Мефедроновый рай

      Я очнулась в белом помещении с резким запахом антисептика. Голова раскалывалась, будто кто-то вставил в виски раскаленные гвозди. — Наконец-то.—Голос Лизы. Твердый, холодный, без тени обычной иронии. Я попыталась приподняться, но тело не слушалось. — Где... Амели? — В соседней палате. Ей промывают желудок.—Я закрыла глаза. В памяти всплывали обрывки: размазанные краски, дикий смех, кровь на холсте... — Что... что со мной было? — Передозировка. Судя по анализам, в этих "конфетках" был не только психоделик. — Женщина бросила на тумбочку смятый пакет. — Феликс уже беседует с полицией.—Я сглотнула ком в горле. — Моя работа... — Испорчена. Как и твоя печень. — Она подошла ближе, и я впервые увидела в её глазах не злость, а страх. — Ты понимаешь, что могла умереть?—За окном завывал осенний ветер, разбрасывая желтые листья по асфальту. Где-то в коридоре кричал врач. — Вайс... — я вдруг вспомнила. — Он ждет к пятнице...—Лиза резко встала, стукнув стулом об пол. — Ты серьезно? После всего ты все еще думаешь о его студии?!—Она схватила меня за запястье, повернув руку ладонью вверх. Тонкие белые точки, шрамы прошлого, пересекали вены.— Ты же обещала.—Я выдернула руку. — Это другое! Я просто хотела... — Что? Вернуться в тот ад? — Её голос дрогнул. — Ты видела себя вчера? Рвала холст, орала, что под краской черви... Это тебе напоминает прошлое? —Дверь открылась. Вошел Маркус с папкой в руках. — А, наша звезда проснулась. — Он бросил папку на кровать. — Результаты анализов. Поздравляю, всю печень посадила.—Я машинально потянулась к сигаретам, что лежали на тумбочке, но Лиза выхватила пачку. — Хватит! —Зарычала женщина откидывая пачку в сторону. Даже мужчина вздрогнул от её крика. — Вайсу я уже позвонил. Сказал, что ты сломала руку.—Решил разбавить он атмосферу. — Ты что... — Он готов ждать. Но только трезвую. — Маркус повернулся к двери. — Выбирай, Фаст. Между "гениальным наркоманом" или "нормальным художником", но помни долго живёт только второй вариант. Дверь закрылась. Лиза достала из сумки мой блокнот. — Вот. Писала, пока ты была в отключке.— На странице корявыми буквами:

День 1.

Сорвалась.

Выжила.

Теперь только вперед.

      Я потрогала чернила. Они ещё размазывались. — А... мои вещи? — В шкафу. — Розоволосая кивнула в угол. — Но краски я забрала. На неделю.—Она вышла, оставив дверь приоткрытой.       Я подошла к окну. Во дворе "Шлосса" Амели, бледная как мел, садилась в машину скорой. Феликса увозили в полицейском авто двое крепким мужчин в форме. Я прижалась лбом к холодному стеклу, чувствуя, как слёзы оставляют солёные дорожки на моих щеках. Где-то внизу зазвонил телефон Лизы. Я разобрала только обрывки фраз: — Да... нет, она жива... передоз психоделиками... да, сообщите Молли...—Занавес...       Телефон жужжал в моей ладони, как живое существо. Я трижды набирала номер и трижды сбрасывала, прежде чем набрала до конца. После четвертого гудка раздался знакомый голос. — Ну что, бунтарка, допрыгалась? —Молли. Мой личный ангел-хранитель, который не переставал верить в меня, даже после падения. — Как ты... — мой голос сорвался. — Рассказали. Как только тебя привезли. — На том конце щёлкнула зажигалка. — Ну что, Кейси, как ощущения? "Цветные поцелуи" оказались не такими уж сладкими, да?—Усмехалась девушка, и я знала что на том конце провода сверкала улыбка. Я сжала телефон так, что корпус затрещал. — Молли, я... — Не оправдывайся. — Она резко выдохнула дым. — Ты же знаешь протокол. После передоза обязательная госпитализация. Завтра в девять утра за тобой приедет машина.—За окном скорая уехала, мигая синими огнями. Я наблюдала, как они превращаются в светящиеся точки. — А если я не поеду? — Тогда я лично приду и вставлю тебе капельницу в то место, куда даже самые смелые доктора боятся заглядывать. Но так уж и быть для тебя предварительно использую смазку.— В её голосе не было злости, только искренний смех. — Слушай, Кейси...—Она замолчала. Я слышала, как по её улице проезжает грузовик, как кто-то кричит вдалеке.— Ты продержалась сто девяносто четыре дня.— Молли говорила медленно, словно подбирала слова. — Это не провал. Это... тренировка.—Я закрыла глаза. В ушах застучала кровь. — Я испортила картину. — Ты серьёзно?!—Голос девушки тут же стал серьёзным.— Да кому какое дело до твоей чертовой картины? Ты жива! Ты дышишь! Ты...—Её голос неожиданно дрогнул. Я никогда не слышала, чтобы Молли проявляла слабость. Такая вечно жизнерадостная и устремлённая, чтобы по ночам рыдала в подушку, да не может этого быть. — Приезжай завтра, — прошептала я. — Что? — Я сказала, приезжай. — Я открыла глаза и увидела в окне свое отражение, изможденное лицо, красные глаза, но... живое. — Но только если привезешь мне те ужасные леденцы, что ты покупаешь в церковной лавке и горячий шоколад.—На том конце воцарилась тишина. Потом раздался звонкий смех. — Святые конфетки? — Да. И знаешь что? — Я потянулась к блокноту, где Лиза оставила послание. — Мы сделаем из них инсталляцию. "Рай и ад в одной коробке".—Молли засмеялась снова, но на этот раз смех звучал по-другому: тепло, почти нежно. — Договорились, бунтарка. Завтра в девять. И, Кейси... — Да? — Добро пожаловать обратно в мир живых.—Или мёртвых, если под наркотой я в раю.       Линия оборвалась. Я опустила телефон и посмотрела на свою дрожащую руку. Вены выделялись синими реками под бледной кожей. Но сегодня они не звали меня в забытье. Сегодня они просто были частью меня, такой же, как шрамы, как воспоминания, как краска под ногтями.       За дверью послышались шаги Лизы. Я быстро вытерла лицо и повернулась к окну. Закат окрашивал "Шлосс" в кроваво-красный цвет, но где-то за горизонтом уже виднелась полоска света.

