страстные нежности в мягких объятиях

Окрасив сердце в кровавый, ты стал убийцей. Убийцей меня, уничтожения моего сердца, окрашивая его в красный.       Синопсис яркой человеческой истории начинается не с обычной улыбки, не с обычного «привет-пока», а с изложением самой этой истории. Главными персонажами, людьми, придумавшими это. Эту историю. Истинную историю, снизошедшую в широком понимании кровавого слога.       В середине августа Рубиус подумал: «Что, я, чёрт возьми, делаю? Зачем я с ним связываюсь? Зачем ведусь на поводу?». Подумал, конечно, не на русском, но суть от этого не поменялась. Негодование в его сердце не пропадало. Он продолжал общаться с Вовой. Судя по словам других, делать этого не стоило, но когда он, блять, их слушал?       На деле дружить он совсем не любил. Бесконечные звонки в скайпе, влюбился он сразу, но показывать боялся — такое делать аморально, чувствовать тоже, как и кровью обливаться. Но жидкостью он этой обливался сразу, как ловил взгляд прелестных серых глаз. Чёрт. Блять. Катастрофа!       Делать что-то более резко, чем ему улыбаться, стример страшился. — Hello how are you? (привет, как у тебя дела?). — они говорят на английском. Вовин акцент звучит довольно мило. Привязанность к нему звучит довольно отвратительно. Всё равно же бросит. Ведь да? — Hello. I am fine. Here, I recently spilled Coke on myself. And how are you? (Привет. Я в порядке. Вот, недавно пролил на себя кока-колу. А как у тебя дела?)       Разрывающие противоречия. Интересно, а у него также? А если Рубен пропадет, что Братишкин скажет? Ничего? Ничего.       Если его новый друг пропадёт внезапно, Вова думает, что сдохнет. Ну реально. Это его буквально разорвёт. Разорвёт в нём всё. Все его противоречия. Все начинания. Все гранулы, фибры. Завершит истории, закончит пиететы, что они нежно друг другу кидали.       Сладко, как мёд. Это разовое общение. Это многократное общение. Частое.       Интересно, как он просыпается по утрам? Сонный? Или же откроет глаза и сразу встаёт? И во что одет? Спросить? Стыдно? Если только… — Слушай, а в чём ты спишь?       Естественно, Рубиус не понимает, что явно отражается у него на лице. Семенюк ухмыляется. — Нравишься ты мне жуть.       Бля, он краснеет. И этот факт может его спалить. Спалить настолько, что ни одно пламя не сравнится с этим красным пламенем стыда. Прячет щеки в сгиб локтя, притворяется, что кашляет. Его собеседник непонимающе смотрит, а затем улыбается так… блять, даже не ясно как. Ну словно все секреты разгадал, и затем произносит: — Me gustas tú.       Ну вот, теперь и Вова в ступоре. И почему это звучит так сексуально? И я прикармливаю птичек, чтоб они мне лично рассказали твой большой секрет. Сколько же в нём таин?       На губах тает приторный вкус лаймового чая, который ему посоветовал Вова — парню нравится этот напиток. Теперь он нравится и испанцу — смаковать его, как будто это сам Вова. Представлять его перед собой, его руку в своей — его на своих руках. Мысль настолько откровенная, что у Рубена мозги плавятся: от влюбленности. От смущения. Жарко. Он чувствует себя по отношению к нему жадным, его мягкие губы разрывают суть начинаний, вынуждают отдаться в плен. И будто и нет этих бесконечных километров между ними. И действительно? Почему бы не купить билет, и полететь в эту чертову страну? Устыдиться своих мыслей и желаний, но приехать всё равно! Прикоснуться к щеке, поцеловать в шею…       Всё, Рубен хватается за лицо и пристыженно мычит, сетуя на самого себя. Ну блять, блять, блять! Какой ужас, какой аншлаг. Опускайте кулисы. Он едет позориться! Вернее, летит. — Vova, tell me the address. I'm flying to you (Вова, скажи адрес. К тебе лечу).       Вова в хреновом шоке, но его мозг работать нормально не может, поэтому рот сам за него открывается и выдаёт запрошенное.       