заботы. — Я хочу рисовать, — объявляет Нил немного позже, когда они сидят в гостиной. Кевин все еще свернулся калачиком на коленях у Эндрю: он и так маленький — он уверен, что даже меньше, чем Нил в его возрасте, — но, похоже, хочет стать еще меньше. — Что ты думаешь, Эндрю? Прямое побуждение Кевина к игре не работает. Наибольшего успеха Нил добился в том, что притворился, будто он изначально собирался это сделать; в конце концов, возможно, из врожденного любопытства, Кевин присоединяется к нему во всем, во что бы он ни играл. К сожалению, это часто означает, что Нилу и Эндрю в их преклонном возрасте приходится притворяться, что они вовлечены в детскую игру. — Рисование, — бесстрастно соглашается Эндрю. Нил хочет хлопнуть его по коленям с того места, где он сидит на ковре, но Кевину не нравится, когда они бьют друг друга, даже в шутку. Поэтому он решил сделать так, как сказал, рисуя в одной из своих неиспользованных тетрадей с прошлого семестра. Лисьи лапы, ракетки, повторения его имени яркими, жирными буквами; даже простые уравнения он придумывает на месте, играя с числами, как будто ему сейчас действительно столько же лет, сколько Кевину. Нил поглядывает на него краем глаза, наблюдая, как любопытство в маленьком Кевине растет до такой степени, что он едва держится на коленях Эндрю, подтянутый так близко к тому месту, где Нил рисует, что может упасть, если продолжит в том же духе. Спокойно, со всем притворным испугом человека, который только сейчас узнал, что за ним наблюдают, Нил замечает: — О, ты тоже хочешь рисовать? Кевин качает головой, но выражение его лица говорит об обратном. Он хочет играть. Нил может сказать, что он это хочет. Нил неправильно рисует ракетку экси: ручка слишком толстая, сетка не того узора. Он убеждается, что маленький Кевин наблюдает за тем, как он это делает — не дорисовав и половины, ребенок отрывается от коленей Эндрю и подходит, хмуро глядя в блокнот. Джекпот. — Что такое? — Нил невинно моргает. — Это... — говорит Кевин, еще больше хмурясь. — Почему это так выглядит? — Хм? — Он отвечает. — Это неправильно? — Увидев торопливый кивок Кевина, Нил задумчиво произносит: — О, нет. Ты можешь показать мне, как это делать? Кевин берет у него карандаш и блокнот и садится, скрестив ноги, рядом с Нилом. Он похож на маленького ученого: серьезный и прилежный, карандаш зажат в его крошечном кулачке. Кевин слишком мал, чтобы иметь хоть какое-то представление о точных движениях, и рисует ничуть не лучше Нила; если бы он не знал, что это такое, он бы никогда не догадался, что это ракетка. Тем не менее, Кевин, кажется, увлекается этим, добавляя больше украшений к своему рисунку, как бы подчеркивая свою точку зрения. — Итак, это похоже, — напевает Нил, наклоняясь, чтобы посмотреть. — А как насчет гола? Ты можешь научить меня рисовать и это тоже? А потом трибуны? Очень серьезный, Кевин кивает. После нескольких мгновений молчаливого разглядывания своего рисунка он спрашивает: — Ты не умеешь? — Хм? — Ты не умеешь…рисовать? Нил улыбается. — У меня плохо получается. Даже если ты будешь учить меня снова и снова, я этому не научусь. — Я научу тебя, — говорит Кевин так решительно, что Нил почти верит ему. — Это просто. — Я не умею, — настаивает Нил, — я глупый. Я не думаю, что смогу сделать это правильно, как это делаешь ты. Если ты научишь меня, тебе придется делать это каждое утро. И каждую ночь тоже. И, может быть, даже во второй половине дня. Собравшись с духом со всей праведной яростью шестилетнего ребенка, которому дали задание, Кевин кивает. — Хорошо. — Затем, как бы подчеркивая это, добавляет: — Это легко. Я могу тебе показать. Кевин повторяет свои рисунки еще несколько раз, и Нил, как его послушный ученик, делает то же самое. Он делает свою работу чуть хуже, чем у Кевина — немного кривоватой или странной формы; иллюзия прогресса, которая не угрожает его учителю. Кевин, кажется, доволен этим, и во время их последнего раунда рисования он похлопывает Нила по тыльной стороне ладоней и говорит: — Видишь. Это просто. — Это так, — соглашается Нил. — Спасибо тебе за то, что научил меня. Должны ли мы подписать наши имена? В какой-то момент Эндрю тоже подошел посмотреть на них, наблюдая за их маленьким импровизированным уроком рисования со всей скукой человека, который привык к тому, что взрослые Кевин и Нил каждый день говорят об экси. Кевин не пытается привлечь его к участию, но время от времени краем глаза подглядывает за Эндрю, словно гадая, что тот собирается делать. Нил замечает, что он немного стесняется того, что за ним наблюдают, но когда Нил задает Кевину больше