***

      Первые лучи солнца золотили пыльные оконные стекла, когда в палате раздался знакомый перестук кедов по линолеуму. Дверь распахнулась без стука, впуская Молли, мою пухленькую афроамериканскую спасительницу в мешковатом оранжевом свитере, от которого её шоколадная кожа казалась ещё теплее. —Ну что, Ван Гог, готова к принудительному творческому отпуску?— Её бархатный голос обволакивал, как какао перед сном. Она швырнула на мои колени пакет с леденцами, задев капельницу и поставила на тумбочку картонный стакан с горячим шоколадом. Я разглядывала её новый образ: джинсы с протертыми коленями, кеды с разноцветными шнурками, и этот свитер, наверняка подарок какой-нибудь бабушки. —Ты же в курсе, что в клинике дресс-код?— хрипло пошутила я, разворачивая леденец в форме креста. Девушка фыркнула, отчего ее круглые щеки задрожали. —Да там половина персонала ходит в пижамах. Главное, не перепутать, кто пациент, а кто врач.—Лиза, дремавшая в углу на диване, пробурчала сквозь сон. —С твоей любовью к сладкому, это тебя скоро перепутают...—Молли только рассмеялась со слов женщины, обнажив ямочки на щеках, и похлопала пухлыми ладонями. —Так, бунтарка, собираемся! У нас три недели терапии, групповых и самого скучного детокса в мире.—Я попыталась встать, но тело будто налилось свинцом. Молли мгновенно оказалась рядом, подставив крепкое плечо. Её запах: кофе, дешевый шампунь и что-то ванильное, напомнил мне запах тех "чистых" дней в наркологичке под её контролем.—Легче, Пикассо,—прошептала она, обнимая меня за талию.—Ты же знаешь, что у меня лишний вес, это не жир, а дополнительные амортизаторы для падающих звезд.       Мы вышли во двор, где еще пару часов назад стояла скорая с Амели. Теперь на асфальте остались только следы шин, последний след моей безумной подруги. — Они увезли её в Центральную, — сказала Молли, поправляя свитер, который сползал с плеча. — Но не переживай, там хороший врач.—Я кивнула, сжимая в кулаке тот самый леденец-крест. Он впился острыми краями в ладонь, но эта боль казалась такой... незначительной после вчерашнего. — А Феликс? — спросила я. Девушка сделала глоток из моего стакана с шоколадом, потом передала его мне. Я машинально поднесла к губам стакан. Теплая сладость обожгла язык, а по краю стакана остался четкий отпечаток её вишнёвой помады. Я неосознанно повторила движение, и в следующий момент ощутила на губах липкую сладость, смешанную с чужим макияжем. — Ой, ты вся измазалась, — Молли засмеялась, заметив мои красные губы, её карие глаза искрились весельем. Прежде чем я успела что-то сказать, её пальцы с неожиданной нежностью коснулись моего подбородка. Она достала из кармана джинсов бумажную салфетку и аккуратно промокнула мои губы.— Вот так, — прошептала она, и её дыхание пахло чем-то неуловимо сладким. — Теперь снова самая красивая пациентка клиники.—Наши взгляды встретились, и что-то тёплое пробежало по моей спине. Внезапно я осознала, как близко её лицо: тёплый шоколад кожи, ямочки на щеках, едва заметные веснушки на переносице. Я резко отвела глаза, чувствуя, как щёки заливаются краской. — Спасибо, — пробормотала я, внезапно заинтересовавшись узором на асфальте. Молли мягко ткнула меня в бок. — Не за что, Ван Гог. Хотя... — она сделала паузу, — может, когда-нибудь и ты мне губы вытрешь.—Её шутка повисла в воздухе, заставив меня позабыть о своём первоначальном вопросе. Лиза, наблюдающая эту сцену с каменным лицом, громко кашлянула. — Феликс в участке. Но ненадолго. —Ответили на конец на мой вопрос, но не Молли, а Лиза. — Его папаша уже нанял адвоката.—Покачала головой Молли, и её кудряшки заплясали. Лиза, тащившая мой рюкзак, резко остановилась. — Значит, скоро снова будут эти... — "Цветные поцелуи"? — Девушка фыркнула. — Не в этот раз. — Она достала из кармана джинсов смятый листок. — Директор подписал приказ о еженедельных проверках.— Я взяла бумагу. Официальный бланк, печать, подписи... Все так серьезно. Все так... по-взрослому. — Значит, теперь у нас тут полиция? — пробормотала я. Молли неожиданно обняла меня, прижав к своему мягкому боку. — Нет, глупышка. Теперь у вас тут искусство. Настоящее. Без всякой химии.