Сука, ну и чем он думал?! — думает уже Семенюк, сидя и считая секунды. Раз, два, три миллиона две тысячи восемь.       На улице жаркий ненормальный август. У Torta до сих пор нет вентилятора. Вова готовится не оплошать и не покрыться мурашкам только от одного стука в дверь. Когда встречаешься с человеком, который столько месяцев нравится, разве у тебя не должно быть такой реакции? Должно. Утонуть, как корабль в необъятных глазах. Хочется их нарисовать — ему можно. Ведь можно? Ему ведь позволят?.. Позволят ведь? Дотронуться немного… Пожать руку.       Звонок. Ну да. Какой, блять, стук? Домофон. — It's me.       Так говорит. Так извещает об этом. А его кто-нибудь спросил? Спросил, хочет ли Вова, чтобы к нему приезжали? Хочет ли привязываться к кому-нибудь вновь, как к его другу Лёше?       Хочется, блин. Как будто он подросток. Сейчас наденет бейсболку и начнет по улицам ходить с колонкой, семечки щелкать. Семка. Да блять, о чем он вообще думает?       От нервов сводило всё внутри. Как будто его органы были на шоу «Давай поженимся», и Ларисочка Гузеева вместе с Малышевой решили свести его органы вместе. Этот брак для него точно будет смертельным. Сейчас бы тут шутки шутить. А его чувства периодически вспыхивают внутри.       Шаг, шаг, шаг. Он идет всё ближе. Нет, будто бы Рубиус не нервничает! Вова слишком эгоистичный — прихапал стресс весь самому себе. Ну это уже наглость.       Рубен тяжело дышит. Ни от того, что подниматься высоко — всё-таки он мужчина спортивный, просто волнуется сильно. И косточки жжёт внутри, и вновь не из-за внешних факторов: не от жары, от страха. Да. Он боится встретиться лицом к лицу со своим убийцей. С тем, кто сердце его окрасил в красный. Рубиус сам по себе весёлый паренёк, но сейчас он мрачнее самой высокой крыши дома в дождливую погоду Лондона. Сейчас — он не человек. Он пёсик. Что вернулся домой. И что же? Это его дом? Этот человек?       Дверь открывается, даже не дав в звонок позвонить или постучать. Семенюк ему не оставляет и выбора! А выбора какого? Сбежать…       А какой там сбежать, если он уже вышел? Когда он уже перед ним? Руку протяни — коснёшься лица. Вова ещё и улыбается так… чисто, искренне. Как может улыбаться только он. Дверь открывает. Запускает его, его чемодан и душу. Забирает в свои руки. — Долго ехал? — позабывшись, спрашивает стример. Потом чертыхается. — Прости. Sor…       Рубен машет рукой. Видимо, и без перевода всё понял. Единственно, что он сейчас делает — садится на предложенный стул и улыбается. Внутри Вовы щемит. Красивая улыбка. Для стольких миллионов она открыта, а для него?.. А что для него? Только она и есть. Вживую и в стерео. Но она всё равно недоступная! Он всё равно не может его поцеловать, обнять, прикоснуться! не может — I'm sorry. I snapped so suddenly. You know… (Это ты прости. Я так внезапно сорвался. Знаешь…) — Рубен сглотнул, опуская взгляд в пол и судорожно его осматривая. Улыбка больше не казалась такой радостной. Она была нервной. Вове захотелось его успокоить, но он не смел. Труслив он. — I feel something I haven't felt for a long time. Maybe never. I don't like dependence and attachment, but I will… be happy to get attached to you (Я чувствую то, чего не чувствовал уже очень давно. Может быть, никогда. Мне не нравятся зависимость и привязанность, но я буду… счастлив привязаться к тебе). — улыбнулся так шкодливо, что Вова не сдержал ответную улыбку. А потом вздоргнул. Это что, тот ему в любви, что ли, признался? Да нет, вроде. Скорее что-то дружеское.       