вопросов, ситуация, кажется, сглаживается. — Ты знаешь, как пишется твое имя? — Спрашивает Нил после того, как написал большое размазанное "НИЛА" рядом со своими деформированными ракетками. Кевин кивает. Он переключается на правую руку, словно по привычке, и нацарапывает на бумаге несколько букв кандзи. Нил, который понятия не имеет, как это читать, поправляет: — О, хм. Ты знаешь, как писать буквами, которыми писал я? Кажется, он на секунду задумывается, но Кевин, похоже, в состоянии это написать. Немного неуверенно он пишет вплоть до "КЕВИ", затем задерживается на последних двух буквах, как будто не может их вспомнить. Кевин не просит их о помощи, но чем дольше он не вспоминает эти последние два письма, тем больше ему становится не по себе, он слишком хорошо осознает, что они ждут его. — Извините, — говорит он через некоторое время, избегая их взглядов. — Извините, я не помню. — Все в порядке, — вмешивается Эндрю, добавляя последние две буквы сам. С добавлением его почерка "КЕВИ" превращается в респектабельного "КЕВИНА". — У тебя есть два языка для использования. Большинству взрослых удается потерпеть неудачу только в одном, так что ты уже выше среднего. Кевин проводит пальцем по каракулям Эндрю, следя за подъемами и опусканиями букв, как будто хочет их запомнить. — Как ты пишешь "Эн-дрю"? Эндрю послушно вписывает свое имя под именем Кевина, не прибегая к тому, что Нил использовал для написания своего. Немного несправедливо, что Эндрю получает право подписывать, когда он внес свой вклад вообще без рисунков, но Нилу просто приходится признать, что у Кевина есть фаворит. Немного неуверенный, немного непривыкший и очень старательный, Кевин копирует имя Эндрю рядом со своим, затем Нила, затем снова Эндрю, затем Нила во второй раз. По-видимому, просто в поисках повода порисовать еще, он рисует маленькие фигурки из палочек рядом с каждым именем: улыбающуюся для Нила, нейтральную для Эндрю. В общежитиях нет цветных карандашей, поэтому он не может покрасить им волосы, но Кевин, похоже, обходит это стороной, закрашивая волосы Нила черным, а фигуру Эндрю оставляя совершенно лысой. — Они белые, — объясняет он. — Значит, ты не можешь их видеть. В этом нет никакого смысла. Они соглашаются с ним. По собственному допущению, они теряют счет времени. Кевин заполняет более трех страниц маленькими рисунками и повторениями их имен, а Эндрю и Нил балуют его вопросами и подсказками. Он не совсем умеет рисовать по запросам, но, кажется, рад продемонстрировать им свои навыки, рассказывая о матчах экси, которые у него были в прошлом. Кевин часто упоминает Рико, рассказывая истории о том, как они гонялись друг за другом по корту и прятались в кладовке в младшей лиге, чтобы другие дети не нашли их во время игры в прятки. Это… Было трудно слышать восхищение в голосе Кевина. Он не только считает Рико своим старшим братом, но и называет его этим титулом, радуясь возможности похвастаться его мастерством в младшей лиге. Кевин вообще не упоминает Тетсуи, но когда он рисует его, он, безусловно, самый крупный из них; возвышается над его фигурками и фигурками Рико, как дождевые облака. Эндрю и Нил, насколько это возможно, уводят разговор в сторону от Гнезда и также не расспрашивают о матери Кевина, не желая его расстраивать. Кевин много болтает. Это необычно, но приятно слышать — до сих пор он был почти слишком тихим для ребенка его возраста. Он рассказывает им о самых разных вещах, хотя на самом деле никогда не отклоняется далеко от экси; из того немногого, что Нил может вытянуть из него, не затрагивая больной темы, он полагает, что у Кевина нет — не было —игрушек в Гнезде, и у него было очень мало свободного времени, кроме тренировок и домашнего обучения у людей Тетсуи. На протяжении всего этого времени имя Рико упоминается по меньшей мере двадцать раз. Они были вместе с утра до ночи, двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Больно слышать о невинных корнях их отношений, когда Нил слишком хорошо знает, чем все закончилось. — Мой брат — молодой господин, — рассеянно говорит им Кевин, слегка поникнув. Уже поздно — ему давно пора спать. — Он, эм. Я не знаю, что это значит. Что значит "молодой господин"? — Это значит, что он станет важной персоной, когда вырастет, — ограничивается объяснениями Эндрю, опираясь на локоть и наблюдая за Кевином. Он тоже немного поник; Нил находит это довольно милым. — Ой. Это правда. — Кевин кивает. Он так часто это делает; он похож на маленькую куклу, покачивающую головой. — А ты разве не молодой господин? — Спрашивает Нил, взъерошивая волосы Кевина. — Если он твой брат, то это значит, что и ты тоже. Он знает, что