***

      Мы шли по длинному коридору наркологички, освещенному мерцающими люминесцентными лампами. Стены были выкрашены в бледно-зеленый цвет, тот самый оттенок, который называют "успокаивающим", но который всегда напоминал мне плесень. Под ногами скрипел паркет. — Так, сегодня у нас арт-терапия, потом групповая, — Молли шла впереди, её кеды скрипели в такт шагам. — А после обеда... — После обеда что? — я ускорила шаг, догоняя её. — После обеда у нас сюрприз.—Я приподняла бровь. — Ты конечно меня извини, но в этой дыре сюрпризы обычно плохо заканчиваются.—Девушка обернулась, и её глаза блеснули хитринкой. — Ну, у меня есть кое-что получше "цветных поцелуев".—Она достала из кармана джинс два билета, бумажные, с золотым тиснением.— Концерт. Двадцать седьмого октября.—Я замерла, разглядывая билеты. "Рамштайн" моя любимая группа ещё со времён, когда я могла слушать что-то кроме молитв в храме. — Как ты... — Директору пришлось одобрить, — Молли гордо подняла подбородок. — Долго объясняла, что это часть твоей терапии.—Я неуверенно потянулась к билету, но она ловко спрятала его обратно в карман. — Ах ты ж... — Терпение, Пикассо, — она хлопнула меня по плечу. — Сначала надо пройти сегодняшний марафон.—Я хотела ответить, но в этот момент из-за угла вывалилась группа пациентов. Шумная, смеющаяся. Впереди шёл Август. Тот самый парень который считает себя пупом земли. Я запомнила его ещё с прошлого визита, но к счастью, я так ни разу с ним не пересеклась. Он остановился, увидев нас, и медленно провёл языком по губам. — Ну здравствуйте, девочки, — его голос был хриплым, слишком много курит. Молли мгновенно шагнула вперёд, закрывая меня собой. Её свитер внезапно оказался не смешным, а... бронежилетом. — Август, — она кивнула. — Я слышала, тебя перевели в наш корпус. — Папочка постарался, — он улыбнулся, показывая слишком кривые зубы. — Говорят, у вас тут весело? — Правильно говорят. — Девушка не моргнула, наблюдая, как Август медленно наклонился ко мне, и заглянул прямо в глаза. — Люблю такое.—Он протянул руку, быстрый, как змея, жест, и коснулся моей щеки. Всё произошло за секунду. Молли грубо схватила его за запястье с силой, которую я не ожидала от её пухлых рук. — Первое и последнее предупреждение, — её голос вдруг стал низким, почти мужским. — Если ты снова тронешь её, я лично отправлю тебя в реанимацию. И знаешь что?—Она наклонилась к его уху и прошептала что-то. Лицо Августа тут же побелело.       Когда группа ушла, я схватила Молли за рукав. — Что ты ему сказала?—Она повернулась, и в её глазах я увидела что-то новое: твёрдое, стальное. — Ничего. —Глаза девушки тут же стали мягче, встретившись с моими. — Врёшь ведь. — Ничуть. — Молли медленно улыбнулась.—Но больше он тебе ничего не сделает.—Она взяла меня за руку, и мы пошли дальше. Мимо зелёных стен, скрипучего паркета, мимо взглядов других пациентов. Может, не всё в этом месте было безнадёжным? Но пока рядом есть оранжевый свитер и тёплые руки, которые не дадут упасть, мне хочется двигаться вперёд.       С каждым шагом моя рука в ладони Молли сжималась всё крепче. Её пальцы ответно сжали мои: тёплые, мягкие, но с неожиданной силой в каждом прикосновении. — Не бойся его, — прошептала она, не глядя на меня. — Август, обычный пацанёнок, который привык, что папины деньги решают всё.—Я кивнула, но в горле стоял ком. Вспомнились другие коридоры, другие руки, хватавшие меня за плечи в темноте...— Эй. — Девушка резко остановилась, заставив меня вздрогнуть. Она повернулась ко мне, и её тёплые ладони легли мне на щёки. — Ты здесь. Со мной. И я не дам никому...—Её слова прервал резкий звук распахивающейся двери. — Ах вот где вы! — Из кабинета вышла доктор Шульц, её белый халат кричаще ярко выделялся на фоне унылых стен. — Фаст, у тебя анализ крови через пять минут.—Молли медленно убрала руки, но её глаза по-прежнему держали меня. — Мы как раз шли, — сказала она, слишком сладко, и доктор нахмурилась. — Без вас, мисс Джонсон. У вас совещание с директором.—Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Молли тяжело вздохнула и пошла дальше. — Хорошо.—Уходя в даль, куратор не сдержалась и подмигнула мне, подбадривая. — Пойдёмте, — доктор Шульц тронула мой локоть, и я вздрогнула.       В процедурном кабинете пахло спиртом и холодным металлом. Медсестра с безликой улыбкой затянула жгут мне выше локтя. — Какие красивые вены,—пробормотала она, проводя ваткой по коже. Я отвернулась к окну. За стеклом, на светлой скамейке во дворе, сидела Молли и о чём-то оживлённо говорила с директором. Её руки размахивали в воздухе, оранжевый свитер ярким пятном горел на фоне теперь уже такого унылого пейзажа.— Будет немного больно, — предупредила медсестра, и игла вонзилась в кожу. Но я даже не моргнула. Потому что в этот момент куратор обернулась и посмотрела прямо на меня. Через стекло, через расстояние, через всё это безумие. И улыбнулась. Кровь медленно наполняла пробирку: тёмно-красная, почти бордовая. Как краска, которую я чаще всего использовала на холсте. Я разжала кулак и вновь посмотрела в окно, но Моли там уже не было. Может, в этом месте и правда есть что-то хорошее? Что-то оранжевое, тёплое и бесконечно упрямое.       Дверь в мою старую комнату открылась беззвучно, слишком плавно. Я замерла на пороге. Комната сверкала неестественной чистотой, будто её ежедневно драили щётками и отбеливателем. Кровать стояла ровно по линеечке, одеяло заправлено с армейской точностью. Даже тот дурацкий плакат с котёнком был заменён на новый, без единой помарки. "Каждый день, новый шанс!" кричал глянцевый постер, будто издеваясь. Я провела пальцем по тумбочке, ни пылинки. Всё было на своих местах, но слишком стерильно, как в музее. Как будто моё пребывание здесь пытались стереть дезинфицирующими средствами. Я машинально заглянула под кровать там тоже было чисто. Слишком чисто. Будто кто-то специально... —Нравится ремонт?—голос Молли заставил меня вздрогнуть. Она стояла в дверях. —Это не ремонт,— я сглотнула ком в горле.—Это... словно меня и не было здесь.—Девушка кивнула, её обычно весёлые глаза стали серьёзными. —Да. Они всегда так делают. После каждого пациента, полная дезинфекция. Чтобы новые не находили... следов.—Её пальцы коснулись подоконника, где когда-то я выцарапала пилочкой "Я жива". Теперь там был безупречно гладкий пластик.