Но резкое движение — Руби встал со стула, кто не понял, — и смазанный поцелуй отрезвили — нихуя подобного. Какая дружба? Тут ей и не пахнет. Так, лишь отголоски звучат. Братишкин как глаза держал открытыми, так и не удосужился закрыть. Всё смотрел на расслабленное лицо, чуть скатывался на пол. Наверное, пребывая в шоке то ли, то ли в треморе — определенно ему было сладко-приятно, и боялся ответить. Но когда Рубен решил проверить, что случилось с его влюбленностью, она наконец пришла в себя: если он будет деревом тут стоять, то может отпугнуть Рубена. А этого хотелось меньше всего и «впоследнююочередь».       Руки обвили чужие плечи: для иностранца это был знак, что действовать можно, а настойчивый поцелуй — что стоит. Насчет стоит они разберутся чуть позже. Вова мысленно простонал — он многократно думал, какое же у его Рубиуса тело — то есть, не его, естественно. Но интересно было. Насколько теплый, насколько градусов в нём — пьянящий градус. Такой настойчивый уже сам, что губы сами приоткрываются, пускают в себя, настораживающе слабые — как и сам Братишкин. Его ноги ватные, а тело податливое…       Как в своих постыдных смущающих мыслях цвета розы в тени, Рубиус придерживает стримера за талию и продолжает целовать его, мысленно вопя про себя: «Es una pesadilla. Mierda, mierda, mierda. ¿Qué hacer? ¿Meterlo en la cama? Es tan cálido… ¿cómo está el malvavisco? ¿Por qué se derrite tanto? ¿Se está cayendo? ¡Se está cayendo! Es necesario… Tengo que hacer algo… ¡maldita sea! (Какой-то кошмар. Чёрт, чёрт. чёрт. И что мне делать? Положить его на кровать? Он такой теплый… Блять, он зефирка? Почему так тает? Он падает? Он падает! Нужно… Мне нужно… Блять!)».       Мысленно заглушив свою истерику, Рубен решил поинтересоваться у самого Семенюка. Отстранившись с недовольством для них обоих, он посмотрел на чужое лицо, которое так любит рассматривать во время звонков в скайпе, что даже небольшое прикосновение к себе вынуждает его сдохнуть от возбуждения. И умиления. Такой милый — и почему только? — Хватит умиляться, трахни меня уже.       Рубен не понимает, но почему-то краснеет. А может и знает. Хрен знает, какие русские слова он изучает. В любом случае, его личико становится красным, и к кровати он идёт. Без Вовы только. Тот в недоумении — ну и что это за херня? — Ну ля, ты поспать решил, братан? Если у нас всё взаимно. Так давай, расчехляйся, э… кхм… Ну и че ты улыбаешься? — Братишкину вновь летит ослепительная ухмылочка. Вот же ж блин. — Не понимаешь меня, да? — Sabes, cuando te vi por primera vez, mi corazón. se derramó sangre. Pero no por el dolor. Me enamoré de TI. Lo robaste. Comenzó a golpear más a menudo, golpeando más fuerte… Eres todo para mí. Se convirtió en mi vida, no en parte, sino en su totalidad. Me consumiste. Mis horizontes se ciernen sobre TI, solo estaba esperando lo que suena en Skype, Discord, juega con lo mismo en Minecraft, está por encima del resto del mundo, Mira películas en Inglés que ambos sabemos, te miran, te miran a los ojos… Son tan rojos que es natural… Estaba loco por tocarte, convertirme en uno contigo, para que me consumieras, para que te comieras mi alma y mi corazón… ¿lo entiendes? (Знаешь, когда я впервые увидел тебя, моё сердце… облилось кровью. Но не от боли. От того, что я влюбился в тебя. Ты украл его. Оно стало биться чаще, биться сильней… Ты стал для меня всем. Стал моей жизнью — не частью, а именно полностью. Ты поглотил меня. Мой мир завис на одном тебе. Я лишь и ждал, что звонка в скайп, дискорд, поиграть с тобой в майнкрафт, смеяться над всякой хренью, фильмы смотреть на английском, который мы оба знаем, разглядывать тебя, смотреть в твои глаза… Они такие красивые, что это просто невыносимо… Я просто до безумия хотел прикоснуться к тебе, стать с тобой одним целым, чтобы ты поглотил меня, чтобы съел мою душу и сердце… Понимаешь, да?). — Не понимаешь. Чего?       Рубиус просто в очередной раз улыбнулся, а затем подошёл ближе и горячо прошептал на ухо: — Nothing. I just like you, that's all (Ничего. Просто ты мне нравишься, вот и всё).       