Душа моего моря

      — Я вообще давно мечтал побывать тут. Представляешь, моя бабушка преподавала в Париже историю искусств, но потом уехала с дедом в Ниццу, и там…       Валент болтает, не замолкая ни на секунду, а Лука слушает так внимательно, будто этот поток сознания таит информацию, которая может спасти ему жизнь. Он впитывает все слова, пытаясь вникнуть в них, как в искусство, как в мелодию, когда чувства превалирует над содержанием. А когда Валента затягивает уже в совершенно безумный нескончаемый круг монологов, Лука в мечтательном вдохновении улыбается его рассказам. Ему нравится слушать его вживую, ощущая рядом замирающие вдохи, намного больше, чем через динамик телефона. Ему нравится ловить воодушевленные интонации и восторженные смешки. Ему нравится настукивать пальцами по ладони мелодию в такт словам. Ему нравится вникать в то, что Валент говорит.       — …и потом моему брату пришлось чинить этот забор, представь! — Валент смеется так солнечно, что теплее становится будто бы физически. — Ой, извини пожалуйста, я заболтался, — смущенно бормочет он. — И забыл, к чему это было вообще.       — Это была история о том, как персиковые булочки стали вашей семейной традицией. Ты говорил, что они были вместо торта на свадьбе твоих бабушки и дедушки. А забор был к тому, что… Твой брат полез за персиками и случайно его сломал.       — Точно! — оживает Валент. — А ты правда слушал это всё?       Луке сначала кажется, будто его упрекают в преступлении, а не задают вопрос скорее печально недоуменный. И под взглядом чужих глаз хочется рассыпаться на мелкие крупицы песка, сохраняя в каждой из них уверенный ответ…       — Конечно. Мне нравится тебя слушать. Разве это так удивительно?       Валент начинает сиять ярче любой звезды, когда это слышит, и Лука не может определиться: это или оптическая иллюзия, или странное преломление солнечного света, или у него просто едет крыша. Но как бы то ни было, таким Валента ему нравится видеть намного больше. Все эти истории о персиковых булочках и семейных традициях кажутся Луке на первый взгляд лишь набором случайностей и несвязанных событий. Но, как он понимает, для Валента они — нечто большее, чем просто рассказ. В этих историях скрывается кусочек его прошлого, его семьи, его родного города. Его самого.       — Ну да, просто… — Валент замолкает на полуслове, задумывается, а потом широко улыбается, продолжая говорить уже с совершенно другой интонацией:       — Чего я все о себе. Ты тоже расскажи что-нибудь. Например, ммм… Вот с чем тебе нравятся булочки?       Лука хихикает. Валент ему напоминает большого и очень доброго щенка, которому хочется поиграть. Поэтому Лука с удовольствием принимает метафорический мячик.       — Я люблю финансье.       — Никогда не пробовал, — признается Валент, взъерошившая волосы на затылке.       — Серьезно? — удивляется Лука.       Валент кивает. Хочет еще что-то сказать, но потом передумывает. Они идут сквозь сквер, наслаждаясь мягким светом летнего солнца, пронизывающим пыльный воздух и окрашивающим его в мягкие бархатно-жёлтые тона. Лука смотрит на лазурное, словно море, небо. Честно признаться, моря Лука вживую никогда не видел. Ему нравятся фотографии, отправленные ему Валентом, стиральный порошок с запахом «морского бриза» и шум, получающийся если приложить ракушку к уху. Он может закрыть глаза и попробовать представить берег, руководствуясь Валентовскими снимками, но оно ненастоящее. Не такое, каким его описывают. У ненастоящего моря нет этой вязкой умиротворяющей мглы, и поверхность его не отражает никаких красок.       — Какой аншлаг! Там точно булочки продают, а не голых женщин показывают? — говорит Валент, когда они приближаются к пекарне.       Там и правда на редкость много людей, толпящихся в дверях. Кажется, будто ещё чуть-чуть, и длинный хвост очереди-змеи потянется по улице. Кое-как им удается попасть внутрь, Лука отходит в сторону, чтобы не мешать нескончаемому потоку туристов, а Валент сразу встает в конец очереди. Людской шум и суматоха напрочь убивают романтику этого места и уж тем более отсекают всякие мысли о молчаливом побережье. Том Дюпен, проверяющий готовые пончики, щурится в раскрытую дверь, хмурит брови и довольно улыбается. Его большая фигура гордо возвышается над толпой. На лице дежурная улыбка. Некоторым счастливцам он успевает бросить пару фраз. Лука встает на цыпочки, чтобы оценить, откуда будет удобнее выйти на улицу, как тут его окликивают. Обернувшись, он видит растерянную девушку, будто застывшую при исполнении какого-то действия, а в ее руках красуется свежеиспеченный круглый хлеб, аккуратно уложенный в бумажный пакет.       — Привет, Маринетт. У вас сегодня аншлаг, — неосознанно цитирует он чужую шутку, правда замалчивая вторую её половину — это не при Маринетт.       Она, несмотря на бесконечную ответственность, о которой Лука узнал совсем недавно, натура тонкая, ранимая и чистая, как мелодия. И Маринетт не была бы собой, если бы за три секунды их разговора не потянулась сонно, чуть не выронив из рук пакет с хлебом. Так у неё всегда: если сама не упадёт, так уронит что-нибудь. Но это без маски, конечно же.       Лука нежно ей улыбается, улавливая нежный блеск в ярко-голубых глазах. Но ее глаза не похожи на море, как ему кажется. Больше на небо или цветок василька. В них нет морского шума, порыва ветра и наступающей бури. Они мирные и тихие, как зеркало. Когда Маринетт замечает, что Лука одет в подаренную ею куртку, она смущенно хихикает, теряя едва оформившуюся мысль, и ничего не говорит из скромности. Зато говорит Лука:       — Я в восторге от куртки, Маринетт! Не перестану восхищаться тому, насколько ты талантлива.       — Спасибо! — по мышиному пищит она.       Лука думает, что заставлять Маринетт работать сегодня в пекарне, когда ночью было очередное нападение акумы, и им с Котом Нуаром пришлось скакать по всему городу за неугомонным злодеем, сравнимо с преступлением. Она выглядит вымотанной и чересчур рассеянной. Даже больше, чем обычно.       — Есть какие-то планы, или ты сегодня весь день в работе? — обеспокоено интересуется Лука.       В окружении туристов и шума пекарни они с Маринетт стоят, точно маленькие островки спокойствия.       — Ой, знаешь, мы вечером с Альей пойдем кататься на катамаране по озеру! Ну, как с Альей, там будет Нино, Зои, Адриан и даже Кагами, — перечисляет Маринетт, загибая пальцы свободной руки. — Если хочешь, то присоединяйся к нам!       — Присоединяйся к чему? — неожиданно возникает высокая фигура Валента, светящая ярко-рыжими волосами, точно фонариком.       Маринетт взвизгивает, подскакивая на месте, и чуть ли не роняет пакет с хлебом на пол, но Лука успевает его подхватить. Он возвращает ей в руки пакет и успокаивающе придерживает ее за плечи, совсем не удивляясь возникшей ситуации. Он знает Маринетт слишком хорошо.       — Маринетт позвала кататься на катамаране сегодня вечером, — спокойно объясняет он. — Маринетт, знакомься, это Валент. Он мой близкий друг из Ниццы, приехал в Париж погостить.       Маринетт, облегченно выдохнув, оглядывает с ног до головы нового знакомого и с широкой улыбкой говорит:       — Очень приятно. Если вы хотите, то оба присоединяйтесь к нам, я обещаю, что будет весело! Познакомишься с друзьями Луки заодно.       Валент восторженно соглашается на все, что ему могут предложить. Расхваливает Маринетт, её отца, пекарню, булочки, которые ещё даже не успел попробовать, и наконец заявляет, что они с Лукой непременно придут сегодня вечером. Их светская беседа прерывается голосом Тома, которому вдруг понадобилась незаменимая помощь дочери, ведь без неё вся экономика пекарни обязательно рухнет, как карточный домик. И Том уверен, что тут ни грамма утрирования. Маринетт обещает вечером позвонить.       Попрощавшись, они покидают пекарню, и уже на улице Валент, почему-то шепотом, хотя даже если бы он кричал, вряд ли кто обратил бы внимание, спрашивает:       — Это же та самая Маринетт, о которой ты писал? Которая твоя бывшая?       — Да. Мы с ней хорошие друзья.       Валент кивает, задумавшись, но ничего не говорит. Что для него не свойственно, на самом-то деле, по-хорошему ему бы сейчас начать рассказывать про всех своих бывших и почему они расстались. Но раз молчит, то Лука просто будет наслаждаться его компанией. Может, даже сам что-то расскажет. Про свою сестру, например.