—Но ты же помнишь, как было на самом деле?—Молли достала из джинс смятый леденец-крест, точно такой же, что лежал до сих пор у меня в кармане. Я взяла конфету, и в этой единственной неровности, в этом маленьком кусочке хаоса среди стерильного порядка, вдруг стало легче дышать.       Я развернула леденец, и хруст обертки громко раздался в мертвой тишине комнаты. Сахарный крест оставил на языке приторную сладость, слишком сладкую, почти тошнотворную. Но это заставляло вернуться меня в реальность. Молли наблюдала за мной, её карие глаза скользили по моему лицу, будто читая каждую мысль. — Они могут вымыть стены, — тихо сказала она. — Но не память.—Я кивнула, проводя ладонью по гладкой поверхности тумбочки. Где-то здесь, под слоем свежей краски, остались царапины от моих ногтей. Где-то в этой комнате все еще витали крики, которые я подавляла в подушку по ночам. — Ты знаешь, что самое страшное?—Я заглянула в глаза девушки, ищя в них понимания. —Что я почти привыкла к этому. К тому, как все стирают меня...—Девушка резко встала, её кеды громко шлепнули по паркету. Она подошла к окну, где уже не висели жёлтые шторы, а такие же белые и стерильные, и резко дернула ручку, оно открылось с скрипом, впуская вечерний воздух. — Вот, — она обернулась ко мне, и её губы растянулись в улыбке. — Теперь здесь есть твой след. Хоть запах настоящего воздуха.—Я засмеялась. Это было нелепо, такой маленький бунт. Открытое окно. Но почему-то именно сейчас, глядя на Молли, которая стояла, уперев руки в бока, а её кудряшки развевались на ветру, я поняла: может, выздоровление, это не про большие победы. А про эти маленькие, почти невидимые следы, которые ты оставляешь вопреки всему. Я подошла к окну и высунула ладонь наружу. Холодный ветер обжег кожу, но я не убрала руку. Может через много лет, смотря на прошлое, я усмехнуть и подумаю "Боже, о каких мелочах я переживала", а может этот период будет самым плохим в моей жизни. Ни кто не знает, что нас ждёт в будущем, и это является нашим счастьем.       Ветер становился сильнее, сметая с моих пальцев сахарную посыпку леденца. Крошки рассыпались по подоконнику, оставляя мелкие кристаллики на идеально чистой поверхности. Я наблюдала, как они сверкают в последних лучах заката, мой маленький беспорядок в этом стерильном мире. Молли прислонилась плечом к раме, её кудри теперь колыхались как отдельные существа, живые и непокорные. —Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя?—Её голос прозвучал неожиданно серьезно. Она не ждала ответа.—Я вижу человека, который оставляет следы везде, куда приходит. Даже не пытаясь.—Она провела пальцем по подоконнику, собирая мои сахарные крупинки, затем поднесла их к моим губам.—Вот. Уже не стереть.—Я слизала сладость с её пальцев, ощущая на языке приторную сладость. Девушка стояла слишком близко. Её пальцы вдруг протиснулись меж моих губ и коснулись языка, собирая влагу. Я резко отпрянула, спиной ударившись о стену. —Не надо,—мой голос прозвучал резче, чем я планировала. Её рука замерла в воздухе, а на кончиках пальцев сверкала слюна. Я видела, как по её лицу пробежала тень, не обида, а понимание. —Прости,—она медленно опустила руку.—Я не подумала.—Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Я не забывала о Одели. Ни на секунду. Особенно сейчас, когда тело предательски откликалось на чужое прикосновение, уже зная эту боль. —Она... она тоже начинала с таких мелочей,—прошептала я, глядя на сахарные крупицы на подоконнике.—Собирала мои слезы. Говорила, что больше никто не причинит мне боль.—Молли молчала. Ветер трепал её кудри, играя яркими бликами в её свитере. —Я не она,— наконец сказала она просто. Я знала. Знала головой. Но тело помнило другую правду, как ласковые руки внезапно сжимались в кулаки, как сладкие слова превращались в яд. —Я знаю,—я провела языком по губам, всё ещё чувствуя призрачное жжение от ее пальцев.—Но я... я больше не умею отличать. —Девушка медленно опустилась на край кровати, оставив между нами безопасное расстояние. —Мне не нужно тебя касаться, чтобы оставить след,— она указала на сахарные крупицы, которые ветер уже разметал по всему подоконнику.—Видишь? Даже когда я ошибаюсь, даже когда ухожу, что-то остается.—Я смотрела, как последняя крошка прилипла к мокрому от дождя стеклу. Маленькая. Хрупкая. Но упрямо держащаяся.—Я не прошу тебя доверять мне,— голос Молли был тихим, но четким.—Я прошу тебя помнить, ты уже оставила след во мне. И его никто не сотрёт.       Когда она ушла, я осталась стоять у окна, наблюдая, как последние сахарные крупинки медленно растворяются в каплях дождя на стекле. Каждая крошка оставляла после себя мутный след, словно слезу. Я прижала ладонь к холодному стеклу, пытаясь поймать хоть каплю того странного спокойствия, что поселилось во мне после слов Молли. В коридоре зазвучали шаги, быстрые, нервные. Я узнала их сразу. Доктор Шульц. — Фаст, — её голос прозвучал за моей спиной. — Ты должна быть на вечернем приеме.—Я не обернулась. — Я знаю.—Она замерла в дверях, её дыхание было ровным, слишком контролируемым. — Твоё окно открыто. — Да, — я улыбнулась, глядя, как ветер играет с пожелтевшими листьями у лавочки. Шульц тяжело вздохнула. Я слышала, как она подходит ближе, и её тень легла на подоконник. — Ты понимаешь, что это против правил?—Наконец я повернулась к ней. Её лицо было спокойным, но в глазах читалось раздражение. — Какое правило я нарушила?—Я потерла переносицу, с тяжестью вздохнув. —Правило "не дышать свежим воздухом"? Или правило "не ебать мозги"?—Она нахмурилась, и её редкие брови сошлись в переносице. — Ты издеваешься. — Нет, — я покачала головой. — Я просто живу.—Шульц задержала взгляд на мне, потом неожиданно кивнула. — Десять минут. Потом закрой.—Когда она ушла, я снова посмотрела на стекло. Крошки исчезли, но следы остались: мутные, размытые, но видимые. Как и те царапины под краской. Как и те слова, что я выцарапала когда-то. Я достала из кармана последний леденец-крест. Развернула его и положила на подоконник. Пусть растает. Пусть оставит после себя липкий след. Потому что именно так, по капле, по крошке, по царапине, я и собираю себя заново. Не идеальную. Не чистую. Но живую.       Я вышла из комнаты, нарочито оставив открытом окно. Пусть знают, что их правила созданы не для меня. Я родилась чтобы разьебать к чертям эту систему.