в реальной жизни это не совсем так; Кевин никогда не был таким молодым господином, каким был Рико, и это различие было ясно не раз, а не только в ту ночь, когда Рико сломал ему руку. Но маленький Кевин этого не знает, и Нил хочет, чтобы он тоже чувствовал себя особенным. Кевин слегка хмурится, но не возражает. Его веки кажутся тяжелыми, но он упрямо держит их открытыми, склонив голову набок, и из уголка его рта стекает струйка слюны. — Но никто меня так не называет, — возражает он. — Молодой господин Кевин, — снисходительно говорит Нил. — Вам давно пора спать, молодой господин. Давай уложим вас в постель. Дети упрямы, поэтому неудивительно, что Кевин качает головой, настаивая на том, что он не устал, даже когда кладет голову на плечо Нила, чтобы задремать. Прошлой ночью они уложили его спать на диване, слишком боясь выпускать из виду, но теперь они прилагают усилия, чтобы позволить ему спать на нижней койке, на кровати, параллельной кровати Нила. Эндрю, как обычно, занимает койку повыше, но ястребиным взглядом наблюдает, как Нил укладывает Кевина. — Я оставлю свет в коридоре включенным, хорошо? — Спрашивает Нил, потому что он не думает, что Кевин хорошо справится с темнотой. Вопрос в большей степени адресован Эндрю, потому что ребенок уже спит, свернувшись калачиком под толстым одеялом, которым его укрывает Нил. — Я не знаю, проснется ли он посреди ночи, но если он это сделает... — Мн, — бездумно соглашается Эндрю, не слишком отходя от Кевина, когда дело доходит до того, чтобы задремать. Растроганный, Нил в последний раз проводит рукой по волосам Кевина, прежде чем лечь в свою постель. Он крепко спит до рассвета, но просыпается от звука шагов возле своей кровати. По привычке Нил вскакивает в тревоге, хватаясь за пистолет, с которым он больше не спит. Раздается мягкий стук как раз в тот момент, когда он выпрямляется, и Нил поворачивает голову, чтобы обнаружить маленького Кевина Дэя на земле, который был напуган до падения внезапным толчком Нила. — Ты в порядке? — Нил наполовину спрашивает, наполовину утешает, наклоняясь, чтобы помочь ему подняться, сердце выпрыгивает у него из груди. — Прости. Я не хотел тебя напугать. В чем дело? — Эм, — говорит Кевин, немного ошеломленный испугом. Он позволяет Нилу поднять его на ноги за руки. Стоя на неуверенных ногах, ему требуется немного больше времени, чтобы ответить: — Я...я хотел… поговорить с Эндрю...? Некоторое время Нил колеблется, но потом его взгляд падает на узкую лестницу, ведущую на верхнюю койку, и он понимает. — Я помогу тебе забраться туда. Позволь мне, эм, — шепчет он, — позволь мне сначала спросить Эндрю. Если он когда-то заснет, и тебе нужно будет, чтобы он проснулся, позволь мне сделать это, хорошо? Он... он... Он испугается, если его разбудит кто-то другой. Ему это не нравится. Вот. Это чушь собачья, но это доносит суть. Нил не может сказать шестилетнему ребенку, что Эндрю отбросит до солнца все, что прикоснется к нему во сне, но переживания все еще могут быть. — Даже меня? — Спрашивает Кевин, немного смущаясь. — Даже тебя. Ты просто слишком пугающий, чтобы с тобой можно было справиться. — Нил неуклюже гладит его по голове. Как и обещал, он поднимается с кровати и встает рядом с койкой Эндрю, приподнимаясь на цыпочки, чтобы посмотреть прямо туда, где тот свернулся калачиком, прислонившись спиной к стене, и единственный янтарный глаз выглядывает из-под его одеяльного кокона. — Эндрю, — тихо шепчет он, сон все еще подергивает его веки. — Кевин говорит, что хочет с тобой поговорить. Могу я поднять его сюда? Эндрю требуется несколько попыток, чтобы переварить вопрос Нила, но наконец он немного приподнимается, его лицо опухло, а волосы растрепались. Нил наблюдает, как он трет глаза, прежде чем Эндрю кивает в знак подтверждения, неопределенно указывая в их сторону. Нил ждет, пока Кевин протянет к нему руку, прежде чем поднять его, и кладет прямо на верхнюю койку, его глаза расширяются, когда он понимает, как далеко от земли находится кровать Эндрю. Кевин хватается за поручни верхней койки, словно боится упасть, прижимаясь спиной к стене, как это сделал Эндрю, но он не просит, чтобы его снова опустили. — Ты хочешь, чтобы я ушел? — Наконец спрашивает Нил хриплым со сна голосом. — Я буду под вами, так что, вероятно, я все равно услышу все, что ты скажешь Эндрю. Кевин качает своей маленькой головкой, вцепляясь пальцами в рукав Эндрю. Приняв это за разрешение, Нил остается, облокотившись руками о перила и положив на них подбородок. — Что такое? — Спрашивает Эндрю, позволяя Кевину слегка наклониться на бок. Ребенку требуется несколько попыток, чтобы