У Вовы сердечко ушло куда-то туда, где Ларисочка и Катя совместили свои шоу и превратили их в «Давай жить»! С их хреновыми махинациями Владимир Семенюк не то, что жить — он даже и умереть нормально не сможет. Так и напишите на могиле: «Владимир Семенюк, 20.05.08.08.1998.2023. Умер от улыбки Рубиуса. Просьба в прокуратуру не заявлять». Рубену он ещё нужен.       Идя спиной к кровати и нежно целуясь, они наконец до неё дошли. И мы дошли до самого главного. Ласково прикасаясь к его лицу, Рубен решил больше не тянуть и осторожно, но очень нервно провел ладонью под одеждой: светло-розовая футболка Вовы намокла от пота, и её необходимо было снять.       От таких слишком нежных медленных касаний Братишкин чуть не завыл. Ему хотелось больше, хотелось всего и сразу, больно, грубо и жестко. Но в отношении к Рубиусу — такому нежному и солнечному думать о таком было аморально. Единственное, что позволил себе Вова, это короткий стон в чужое ухо, которое он тут же облизнул.       Его партнер вздрогнул: его тело мелко задрожало от желания стать ближе и он уткнулся носом в изгиб чужой шеи: его действия стали более активными, он не хотел, но ничего сделать с собой не мог. Язык мокро прошелся по белой коже, которую хотелось вожделенно ласкать; руки обхватили за талию, прижали к себе. Этакие страстные нежности в мягких объятиях. Прямо название к фанфику, я думаю? Ламповые и совершенно болезненные любовные взгляды друг на друга: слишком сладко, слишком приторно и слишком нежно…       Вова зажал мужчину между ног, приподнимаясь. Протянув руки, он заставил друга снять своё легкое худи, котороенахервтакуюжарунезачемносит, и стал тоже исследовать его тело. Холодные руки коснулись груди, плеч — сжали их: у русского стримера случился мысленный оргазм и преодоления всех противоречий. Единственное, что он хотел сейчас — это чтобы Рубен его трахнул. А на всё остальное ему было наплевать: на Хесуса, на Твич, на казино. Несправедливость. Жару, жизнь, смерть, Алину, Малышеву с Гузеевой. Своей мокрой футболки… На всё и всех, кроме Рубена. Блять. И как он вновь докатился до такого? До треморного обожания… До треклятого желания стать перед ним податливой маленькой школьницей хиккойдевственницейлолейблаблабла, которая так сильно желает своего кумира, что аж от каждого его взгляда и улыбки кончает.       Вову реально накрывает волной. Когда тот целует, когда облизывает, когда трогает: всё это мешает нормально думать, сосредотачиваться, анализировать. Делать всё, к чему он привык. Не доверять людям. Не доверять людям. Но когда его горячие руки слегка задевают соски… блять, он реально напоминает школьницу.       Стонет так протяжно, что на него тут же поднимают взгляд. Милая улыбка и заботливое: — Like? (Нравится?) — Тик Ток, блять. Конечно лайк. — Вова в шутку показывает большой палец. И Рубен смеётся.       Следующая локация переносит сознание Братишкина в осознание, где теперь касается испанец. Это его ножки — трогает, как девчонку. Возмущенное лицо Вовы Рубену, похоже, нравится, и он начинает гладить его еще ласковее. Довольный, как кот, блять. Вова тянется, чтобы дать ему щелбан, и уже возмущается Рубен. — Ninny (дурачок), — по-доброму сказал Братишкин, как-то злобно ухмыляясь. Рубиус испугался. Такой Вова был для него представлен впервые. Такого он боялся.       Зажав его сильнее, Вова извернулся так, что его губы прижались к шее любимого гостя. Страстные укусы оросили чужую кожу, зубы прошлись по кадыку, выбивая из Руби хриплые стоны. Раз за разом, секунда за секундой Семенюк привязывал его к себе, подчинял, призывал быть с собой — тот повиновался, шепча на ухо что-то на английском, на испанском: Вова уже не разбирал. От удовольствия у него просто плавился мозг, а от рук, которые крепко сжимали его плечи, хотелось кончить. От такой херни — бурно, сильно, как подросток в свой первый раз.       