***

      Когда я вошла в комнату, и бросила взгляд на подоконник, леденец уже растаял, растекаяст янтарной лужицей. Я наблюдала, как сладкая масса цепляется за поверхность, как бы сопротивляясь попыткам исчезнуть. Ветер приносил запах дождя и чего-то затхлого, возможно мха. Дверь снова открылась, но на этот раз без стука. Я знала, кто это, даже не оборачиваясь, только Молли входила так, будто комната принадлежала ей. —Шульц сказала, ты устроила тут бунт,—её голос звучал одновременно насмешливо и нежно. Я показала на подоконник, где леденец превратился в липкую абстракцию. —Готова к исповеди.—Усмехнулась я, наслаждаясь своей пакостью. Девушка подошла ближе, её кеды оставили мокрые следы на полу. Она изучала мою "инсталляцию" с видом искусствоведа. —Хм. Пост-ирония. Очень провокационно.—Я фыркнула, но не смогла сдержать улыбку. Она всегда умела превратить мои мрачные жесты во что-то смешное. Молли вдруг достала из кармана ещё один леденец, точно такой же.—Знаешь, что нужно, чтобы след стал по-настоящему вечным?—Она бросила конфету в центр липкой лужицы. Новый крест лег поверх старого, усиливая беспорядок. —Надо добавлять новые слои,—прошептала она.—День за днём.—Я смотрела, как свежий леденец начинает терять форму, смешиваясь с остатками первого. Это было отвратительно и прекрасно одновременно. —Это против всех санитарных норм,—пробормотала я, на что девушка лишь пожала плечами, её оранжевый свитер вспыхнул в свете заката. —Ты же знаешь моё отношение к нормам. —Поэтому ты со мной возишься? —Молли застыла на месте, ее пальцы непроизвольно сжали край мягкого свитера. Ветер за окном резко усилился, ворвавшись в комнату и разметав по полу листы, валявшиеся на столе. — Ты действительно веришь, что я здесь только потому что ты "нарушаешь правила"? — её голос звучал странно плоско, без обычной теплоты. Я инстинктивно пожала плечами, глядя на липкую массу на подоконнике. — Разве нет? Ведь я для вас всех, просто очередная наркоманка, которую нужно исправить. Чем больше сопротивляется, тем интереснее с ней работать, да?—Девушка резко повернулась ко мне. Её глаза, обычно такие мягкие, сейчас напоминали полированный камень. — Ты хочешь сказать, что все эти месяцы... леденцы, шоколад, прогулки... это просто часть моей работы? — А разве нет? — я нарочно закатила глаза. — Ты же мой куратор. Получаешь зарплату за то, чтобы я не всадила обратно в венну иглу.—Тишина повисла между нами, тяжелая и липкая, как расплавленный сахар на подоконнике. Внезапно Молли резко шагнула вперед, схватила мою руку и прижала её к своему свитеру. Я почувствовала, как сильно бьется её сердце. — Чувствуешь? Это не часть зарплаты.—Её голос дрожал, но не от злости, от чего-то другого, что я боялась признать.— Я ношу этот дурацкий свитер, ведь именно в нём ты обращаешь на меня больше внимания. —Она сжала мою руку сильнее.— Я приношу эти идиотские леденцы, потому что ты их любишь, они заменяют тебя наркотики. И я люблю когда ты их ешь, ведь в этот момент у тебя появляются милые ямочки на щеках.—Я попыталась вырвать руку, но девушка не отпускала.— И да, ты наркоманка. И да, ты нарушаешь все правила. — Ее голос стал тише. — Но это не то, что делает тебя интересной для меня.—Я замерла, чувствуя, как её пальцы дрожат. — Тогда что? — прошептала я и Молли наконец отпустила мою руку, ткнув пальцем мне в грудь. — То, что даже когда тебя стирают в порошок, ты всё равно встаёшь и идёшь дальше.—Она развернулась и вышла, без лишних слов, но на полу остались мокрые следы от её кед. Я посмотрела на подоконник, где два леденца превратились в одну липкую лужу. В слишком сладкую.