правильно подобрать слова, но в конце концов у него это получается. — Я... я чувствую... — Кевин вздрагивает, неуверенный и расстроенный; его глаза наполняются слезами. — Я чувствую себя плохо. Мое сердце…болит. — Почему? — Нил уговаривает, тихо и нежно. Эндрю издает ободряющий звук, устраиваясь так, чтобы вместо этого сидеть, скрестив ноги. — Из-за... Из-за ужина, — говорит Кевин, теребя свои пальцы. Его глаза мокры от слез, и он выглядит таким взъерошенным со сна; раскрасневшимся от тепла сна. У Нила болит сердце — Кевин был достаточно шаток, чтобы упасть только из-за испуга. Дети ужасающе уязвимы. — М-Мастер говорил, что это плохо, но я все равно сделал это. Он быстро теряет самообладание, маленькое личико краснеет по мере того, как он пытается сдержать рыдания. — Я плохой, я плохой, я плохой, — шепчет Кевин, по-видимому, в ужасе от этой мысли. — Я п-плохой и Хозяин собирается…собирается с-сделать... Кевин не заканчивает фразу. Вместо этого, кажется, возникает другая мысль, и он спрашивает: — Мастер послал меня сюда, потому что я плохой? К тому времени, как он добирается до конца своего вопроса, Кевин уже вовсю рыдает, хватаясь за волосы и одежду в отчаянной попытке самоуспокоиться. Нил вздрагивает от этого вопроса; чтобы завоевать доверие Кевина, он сказал ему, что Мастер отправил его в Пальметто, чтобы узнать больше об экси. Похоже, теперь ложь настигла его. — Нет, — отвечает Эндрю легко и буднично, как будто его не нужно убеждать. Кевин все еще немного наклоняется к нему, поэтому Эндрю притягивает его ближе, усаживая плачущего ребенка к себе на колени, чтобы его можно было еще раз укачать и успокоить. — Почему кто-то должен хотеть избавиться от тебя? Это такой простой вопрос. Уткнувшись лицом в ключицу Эндрю, Кевин плачет еще сильнее, и от такого горя Нил подумал бы, что на него обрушилась тяжесть всего мира. — Я скучаю по своему брату, — всхлипывает Кевин, уткнувшись в толстовку Эндрю, в то время как Эндрю поглаживает его спину и маленькие плечики. — Они не хотят... больше не хотят меня? Почему я не могу вернуться назад… Мне ж-жаль. Я не хочу быть п-плохим. Я... Буду лучше, я... — Ну вот, — успокаивает его Эндрю, покачивая его маленькое тельце у себя на коленях, когда плач не утихает. — Этого достаточно. Ребенок не сделал ничего плохого. — Мне ж-жаль. Мне жаль. Извините, — продолжает извиняться Кевин, не обращая внимания на то, что они не знают за что. Сердце Нила немного разрывается: как может кто-то столь маленький уже нести на себе такую тяжесть вины? Поведение Кевина выходит за рамки простого самобичевания; он жесток к себе. Это все, чем он умеет быть. — Т-ты можешь передать им, что я попросил п-прощения? Х-Хозяину и моему брату… Не могли бы вы сказать им... — Тебе не за что извиняться, — тихо уговаривает Нил, чувствуя, как у него слегка щиплет глаза. Совсем чуть-чуть. — Они не злятся на тебя, ладно? Это не так. Они знают, что ты хороший. — Н-но ужин— — Это нормально — есть все это время от времени. Все так делают. — Мой брат этого не делает. Он... он возненавидит меня, — всхлипывает Кевин с поразительной уверенностью в сердце. Эта вина, это чувство ответственности перед Рико, переполнявшее его даже в столь юном возрасте. "Он возненавидит тебя", — мысленно соглашается Нил. — "Через несколько лет." — Ребенок не понимает. — Эндрю напевает, мягко покачивая Кевина из стороны в сторону; медленное движение. Несмотря на их постоянные заверения, Кевин довольно долго выдавливал извинения сквозь рыдания. Он такой маленький и такой напуганный — они не могут винить его за это. Нил хорошо знает о жестоком обращении, которому подвергался этот ребенок в Гнезде, но Кевин все равно спрашивает их, может ли он вернуться домой. Все еще просит их позвонить и сообщить, что он сожалеет обо всем, что сделал, чтобы заслужить наказание. Эндрю, конечно, прав. Малыш не понимает: все, чего он хочет, — это его семья, его дом, то, что ему уже известно. Есть смысл в том, что он не хочет быть здесь, в незнакомом месте, с незнакомыми людьми. В конце концов Кевин перестает плакать, крепко держась за толстовку Эндрю. Эндрю все еще массирует широкими кругами его лопатки, все еще укачивает его, но Кевин, кажется, так же встревожен, как и тогда, когда прыгал к нему в постель. Беспомощный, под стать расстроенному Кевину, Нил подзывает ребенка к себе и заключает его в объятия, как это делал Эндрю. Держа Кевина в надежных объятиях, Нил меряет шагами их спальню, позволяя мягкому покачиванию своих шагов успокоить Кевина. Эндрю следует за ним, встревоженный из-за Кевина, и вместе они прилагают приличные усилия, чтобы утихомирить