Несдержанный Рубен уже не хотел ждать: расстегнув немного зауженные джинсы он еле достал член и быстро обхватил его. Пот катился с него градом, от чужого запаха дурманило мозг, а чувствовать и чувствовать Братишкина: под собой, на себе, везде, хотелось просто пиздец. Его мягкие губы необходимо было целовать каждую секунду: он и целовал. Перехватывал поцелуй, вписался в них с таким удовольствием, что Братишкина передергивало от чувствительности. Ещё никто его так не хотел и не любил. Но насчёт последнего он не знает. — How do you feel about me? (Как ты ко мне относишься?) — М? — спросил стример, смотря сквозь затуманенный взгляд. — How do you feel about me?       Лицо Рубиуса стало задумчивым. — I can't live without you: eat, sleep, live. I'm thinking of you, and only you, baby. (Я не могу без тебя: есть, спать, жить. Я думаю о тебе, и только о тебе, детка.) — You're a babe yourself (Сам ты детка), — возмущается Вова, на что тот смеётся. — Прекрати уже трогать себя и прикоснись к моему члену.       Он хватает руку мужчины и направляет к своим домашним шортам цвета хаки, чтобы его друг перешёл уже к более решительным действиям. Испанец понимающе кивает и целует партнёра в щёку, при этом аккуратно скользя по вставшей плоти. Смазка собирается довольно просто, видимо Вова давно от него «потёк». Ну да, Руби же такой «горячий». Как мы говорили с Tortom — шоколадка. Тока она этого уже не прочитает, потому что нцу пропускает, но вы ей напомните. Пожалуйста. Экхм. Продолжим.       Самой смазки, блять, у Вовы нет, вернее, она где-то в пиздоебательной жопе. Матерясь и крича про себя, или даже вслух, хозяин квартиры кричит и убегает в ванную под тихий смех Рубена. Пока тот её ищет, он рассматривает чужие фотографии. Вот Вова с какой-то женщиной, наверное с мамой, а вот со странным голубоглазым парнем, который иностранцу не особо нравится: чувствуется укол ревности, и он закрывает её.       Владимир в дверях усмехается. — Why are you taking so long? (Ты чего так долго?) — спрашивает Рубиус у Вовы, когда тот подходит и садится рядом. Семенюк не отвечает, лишь резво выливает немного жидкости на руку и хватает член мужчины. Тот глухо стонет, не смея поднять на него глаз — стыдно. Вове тоже. Но он хочет Рубена.       Сжимая его бедра коленями, он имитирует движения, от чего Рубен буквально тает в его руках и кладет голову на плечо, скуля. — Я от тебя в диком кайфе, Руби.       Тот что-то мычит: кажется, испанцу не до этого, он просто наслаждается присутствием Вовы и его телом, что держит сейчас Рубиуса. Держит от падения в пустоту. — Shall we get started, dear? (Приступим, дорогой?) — хрипло шепчет стример, и Рубен чуть ли не кончает от такого его голоса. — Yes… ¡Sí, por favor, te quiero todo! (Да… Да, пожалуйста, я хочу тебя всего!) — после этих слов Рубиус резко толкает друга на кровать, не давая опомниться сам начинает касаться его везде, и именно там останавливается — чуть облизнув головку, выпускает плоть изо рта и быстро ему надрачивает, доводя Братишкина до помутненного сознания. До классических звёзд перед глазами, и мутной белой пеленой. Он схватывает с кровати смазку и выдавливает на ладонь, затем проводит ей между чужих ног, отчего Семенюк морщится, улыбается и позволяет себе коснутся пальцами тугого колечка мышц — по его мнению. Но Вова вполне нормально растянут… Видимо поэтому он так долго был в ванной!       Шорты давно на полу, и Руби с легкостью сует пальцы внутрь своего обожаемого «Господин Братишкинофф», вставляя глубоко. Чтобы было и больно, и возбуждающе интересно: быть в его теле, рассматривать его, ощущать.       