В слишком больную.

В слишком настоящую.

***

      На следующий день я проснулась от звука скребущегося по стеклу. Молли стояла под окном, бросая леденцы в мою комнату через узкую щель приоткрытой форточки. Уже пять маленьких крестов лежали на подоконнике, образуя странный узор. —Ты с ума сошла?— прошептала я, распахивая окно. Утренний воздух пах лекарственной свежестью, но в нём уже чувствовалось дыхание приближающейся зимы. Девушка, стоявшая внизу в том же оранжевом свитере, только пожала плечами. Её кудри сегодня были особенно непослушными, будто заряженные энергией её безумной затеи. —Это называется ситуативная инсталляция, — крикнула она, явно довольная собой.—Уличное искусство для пациентов наркологички!—Я собрала леденцы в ладонь. Они были холодными и слегка влажными от утренней росы. —Шульц тебя убьет,— заметила я, но уже чувствовала, как уголки губ предательски поднимаются. —Пусть попробует, — Молли подмигнула.—У меня в запасе ещё два кило этих штук.       Когда она скрылась за углом, я аккуратно разложила леденцы на подоконнике, составляя из них узор. Крест на кресте, след на следе. Получилось что-то вроде витража в провинциальной церкви, наивно, но искреннего. В дверь постучали. Я быстро смахнула леденцы в тумбочку, но это оказалась только медсестра с утренними таблетками. Она даже не взглянула на подоконник, где остались едва заметные сахарные разводы.       После завтрака я обнаружила в кармане кофты ещё три леденца. И записку: "Для инсталляции. От анонимного мецената." Я смеялась так громко, что ко мне заглянул дежурный. Пришлось притвориться, что это побочный эффект лекарств.       К вечеру моя коллекция насчитывала уже двенадцать леденцов. Я разложила их на тумбочке, создавая все более сложные композиции. Они таяли медленно, оставляя после себя липкие следы, которые невозможно было стереть полностью.       Когда пришла Молли на вечерний обход, она молча оценила мои художественные эксперименты, затем достала из кармана крошечную баночку с блестками. —Чтобы следы сверкали, — пояснила она, насыпая горсть блесток на липкую поверхность. Мы стояли и смотрели, как умирающий день играет в тысячах мелких бликов, превращая мой подоконник в космическую карту. В комнате повисло тяжёлое молчание. — Молли... — я начала, но она вдруг перебила. — Я знаю, что тебе страшно.—Я замерла, сжимаясь. Как она поняла?— Не только из-за Одели, — продолжала девушка. — Из-за всего. Из-за того, что жизнь, это всегда риск.—Ветер из окна принёс запах её духов, ваниль и что-то пряное. Так близко. Так опасно.— Я не могу обещать, что твоё будущее будет прекрасным, — Молли смотрела прямо перед собой, её профиль чётко вырисовывался на фоне розового неба. — Но я могу обещать, что буду твоей опорой и поддержкой. — Я не знаю. Я всё ломаю.—Призналась я, на что девушка медленно повернулась ко мне. В её глазах не было жалости, только понимание. — Может, это как эти леденцы, — она взяла один с подоконника, липкий и бесформенный. — Сначала они идеальны. Потом тают. Оставляют грязь. Но разве они от этого становятся менее сладкими?—Я протянула руку, касаясь её пальцев, испачканных сахаром. Такие тёплые. Такие настоящие. — Я боюсь.—Слетело с моих губ, когда я гладила её пальцы. — Я тоже, — она не убрала руку, а просто наблюдала. — Но я всё равно здесь.       Тени в комнате удлинялись, окрашиваясь в вечерние сиреневые тона. Наши пальцы всё ещё соприкасались, липкие от растаявшего сахара, и это простое прикосновение казалось мне одновременно пугающим и удивительно успокаивающим. — Ты помнишь, как мы познакомились? — спросила Молли, её голос звучал тихо, почти задумчиво. Я кивнула, не отпуская её руку. — Ты принесла мне горячий шоколад. И сказала... —Он здесь особенный, — закончила она за меня и улыбнулась. — А ты посмотрела на меня, как на террористку, которая подложила в кружку бомбу. Но всё равно отпила. —Я рассмеялась, но смех застрял в горле. — Я тогда не верила, что кто-то может просто так... — Просто так принести шоколад? — Молли подняла бровь. — Просто так. Без условий. Без последующего счёта.—Она задумалась, её пальцы слегка сжали мои. — Я не умею любить с условиями, — наконец сказала она. — Это как... как пытаться дышать только на вдох. Не получается.—Я закрыла глаза, чувствуя, как её слова медленно растворяются во мне, как те леденцы на подоконнике. —И как давно ты поняла, что любишь меня, что это уже не часть твоей работы?—Молли отвела глаза к окну, где вечерний дождь начинал стучать по стеклу. — Это случилось, когда тебя перевели в "Шлосс", — её голос стал чужим, плоским. — Три недели. Двадцать один день.—Я сглотнула, вспоминая то место. Радужное... мой дом... который я саморучно разрушила. — Ты не звонила даже... — Потому что поняла! — она резко изменилась в лице. Вся её сдержанность и добродушее спало с лица, как маска.—В первый же вечер я села заполнять твою карту и... не смогла.—Она прошлась по комнате, её кеды скрипели по паркету.— Я писала "пациент демонстрирует прогресс", а сама думала: "Чёрт, как же я хочу, чтобы она просто улыбнулась".—Дождь за окном превратился в ливень.—Я не хотела тянуть тебя обратно сюда. Шлосс был для тебя раем, именно тем местом где ты должна быть. Да, я в тайне надеялась, что ты вновь сорвёшься и приедешь назад. И каждый божий день я ненавидела себя за эти мысли... — Почему ты просто не могла поговорить со мной об этом?—Девушка замерла у окна, её силуэт дрожал в такт стучащему по стеклу дождю. Казалось, еще мгновение, и она растворится в этом сером зареве, как все остальные призраки моей жизни. — Потому что видела, как ты дрожишь при слове "любовь". —Ночь раскололась громом. В свете вспышки я увидела её лицо, мокрое от дождя за окном или слез, я не могла понять.— Когда ты ушла, я три дня носила с собой твой рисунок. — Дрожащей рукой она достала из кармана смятый листок. — И поняла, что больше не могу притворяться.—Я посмотрела на свое же творение: красные, синие линии и золотое пятно по середине. Бумага была истерта по краям, будто её сотни раз складывали и разворачивали. — Мне всего четырнадцать,— вырвалось у меня внезапно. Молли замерла. — Я знаю. — А тебе двадцать один. — Я знаю. — Это... неправильно.—На мои слова девушка медленно опустилась на матрас, её пальцы сжали край койки. — Я не собираюсь ничего от тебя требовать. — Но ты хочешь. — Да. — Она не стала лгать. — Но я не буду. Потому что ты права. Потому что я должна была остановиться раньше.—Тишина. Только дождь за окном, превратившийся в мелкую морось. — Значит, это конец? — спросила я и Молли подняла глаза. — Это пауза. До тех пор, пока ты не станешь старше. Пока ты не будешь готова. — А если я никогда не буду готова? — Тогда я научусь ждать. Как ты учишься доверять.—Дождь за окном стихал. Молли аккуратно положила рисунок на тумбочку, рядом с обертками от леденцов.— Можно я просто... иногда буду держать тебя за руку? — её голос звучал неуверенно, совсем не так, как обычно. Я протянула ладонь. Её пальцы осторожно сомкнулись вокруг моих, теплые и надежные. — Можно, — прошептала я. Мы стояли так достаточно, слушая, как за окном дождь постепенно прекращается. Ни поцелуев, ни признаний, только это простое касание и обещание, висящее в воздухе. — Я, наверное, буду много раз убегать,—наконец-то предупредила я. — А я, наверное, буду много раз догонять тебя, — она улыбнулась, но её глаза всё еще были красными от слез. В коридоре зазвучали шаги, ночной обход. Мы обе замерли, но на этот раз не отпрянули друг от друга. — Завтра, — прошептала Молли, собираясь уходить, — я принесу какао. С зефирками. — А послезавтра? — Послезавтра мы посмотрим.—Она ушла, оставив на тумбочке очередной леденец, целый, не тронутый. Я взяла его в ладонь, развернула, и почувствовала, как сахарная пудра прилипает к коже. Может, любовь, это не про отсутствие страха. А про то, чтобы всё равно открывать дверь, когда стучатся. Даже если руки дрожат... Особенно если руки дрожат...