шестилетнего Кевина Дэя. Его маленький подбородок упирается в плечо Нила, но чем дольше это продолжается, тем больше он расслабляется, его дыхание выравнивается, когда он время от времени икает. Часто Кевин издает сонные, озабоченные звуки, как будто, возможно, ему вообще не следует расслабляться, но каждый раз, когда он это делает, Эндрю говорит ему отдохнуть, и он устраивается поудобнее. Нил может сказать, что он устал, но Кевину требуется много времени, чтобы заснуть. Несколько раз он задремывает, но в испуге просыпается, иногда спрашивая о Рико, а иногда о своей матери. Как монстр, Нил должен сказать ему, что он не знает, где кто-то из них и когда они вернутся. Даже с высоты шести футов их призраки остаются в голове Кевина. Они засыпают более или менее одновременно; Нил на диване в гостиной, запрокинув голову, прижимает маленького Кевина Дэя к груди, а голова Эндрю покоится у него на плече. Он не уверен, просыпается ли Кевин по ночам от испуга, но Нила это не будит, так что, возможно, он этого и не делает. К тому времени, когда Нил встает, полуденное солнце заливает гостиную, и кто-то громко стучит в их дверь. — Нил! — Зовет Ники, немного громко, немного взволнованно. — Мы вообще никого из вас сегодня не видели. Ты в порядке? Открыв глаза, Нил моргает и откашливается, прежде чем мягко оттолкнуть Кевина в сторону, в объятия Эндрю. Эндрю тоже просыпается, устало глядя на Нила, но он не утруждает себя пробуждением и снова засыпает, держа Кевина на руках, как маленького плюшевого мишку. Стараясь не выглядеть так, будто он провел всю ночь, успокаивая рыдающего шестилетнего ребенка, Нил трет глаза, подходит к двери и открывает ее ровно настолько, чтобы Ники мог видеть его лицо. Он морщится. — Ты дерьмово выглядишь. Что случилось? Все в порядке? Тренер сказал, что ты пропустишь тренировку на несколько дней, но... Нил вздыхает, немного устало. Быть родителем — это не шутка. — У нас все в порядке. Кевин подхватил желудочную инфекцию от одного из своих одноклассников и передал ее нам. Лучше посидеть в карантине, чтобы остальная часть команды тоже не заразилась. Ники колеблется, с любопытством разглядывая Нила. — В самом деле? Но вчера мы с Мэттом услышали какие-то странные звуки. Как, э-э, детский плач. — Не смеши, — отвечает он, расширяя щель в двери настолько, чтобы Ники мог видеть только то, что его окружает, но не Эндрю и спящего Кевина за его спиной. — С таким характером, как у Эндрю, и моим болтливым языком, зачем нам вообще думать о том, чтобы приютить ребенка? — Просто... — Ники блекло улыбается и указывает на ноги Нила. — Прямо сейчас какой-то ребенок дергает тебя за штаны. Поразительно, но Нил обнаруживает, что это правда: с тех пор, как он появился, Кевин настороженно стоит позади ног Нила, едва не хватаясь руками за спортивные штаны Нила. Кевина, маленького, мягкого и ранимого, только что разбудили, не имея ни малейшего представления о том, почему Нил сейчас разговаривает с незнакомцем. Наконец, решив, что устранение ущерба оправдано, Нил открывает дверь достаточно широко, чтобы втащить Ники внутрь, и закрывает ее за собой. — Ты никому не должен рассказывать, — говорит Нил самым серьезным тоном, каким, по его мнению, он когда-либо был, и берет Кевина на руки. — Ты не можешь. Ники, я убью тебя, если ты это сделаешь. Он говорит серьезно. Он действительно это делает. Нил в ярости из-за того, что ему так скоро пришлось познакомить Кевина с другим странным взрослым — они едва заставили его доверять им, а теперь ему представляют новую третью сторону, о которой он ничего не знает, а доверяет еще меньше. Он слишком маленький и хрупкий, чтобы встречаться с Лисами; Нил вообще не хочет, чтобы кто-нибудь был рядом с ним. Не прямо сейчас. — Нил, кто это? — Ники кричит шепотом, но его лицо все равно расплывается в улыбке. Он больше привык иметь дело с детьми, чем Нил. — Эй, малыш, ты можешь сказать мне, как тебя зовут? Кевин настороженно сворачивается калачиком в объятиях Нила, но его воспитывали быть вежливым со всеми; он послушно отвечает: — Меня зовут Кевин, и мне шесть лет. Я играю за Эд-гар А-ллана — Воронов Эдгара Аллана. Улыбка Ники застывает. Даже не оглядываясь на Кевина, он скрипит зубами достаточно тихо, чтобы Нил услышал: — Ты, должно быть, издеваешься надо мной. — Следи за своим языком! — Нил почти рычит. — Он маленький! Вскидывая руки в знак капитуляции, Ники извиняется: — Хорошо, хорошо, мне жаль. Привет, Кевин. Меня зовут Ники. — Кажется, Ники хочет протянуть руку, чтобы поприветствовать Кевина должным образом, но оборонительная позиция Нила заставляет его передумать, поэтому он этого не