Пальцы трогали комочек нервов, Владимир стонал, подскакивал и всхлипывал, морщась от незабывае…мой боли! — Ай, сука. Бич! Больно! — Suka? — удивленно переспросил Рубен. — Не, не, не! Забудь! Forget it! That's a bad word. (Забудь об этом. Это — плохое слово). — Suka, — с улыбкой повторил испанский стример, кивая на Вову. Тот мысленно его обматерил.       Затем Рубен сосредоточенно замолчал. Он всё растягивал и растягивал Вову, а тот всё стонал да стонал. И когда тот прижался к нему всем телом, Вова прихуел — просто не ожидал такого.       Чувствовалось всё охуенно. Как Рубиус шумно дышит в шею, как облизывает её, как старается поглубже войти. Его распаляет эта боль внутри: слишком много. Но кайф запредельный — когда любимый человек берёт тебя всего, и снаружи, и внутри. Он растекся морем внутри Вовы, не оставил ни одного сухого уголка, расплавил его сердце… Окрасил его в красный цвет.       Лужа крови — там сердце плавает внутри, вырезанное из груди, из самых недр глубины. Из самых мерзких дней и фраз, всё выливается в экстаз, и морит, морит изнутри, крича слова из пустоты. Внимание: это было стихотворное отступление.       Мокрое тело партнера привлекает к себе: Рубен не может остановиться, чтобы его не попробовать на вкус, и ужасный голод сжирает его органы: там словно… горящая сцена с актерами, что снуют туда-сюда. Это вам не Гузеева и Малышева, как у Вовы в кишках.       Горячая плоть проникает полностью: Братишкин чертыхается про себя, но вошедший во вкус Рубиус затыкает его рот поцелуем. Жадно слизывая слюну, что застыла на нижней губе. В бесконечном темпе он трахает Вову, стараясь задеть простату, и также лихорадочно целует его: упивается, упивается, упивается! И сладко затягивает в саму суть себя. И никакие больше 14 миллионов подписчиков на Твиче ему не нужны. Стоп. А Вова его фанат?       Так невовремя Рубену Добласу Гундерсену понадобилось это спросить. Исправьте меня, если окончания неправильные. Янебу. — Listen, Vova, are you subscribed to me on Twitch? (Слушай, Вова, ты подписан на меня на Twitch?). — Ч…– взгляд вышеупомянутого чуть не прострелил испанца насквозь. — Айм нот, блять, андестенд айнглайш, айм фром Раша. Ебать, нашёл когда спросить. — М…– сделал тот грустные глаза. Вова свои закатил вверх, не от глубоко сидящего и приносящего удовольствие члена внутри, а от этого жеста Рубена. Ну что за противный… — Да да, да! Yes! Си, Иә, һәм. Что тебе ещё надо. Любовь моя? Может уже закончим? — он призывно качнул бёдрами, вынуждая Рубена замолчать и ускориться быстрее, потому что сам мужчина был на грани: сжав чужие плечи, Рубен тяжело дышал, вколачиваясь в такое красивое тело, и его губы дрожали от наслаждения и вселенского кайфа. Я хотел написать «неги», но вспомнил Танка с этим её вечно «нега звучит как негр». Ой, блять, танк, ахахаха. Лицо всё было в поте. Страсть окутывала их двоих с ног до головы, сердце билось часто, а жар противного августа всё не покидал — вот Рубен делает последний толчок, и восходит солнце, что глядит в окно; вот Вова выгибается и сжимает его коленями, целуя в лоб; вот приходит пик наслаждения, и Братишкин резко чувствует пустоту: в голове и внутри — член из него вытащили. Но хоть кончить дали!       Вова недовольно осмотрел свои испачканные коленки и улыбающееся лицо Рубиуса. — Ну и чего ты опять лыбишься? Доволен? Иди теперь — мой меня!

::: *67

      После окончания парни завалились смотреть старый английский фильм на телевизоре Вовы. Рубен попивал русскую колу и восхищался ей, а Братишкин морщил нос и смеялся с моментов в черно-белом кино. — And how can you even drink it? (И как ты вообще можешь её пить?) — It's beautiful. Just like you. (Она прекрасна. Прямо как ты).       Вова смущенно покраснел и улыбнулся, но спрятал лицо в сгиб локтя, только возмущенно фыркая. А затем потянулся ко лбу Рубиуса и поцеловал его. И всё у них было хорошо.