***

      Первые лучи солнца золотили оконные стекла, когда в палату проник знакомый аромат: горячего шоколада и ванили. Я приоткрыла один глаз, увидев Молли, осторожно пробирающуюся к моей кровати с двумя дымящимися кружками в руках. — Не спишь? — она улыбнулась, заметив мой взгляд, и поставила на тумбочку кружку. Верх какао был украшен тремя миниатюрными зефирками, образующими улыбающуюся рожицу. Я приподнялась, смахивая остатки сна. — Это часть терапии? —поинтересовалась я, но пальцы уже сами потянулись к теплой керамике. Девушка уселась на краешек кровати, осторожно, будто боясь нарушить хрупкое равновесие между нами. — Нет, — она сделала глоток из своей кружки, оставив на верхней губе шоколадные усы. — Это просто завтрак.—Я прикрыла глаза, вдыхая сладкий пар. Только благодаря Молли утро не начиналось с таблеток и измерений. — Спасибо, — прошептала я. Куратор кивнула, её глаза скользнули к рисунку на тумбочке, затем обратно ко мне. — Сегодня у нас арт-терапия в десять, — сказала она деловито. — И... — она достала из кармана новый леденец-крест и положила его рядом с кружкой. — На всякий случай.—Я взяла конфету, ощущая её твердые грани. — Я же сказала, что не готова... — И я сказала, что подожду, — Молли поднялась, поправляя свой свитер, на этот раз голубой. — Но это не значит, что я перестану о тебе заботиться.—Она направилась к двери, и скрылась за ней. Я же не теряя времени принялась похлебывать горячую жидкость, но внезапно дверь распахнулась, и на пороге вновь появилась девушка. Я засмеялась. — Ты же только что ушла!—Молли плюхнулась на мою кровать, брызги шоколада капнули на её свитер. — Забыла сказать самое главное, — она сделала глоток и облизнула губы. — Сегодня после арт-терапии...—Дверь снова открылась, и в палату вошла медсестра с подносом таблеток. — Ах, вы уже здесь, — обратилась она к куратору. — Доктор Шульц вас ищет, какой-то срочный вопрос.—Молли скривилась. — Вечно в самый неподходящий момент!—Она встала, но перед уходом сунула мне в руку ещё один леденец-крест и шепнула. — Продолжение следует. Держи леденцы при себе.       Когда дверь закрылась, медсестра покачала головой. — Эта девушка, ураган в свитере.—Я улыбнулась, разглядывая новые зефирки-сердечки в кружке. Они таяли, образуя на поверхности какао смешные узоры. — Да, — согласилась я. — Но хороший же ураган.       После завтрака я отправилась на арт-терапию. Приоткрыв дверь, услышала знакомый смех. — Опоздала на семь минут, — Молли стояла у мольберта, размахивая кистью, с которой капала оранжевая краска. На её свитере красовалось новое пятно в форме сердца. — Это тебе!—Она гордо указала на холст. Там была изображена моя старая шутка: оранжевый свитер с крыльями, но теперь тщательно проработанная, с тенями и бликами. В углу красовалась надпись: "Настоящие крылья растут медленно". — А где доктор Рейнольдс? — огляделась я.—Он же теперь курирует арт-класс. — Ушёл пить кофе, — Девушка схватила мою руку и вложила в неё кисть. — Сказал, что сегодня у нас особое занятие.—Она подвела меня к мольберту.—Рисуй свою будущую жизнь. Какой ты хочешь её видеть? —Кисть дрожала в моих пальцах, оставляя на холсте неуверенные мазки. Я замерла, глядя на белое пространство, которое должно было стать моим будущим. — Я... не знаю, — призналась я, чувствуя, как в горле подступает предательский ком. Молли молча подошла ближе, её плечо коснулось моего. Она взяла другую кисть и смешала на палитре три цвета: оранжевый, золотой и едва уловимый голубой. — Тогда начни с того, что знаешь.—Её кисть легла на холст, оставляя след, яркую оранжевую точку. — Это ты?— спросила я, глядя на девушку. — Да. — Молли улыбнулась. — А теперь, твоя очередь.—Я глубоко вдохнула. Моя кисть потянулась к краске сама, будто ведомая какой-то невидимой силой. Сначала появились линии: неровные, ломаные, как мои старые шрамы. Но постепенно они стали мягче, закругляясь в странные узоры. — Это что? — Куратор склонила голову. — Дорога, — прошептала я. — По которой я ещё не ходила.—Я рисовала, не думая, позволяя руке двигаться свободно. На холсте возникали очертания: высокое здание с большими окнами (город? Лос-Анжелис? Москва?), фигура вдалеке (я сама?), и что-то ещё, едва намеченное...— Там будет море, — вдруг осознала я. — Я скучаю по морю.—Молли молча подала мне синюю краску. Когда доктор Рейнольдс вернулся, картина была ещё далека от завершения, но уже обрела форму. — Интересно, — пробормотал он, снимая очки. — Очень... свободно.—Девушка стояла рядом, её пальцы были в краске, а на щеке красовалось пятно от краски. — Завтра продолжим? — спросила она, ловя мой взгляд. Я кивнула, глядя на нашу общую работу. Это не было красивой картинкой из журнала: линии дрожали, цвета смешивались неидеально, некоторые формы так и остались неясными. Но это было честно. Как и всё, что происходило между нами в последнее время. — Да, — согласилась я, ловя смех Молли. —Кстати! —Резко заявила девушка. —Я же самое главное забыла сказать! Собирайся, на "Рамштайн" идем! —Что?! Уже?! Какое сегодня число?! —Заволновалась я и попыталась нервными руками достать телефон из штанов. Он грохнулся на пол, экран треснул по диагонали, но я даже не обратила внимания. В ушах стучало: "Рамштайн. Рамштайн. Рамштайн". — Сегодня, — Молли подняла телефон и сунула мне в дрожащие пальцы. На экране сквозь паутину трещин светилось: 27 октября. — В восемь вечера.—Я уставилась на дату, словно это был какой-то священный текст. Две недели назад девушка показала мне билеты. Две недели я представляла этот момент. И вот он, сегодня. — Я... — голос предательски сорвался. Куратор резко хлопнула в ладоши перед моим лицом. — Эй! Никаких "я не могу". Ты же помнишь, что сказала Шульц в прошлый раз?—Я кивнула, машинально повторяя фразу, которую мы сто раз переслушивали в клинике: "Кто боится, тот уже проиграл".— Вот именно! — Молли схватила меня за плечи.— Так что собирайся. У нас... — она посмотрела на часы, — четыре часа на побег.—Доктор Рейнольдс фыркнул, поправляя очки. — "Побег"? Серьёзно?—Девушка ухмыльнулась и достала из кармана официальную бумагу с печатью. — Разрешение на культурное мероприятие. Подписано доктором Шульц.—Я прочитала текст три раза. Это было реально. Не Молли, а мой личный ангел спаситель! — Но... — я показала на свою одежду — потрёпанные джинсы и футболку с надписью "Соблюдай режим". Куратор закатила глаза. — Ну уж нет.—Она рывком потащила меня в свой кабинет. — Сиди.—Голос Молли прозвучал низко, почти хрипло, когда мы оказались в кабинете. Она не приказывала, это было что-то между предложением и мольбой. Я опустилась на стул, чувствуя, как дрожь в коленях сливается с бешеным стуком сердца. Она стояла перед шкафом, спиной ко мне, но я видела, как напряглись её плечи под теплым свитером. Её пальцы с силой сжали ручку шкафа.— Чёрт.—Этот шёпот был не для меня. Потом, резкий вздох, и она рванула дверцу на себя. Вещи зашевелились, будто живые. Она рылась там яростно, будто искала не просто одежду, а что-то важное. Что-то, что могло бы объяснить, почему её дыхание сейчас такое неровное.— На.—Она протянула мне чёрные джинсы: узкие, поношенные на коленях, но хорошие. Дорогие. Рубашка, которую она достала следом, была тёмно-синей, почти чёрной, с расстёгнутым воротом и закатанными рука. Её рубашка. — Это… твоё?— я сжала ткань в пальцах. Она была мягкой, но в складках ещё хранила тепло её тела. Девушка не ответила. Она стояла надо мной, и в её глазах горело что-то дикое. — Снимай.—Не приказ. Не просьба. Констатация. Я потянулась к краю футболки.— Давай же.—Она не выдержала. Её мягкие руки впились в ткань, и один резкий рывок, футболка осталась висеть в её руках. Я ахнула, но звук застрял в горле, потому что её ладони уже лежали на моих плечах. Горячие. Тяжёлые.— Боже... —Её голос сорвался. Она смотрела на меня так, будто видела впервые. Будто перед ней была не пациентка, не наркоманка, а просто девушка. Худая, бледная, с рёбрами, проступающими под кожей, но… Её пальцы медленно скользнули вниз, едва касаясь. По ключице. По грудной клетке. По животу.— Ты набираешь вес.—Я не ответила. Я не могла. Потому что её дыхание стало горячим, а взгляд тёмным. Она натянула на меня рубашку, и ткань обволокла меня её запахом: ваниль, горький кофе, что-то ещё… что-то, что было просто ею.—Штаны. —Она опустила свой взгляд ниже и сглотнула. Я встала, чувствуя, как её взгляд прожигает кожу. Мои пальцы дрожали, расстёгивая джинсы, и я знала, она видит это. Видит, как я краснею под её пристальным вниманием.— Медленно, — прошептала она, и в этом слове было столько намерения, что у меня перехватило дыхание. Я стянула джинсы, и они упали на пол с глухим стуком. В комнате стало тихо, только наше дыхание и тиканье часов на стене. Девушка не двигалась. Её глаза медленно скользили по моим ногам, бедрам, талии...— Чёрт возьми, — вырвалось у неё вновь, и она резко провела рукой по лицу, будто пытаясь стереть нахлынувшие эмоции. Потом, не говоря ни слова, она опустилась на колени передо мной. — Молли... — Тише.—Её пальцы обхватили мою лодыжку, и я почувствовала, как её большой палец провёл по выступающей косточке: медленно, почти любопытно.— Ты...