делает. Нил благодарен за это. Он не думает, что смог бы вынести, если бы кто-то вот так прикасался к маленькому Кевину. Кевин осторожно отвечает: — Привет. Это мало чем отличается от ворчания взрослого Кевина, но добавление маленького сердитого личика создает настоящую сцену. Глаз Ники дергается, затем он поднимает взгляд к Всевышнему, словно прося совета. — Нил, — его голос дрожит, хотя он изо всех сил старается спрятать улыбку за ладонью, — Нил, он как маленький принц. В этом они могут согласиться. — Ники, — отвечает Эндрю с дивана, все еще полусонный. — Если ты кому-нибудь расскажешь об этом, я убью тебя. — Да, да, — отвечает Ники, глядя только на шестилетнего Кевина, что вполне разумно. — Нил, его маленькие волосы. Его маленькие пальчики на ногах. Его слегка нахмуренный лобик. — Ники, мы действительно убьем тебя. Это вовсе не шутка, — подчеркивает Нил. Повизгивая, Ники продолжает перечислять множество милых черт маленького Кевина: — Его маленькое личико. О-о-о! Ай, такой милый. Ты такой хорошенький. Ты знаешь, что ты хорошенький? Кевин смотрит на него большими глазами, вцепившись в рубашку Нила. Он не кажется испуганным, но лесть делает его немного неуверенным; его нога слегка подпрыгивает там, где ее поддерживает Нил. На задабривания Ники особой реакции нет, но Нил догадывается, что в этом нет необходимости — на самом деле это всего лишь факты. Кевин — маленький принц. Решив, что с таким же успехом они могли бы покончить с этим, Нил отправляется готовить завтрак с Ники на буксире. Кевин не решается выпустить Нила из объятий, поэтому он готовит с шестилетним ребенком, сидящим у него на руках, изо всех сил стараясь держать его не слишком близко к сковородкам. На самом деле это не требует никаких усилий: Кевина едва ли можно так обхватить, и он прижимается к нему достаточно тесно, чтобы чувствовать себя продолжением тела Нила, прижимаясь щекой к его щеке. Пока он готовит, Нил пересказывает короткую версию событий, приведших к таинственному молодению Кевина. У него нет намерения делиться больше, чем необходимо — он не думает, что взрослый Кевин оценил бы, если бы Нил вот так рассказывал о его прошлом, поэтому он не упоминает ни плач, ни страх, ни следы от трости. В пересказе Нила этой истории кажется, что Кевин — самый счастливый ребенок в мире. Конечно, Ники, похоже, все равно. Он сразу же влюбляется в маленького Кевина, и хотя тот время от времени что-то напевает, чтобы показать Нилу, что слушает историю, Нил может сказать, что он просто пялится на Кевина. Легкая улыбка на лице Ники не лжет, как и то, как он корчит смешные рожи за спиной Нила, чтобы рассмешить Кевина. И — он действительно смеется, что удивительно, но не так сильно. Это едва заметно: мелькают молочные зубы, тихий смешок, прижатый к щеке Нила, но Ники удается выдавить это из него. Этого более чем достаточно, чтобы завоевать расположение Нила. — Нил, я думаю, это лучшее, что когда-либо случалось с кем-либо из нас, — говорит ему Ники, подпирая висок сжатым кулаком и широко улыбаясь. Он даже не утруждает себя тем, чтобы отвести взгляд от Кевина, который с любопытством ковыряется в бутерброде, приготовленном для него Нилом на завтрак. — Это..это… Он такой маленький. Нил кивает, нарезая бекон. — Так и есть. Он маленький, ему шесть лет, и он уязвим. Чтобы другие Лисы не узнали об этом. — Ты серьезно думаешь, что они что-нибудь с ним сделают? — Я не хочу, чтобы он стал испытательным сроком для остальных из Лисов, — отвечает Эндрю вместо Нила, занимая свое место рядом с Кевином. Эндрю тут же смотрит на бутерброд, который приготовил для него Нил, и наклоняется, чтобы разрезать его на два треугольника, отчего интерес Кевина к нему растет в геометрической прогрессии. Кто бы мог подумать, что форма может быть так важна для аппетита ребенка? — Ты едва ли можешь вести себя так, как надо. Как ты думаешь, какими будут остальные? — Я веду себя хорошо, — возражает Ники, — я ничего не сделал. Ответ Эндрю звучит сухо. — Ты едва сдерживаешь желание завизжать. — Посмотри на него! — Шепотом кричит Ники, пораженный увиденным. Нил согласен, что в чем-то подобном нельзя винить Ники, но все же. — Эндрю, он такой милый, и он такой маленький. Он как маленький принц. Маленькая принцесса. Любой. Оба. Я не знаю! — Он снова прячет лицо за ладонью, ошеломленный тяжестью своего обожания. — Ты прав. Ты прав. Лисы не будут хорошо себя вести. Никто бы этого не сделал. Только вы двое, потому что вы бессердечные. — Бес-сер-дечные, — повторяет Кевин, формируя слово у себя на языке. Нил уверен, что это еще одно слово, которое он раньше не слышал. Ники чуть не ударяется