— она подняла голову, и в её глазах было что-то голодное, —...такая красивая.—Она натянула джинсы на мои ноги, и каждое её прикосновение горело, как раскалённый уголь. Когда ткань скользнула по бёдрам, её пальцы намеренно задержались, впиваясь в кожу.— Готово,— она встала так близко, что наши груди почти соприкасались. Её дыхание было горячим на моих губах.— Теперь беги за курткой. —Она сделала шаг назад, выпуская меня из этого плена. Я замерла на месте, ощущая, как по спине пробежали мурашки. Воздух между нами всё ещё вибрировал от невысказанного напряжения, густой и тяжёлый, как предгрозовая атмосфера. — Куртка... — мои губы едва шевельнулись, когда я кивнула в сторону выхода. Кожанка была брошенна на спинку стула в моей комнате. Молли резко развернулась, её чёрные кудряшки метнулись по плечам, когда она провела ладонью по лицу, смахивая невидимые следы эмоций. — Принеси. — Её голос звучал хрипло, но теперь в нём слышалась привычная деловитость. — Быстро.—Я сделала шаг к двери, но её рука вдруг схватила моё запястье. Её пальцы обхватили его полностью: тёплые, сильные, с лёгкой дрожью, которую невозможно было скрыть.— И... — она замялась, её глаза бежали по моей фигуре, застряв на том, как её джинсы облегает мои бедра. Смею предположить, она давно их не носила, ведь они явно ей малы. — ...ничего не надевай поверх. Поняла?—Я кивнула, чувствуя, как по щекам разливается жар. Её пальцы разжались медленно, будто против собственной воли. Когда я вернулась с курткой, девушки стояла у окна, сжимая в руках стакан воды. Она обернулась, и солнечный свет выхватил золотистые искорки в её карих глазах.— Ну же, — она сделала шаг вперёд, выхватывая куртку из моих рук. — Повернись.—Её руки легли мне на плечи, когда она накидывала куртку. Но вместо того, чтобы сразу одеть её, она замерла, пальцы впились в кожаную ткань.— Ты пахнешь... — её голос сорвался на полуслове, — ...моими духами.—Я почувствовала, как её дыхание стало горячим у меня на затылке. Она стояла так близко, что я могла ощутить каждый её вдох. — Это потому что... — я начала, но куратор резко дёрнула куртку, одевая её на меня одним резким движением. — Не надо объяснений. — Она застегнула молнию так резко, что металл звякнул. — Готово.—Но когда её руки опустились, мизинцы намеренно задержались на моей талии, лёгкое, почти невесомое прикосновение, которое говорило больше, чем любые слова.— Теперь идём, — она уже открывала дверь, но в последний момент обернулась, — И... смотри не потеряй мою рубашку. Она мне нравится.—В её улыбке было что-то новое, не привычная жизнерадостность, а что-то более тёплое, более личное. Что-то, что обещало продолжение. После выписки. Когда мне будет хотя бы 18. Когда всё будет правильно.       Мы вышли из клиники в предвечерних сумерках, и холодный воздух обжег мои легкие. Молли шла впереди, её пальто колыхалось при каждом шаге, а чёрные кудри развивались в последних лучах заката. — Ты уверена, что мы успеем?— мой голос дрожал, и не только от холода. Она обернулась, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, что я видела в кабинете. — На "Рамштайн" не опаздывают.—Её пальцы сжали мои, и мы побежали к остановке. Ветер свистел в ушах, вырывая смех из груди. Я чувствовала, как её рубашка трепещет на мне, как чёрные джинсы облегают бедра: всё это было её, и в то же время моё. Толпа у входа на стадион гудела, как растревоженный улей. Люди в чёрном, с выбритыми висками и коваными ботинками, курили и смеялись. Я замерла, вдруг осознав, насколько мы здесь чужие. — Эй. — Девушка тронула мой подбородок, заставив посмотреть на себя. — Ты бунтарка помнишь?—Я покачала головой.—Это твоё место.       Молли держала меня за руку, пока мы пробирались сквозь толпу к нашему сектору. Её пальцы были влажными от волнения, но крепко сжимали мои, будто боялись, что я растворюсь в этом людском море. — Ты в порядке? — она наклонилась, чтобы перекрыть гул толпы. Я кивнула, хотя сердце колотилось так, что казалось, его видно сквозь тонкую ткань рубашки. Гаснет свет. Тишина на секунду, и взрыв. Огненный столб бьёт в небо, ослепляя. Первый удар гитар, прямо в грудь. Я вскрикиваю, не слыша саму себя. Молли смеется, её лицо в свете пиротехники кажется медным, а кудри, языками пламени. Тилль Линдеманн выходит на сцену, и толпа содрогается. — Du! — кричит он. — Hast! — орет зал.—Я чувствую, как что-то рвётся внутри. Как будто лопается плёнка, которая годами сковывала лёгкие. Куратор толкает меня в бок, её губы шевелятся: "Кричи!", я я кричу. Впервые за долгие годы, не от боли, не от страха. Просто потому, что музыка бьёт в виски, потому что огонь жжёт лицо, потому что Молли рядом, и её лицо единственное, что я четко вижу в этом безумии. Во время "Mein Herz brennt" она вдруг хватает меня за лицо. — Ты плачешь! — её голос тонет в гитарах. Я касаюсь щёк, мокрые. Но это не боль. Это... освобождение. — Всё хорошо! — кричу ей в ухо. Она смеется и целует меня. Коротко, стремительно, с привкусом пива и сахарной ваты. Её губы обожгли сильнее сценического огня. Они были слегка липкими от пива и горкими. Я замерла, чувствуя, как её зубы задевают мою нижнюю губу, как её дыхание смешивается с моим, горячее, прерывистое. Это длилось секунду. Может, две. Она отстранилась первой. Её глаза бегали по моему лицу, выискивая... что? Отвращение? Страх? Но во мне было только оглушительное молчание. Как после взрыва. Я потянулась к ней, цепляясь за её пальто, и втянула её обратно. На этот раз поцелуй был другим: медленным, осторожным. Я чувствовала, как дрожат её губы, как бьется её сердце, так же бешено, как моё. Она попробовала меня на вкус, и я позволила. Когда мы разошлись, сцена взорвалась новым залпом пиротехники. — Добро пожаловать обратно, — прошептала она мне в губы. Я прижала лоб к её плечу, чувствуя, как смех сотрясает её тело. — Ты... — мой голос сорвался. — Я, — согласилась она. Больше слов не было. Они растворились в музыке, в криках толпы, в грохоте барабанов. Начинается "Sonne", мы обе подпрыгиваем, кричим, бьемся плечами. Я чувствую каждый удар барабанов в костях, каждый рев толпы в крови. Рука Молли не отпускала мою до самого конца концерта. Даже когда начался дождь из искр. Даже когда огонь опалил нам ресницы. Даже когда всё вокруг превратилось в оглушительный хаос. Она держала крепче, чем все мои страхи.       Концерт закончился оглушительным залпом пиротехники, оставив после себя звон в ушах и запах пороха, въевшийся в одежду. Мы вышли из зала вместе с толпой, но вскоре Молли свернула в переулок, подальше от людского потока. Тишина после музыки казалась почти физической, густой и плотной, как вата. Я всё ещё чувствовала ритм барабанов в грудной клетке, отголоски баса в ушах. — Ты... – начала я, но голос сорвался. Девушка повернулась ко мне. В свете уличного фонаря её лицо казалось другим, уставшим, уязвимым. Следы дыма и пота стерли с нее маску уверенности. — Да? – она закусила нижнюю губу, оставив на ней след от зубов. Я не ответила. Вместо этого шагнула ближе и прижалась лбом к ее плечу. Её свитер под раскрытым пальто пах гарью и чем-то сладким, как будто она испекла пирог посреди пожара. — Я не знаю, что теперь говорить, – призналась я, чувствуя, как её сердце бьется под моей щекой. Молли рассмеялась, и смех её был хриплым от криков на концерте. — Ничего не надо говорить.—Она обняла меня, и мы стояли так посреди пустынной улицы, две фигуры в свете фонаря, покрытые пеплом сгоревшего шоу.— Ты в порядке? – спросила она через какое-то время, голос её был тихим, почти робким. Я подняла голову и увидела в её глазах то, чего раньше не замечала... страх. Не за меня. За нас. — Нет, – ответила я честно. – Но это даже лучше.—Она кивнула, словно понимая. — Пойдем?—Куратор махнула головой в сторону парка. — Пойдем, – согласилась я.       Мы шли молча, но тишина между нами была уже другой: не пустой, а наполненной всем, что произошло. Время от времени наши плечи сталкивались, и каждый раз я чувствовала, как по спине пробегают мурашки. В парке было темно и тихо. Молли остановилась у фонтана, который уже не работал. — Боже, я вся в саже, – она попыталась стереть пятно со щеки, но только размазала его. Я рассмеялась, громко, искренне. — Ты выглядишь так, будто пережила апокалипсис. — А ты? – она ухмыльнулась. Я посмотрела на свое отражение в воде фонтана: растрепанные волосы, подпаленные кончики ресниц, губы, все еще красные от поцелуя. — Как будто я наконец проснулась.—Девушка кивнула и вдруг зевнула во весь рот. — Боже, я устала. — Давай вернемся, – предложила я. Она посмотрела на меня, и в её взгляде была нежность, смешанная с усталостью. — Давай.       Мы шли обратно медленно, не торопясь. Иногда наши пальцы случайно соприкасались, но ни одна из нас не решалась взять другую за руку. Только когда мы уже подходили к клинике, Молли остановилась. — Завтра... – начала она. — Завтра, – согласилась я. На этом мы и порешили. Потому что иногда одного слова достаточно. Потому что после огня всегда наступает тишина. И потому что завтра будет новый день, с его страхами, с его неловкостью, с его леденцами и нерешенными вопросами. Но это будет завтра. А сегодня... сегодня мы были просто две девушки, пахнущие дымом и свободой.