лбом о стол. Прижавшись лицом к поверхности и приглушив голос, он предлагает: — Скажи Рене. Рене будет идеальной. Она может помочь. Эндрю издает звук, выражающий раздумье. Кевин, прислушиваясь к их разговору, спрашивает: — Кто такая Рене? Он не совсем правильно это произносит. У взрослого Кевина никогда не было признаков нарушения речи или даже чего-то похожего на шепелявость, но малышу еще предстоит избавиться от всех своих особенностей. Нил заметил, что иногда ему трудно произносить имя Эндрю, но практика уже заставила его звучать лучше. — Она подруга Эндрю, — говорит ему Нил. — Она тоже играет в экси. Вратарь. — О! — Удовлетворенно хмыкает Кевин. — Для тебя? Лисы? — Да, — отвечает Эндрю. — Будь осторожен со своей едой. Она горячая. — О, — повторяет Кевин, но на этот раз чуть более мрачно. — Ты можешь подуть на нее для меня? Ники издает звук, который Нил не может описать иначе, как последнее карканье мертвой птицы. Эндрю даже не вздыхает, прежде чем подчиниться. Он снова наклоняется к Кевину и разрезает сэндвич на четыре треугольника еще меньшего размера, затем старательно дует на каждый из них. Это приводит маленького Кевина в восторг до крайности, как будто легкое снисхождение Эндрю к его просьбе — немаловажное дело, и луча света, которым он стреляет в стол, достаточно, чтобы Ники чуть не упал со стула. Драматично, конечно. Но... Нил все понимает. Кевин откусывает маленькие кусочки от уничтоженного сэндвича, долго жует его, как будто хочет, чтобы он прослужил дольше, но в конце концов он приканчивает тарелку. Нил выхватывает у него ее, чтобы вымыть, и взъерошивает ему волосы просто потому, что может. Взрослые еще немного разговаривают, но Ники слишком отвлечен, чтобы по-настоящему вникнуть в их угрозы; не то чтобы Нил винил его. Эндрю уводит Кевина почистить зубы и переодеться на день, и тот возвращается легкой пружинистой походкой, держа Эндрю за руку. Нил улыбается при виде этого зрелища, радуясь, что он счастлив. Быть родителем на самом деле не шутка. Это вовсе не шутка! Кевин, кажется, очень рад продолжить с того места, на котором они вчера остановились, и тянет блокнот Нила, лежащий на его рабочем столе. Он садится на ковер в гостиной, и Ники устраивается рядом с ним, что означает, что Эндрю тоже садится, потому что он не может оставить этих двоих без присмотра, даже если ему бы за это заплатили. Нил убирает на кухне, слушая объяснения Кевина по поводу его рисунков и мнения кузенов, и начинает размышлять. Возможно, дело не в том, что Кевин не любит играть. Очевидно, что ему очень понравилось рисовать вместе прошлой ночью, и, похоже, он еще больше хочет сделать это сейчас, зайдя так далеко, что вовлек в это Эндрю и Ники. Итак, почему? Что изменилось, если угрюмый маленький мальчик вдруг стал таким счастливым от перспективы что-то нацарапать на бумаге? И тут до Нила доходит. Дело не в том, что Кевину не нравится играть — он просто ждал их разрешения сделать это. Фигурки Мэтта ничего ему не дали, потому что казалось, что Нил просто хвастался ими; он никогда внешне не приглашал Кевина поиграть с ними и не просил его помочь придумать историю. Все это время Кевин цеплялся за них, потому что, как он знал, у него не было на это другого разрешения. Жизнь Кевина всегда была строго регламентирована Хозяином. С самого детства у него было расписано время для всего: просыпаться, тренироваться, учиться, спать. Даже в подростковом возрасте у Кевина не было и намека на свободу делать свой собственный выбор — Нил помнит, как ему говорили, что Кевин, когда поступил в PSU, даже не знал, как совершать банковские транзакции, не говоря уже о том, как обращаться с деньгами. В течение нескольких месяцев после своего приезда Эндрю оплачивал большую часть расходов Кевина, потому что он не привык сам распоряжаться своими финансами. Конечно. Конечно! В этом есть смысл. Маленький Кевин не знает, что ему позволено делать, кроме как сидеть с ними, пока они живут своей повседневной жизнью; ничего не подразумевается и не предполагается иным образом. Он не хочет рисковать, разозлив своих опекунов, делая то, что ему не позволено, поэтому вместо этого он ничего не делал. Это безошибочная логика. Нилу почти хочется дать себе пощечину. Это так очевидно. Способ заставить Кевина играть — это не подталкивать его к игрушкам, а дать ему свободное разрешение делать все, что ему заблагорассудится. Торжествующий Нил отводит Эндрю в сторону, чтобы сообщить ему о своих выводах, но его встречают с меньшим энтузиазмом, чем он ожидал. По правде говоря, Эндрю никогда ни к чему не проявляет энтузиазма, но Нил надеялся, что хотя бы уголки его губ дрогнут. — Лучше всего не перегружать его, — говорит Эндрю, слегка хмурясь. Кевину и Ники, похоже, весело — они рисуют принцесс. Нил может это сказать, потому что Ники перечисляет всех диснеевских принцесс, которых он знает, с пугающей точностью. — У него никогда не было полного разрешения делать то, что он хочет. Если мы просто дадим это ему сейчас, это не освободит его, а наоборот. — Откуда ты знаешь? — Удрученно спрашивает Нил. — Ему никто никогда этого не говорил. Мы не можем предположить, как он это воспримет. — Конечно, мы можем, — возражает Эндрю, даже когда он стоит достаточно близко, чтобы их руки соприкасались. — Сначала он будет счастлив, но потом придет в замешательство. Расстроен тем, что он не знает, с чего начать. Потерянный, потому что раньше ему не давали такой свободы. А потом испытает чувство вины, потому что Рико здесь нет, чтобы тоже этим насладиться. Нил знает, что это правда. И все же… — Мы не можем просто так. Контролировать его. Эндрю, мы не можем. Он никогда нам этого не простит. — Я знаю. — Эндрю поправляет рукава толстовки Нила. — Детям нужна структура. График. Но мы можем заставить его заниматься разным другими способами. И это еще один пугающий аспект родительских обязанностей. Нила терзают сомнения в собственных способностях такого масштаба, какого у него никогда раньше не было: внезапно кажется, что нет ни хорошего способа что-либо предпринять, ни определенного пути, по которому можно было бы пойти. Он больше колеблется перед маленьким Кевином, чем перед отцовским ножом для разделки мяса. Верный своему слову, Эндрю помогает Нилу дополнить несуществующий ассортимент игр Кевина другими вещами: ему, похоже, очень нравятся прятки, но его не очень интересуют детские шоу, которые включает Эндрю. Кевину нравятся настольные игры, но он плохо в них разбирается, даже когда Ники намеренно проигрывает ему. Ему нравится играть в дом, но больше всего он любит, когда Эндрю берет его на руки и мягко бросает обратно на кровать. Этот особый стиль игры доводит Нила до аневризмы, но маленькие детские вопли Кевина того стоят. Вторая половина дня проходит вот так. К тому времени, как наступает ночь, они вообще не выходят из общежития, но все равно умудряются утомить друг друга. Ники ушел раньше, неохотно признав, что он не может пропустить урок только потому, что маленький Кевин слишком милый, но не без еще нескольких угроз в его адрес, чтобы убедиться, что ни одно слово об этом не просочится наружу. Они все ворочаются на ковре в гостиной, тяжело дыша. Тот последний раунд игры в прятки был жестоким — в спешке, чтобы поймать Эндрю, Нил врезался в половину вещей их комнаты в общежитии. Кевина было легче поймать, но он спрятался под столом из-за того, что был маленьким, а спина Нила издала забавный звук, когда он присел на корточки. Кевин свернулся калачиком рядом с Эндрю, маленький и неподвижный, как птичка. Он раскраснелся от бега, и им совершенно необходимо искупать его, но Нил хочет дать ему немного насладиться этим в тишине и покое. Он не думает, что Кевин когда-то делал это. У Нила звонит телефон, и после минуты желания, чтобы это прекратилось, он заставляет себя подняться, чтобы ответить на звонок. — Джостен, — доносится с другой стороны презрительный голос Жана Моро, такой же злобный, каким его помнит Нил, — какого хрена Кевин не отвечает на звонки уже два дня? Он полагает, что не может сказать Жану, что Кевин сейчас с трудом произносит собственное имя, не говоря уже о том, чтобы пользоваться телефоном. — Ты никогда не думал, что, может быть, он просто не хочет с тобой разговаривать? — Ты когда-нибудь задумывался о том, как легко я мог бы сломать тебе обе ноги? — В USC тебя не научили хорошим манерам? — Нил парирует, переворачиваясь на спину. Это предупреждает Эндрю о звонящем, и он посылает Нилу долгий задумчивый взгляд; выключи, говорит он одними губами. Как бы сильно Нилу ни хотелось, на самом деле он не может этого сделать. Кевин придет в ярость, как только вернется в свое обычное состояние. — Послушай, — он переходит на французский, надеясь, что преувеличенного квебекского акцента будет достаточно, чтобы Жан убежал. Этого не достаточно. — Кое-что случилось. Это прозвучит безумно. Ты собираешься сказать, что это невозможно. Уверяю тебя, это не так. Наступает пауза, прежде чем Жан отвечает: — Я заказываю билет на самолет до Пальметто. — Не надо, — пытается Нил, но уже слишком поздно. Жан сразу после этого отключает звонок. Нил стонет, бросая телефон напротив себя. Любопытствуя, маленький Кевин оживляется и спрашивает: — Кто это был? Глубоко вздохнув, Нил отвечает: — Бугимен.