***

      — Ну и ну, понатащат на судно каких-то шпингалетов, а потом мы серебряных ложек не досчитаемся.       — Мам, — вздыхает Лука. — Мы с ним уже год как знакомы, и поверь, наши ложки ему не сдались. Он задержится совсем ненадолго, просто не успел зарезервировать отель. Номер будет смотреть прямо сейчас.       Анарка недовольно расхаживает по капитанскому мостику, оценивая взглядом Валента. Тот мало похож на злорадного воришку столовых приборов, но чем черт не шутит? Вот так вынесет с корабля все ценности, включая, например, левую почку сына, а потом его ищи-свищи по всей Франции. Все они в интернетах такие — мошенники и прохиндеи.       — Смотрите у меня. Ложки, может, и не вынесет, но если узнаю, что этот рыжий флагшток, пристает к моей дочери, я вышвырну его за борт, как вашего отца. И уж приложу посильнее, вы мне поверьте.       Джулека, сидящая до этого в тени, давится виноградной газировкой, растерянно анализируя, в каком ключе появилась в разговоре. Ей совершенно не нравится то, как чужие, валентовские, глаза вдруг устремляются на неё. Она с прищуром глядит на брата и говорит очень тихо, что вряд ли кто-нибудь в комнате вообще смог бы её услышать, если бы не небольшое расстояние:       — Да ко мне не пристанет, у меня кинжал под подушкой. Он скорее… — но фразу она не заканчивает, хитро улыбаясь и делая новый глоток.       Знакомство с семьей получается как ни на есть странным, и Лука соврет, если скажет, что таким его и представлял. Это он уже считает Валента членом семьи, чуть ли не одной крови с собой, а мать до этого момента даже не знала, что Лука там с кем-то дружит. И благо она быстро меняет гнев на милость, видимо, мирясь с тем, что её взрослые дети могут теперь делать много чего без ее позволения.       — Да уж, — смеется Валент, когда они уходят в комнату Луки. — Вашему бате могу только посочувствовать. За что она его, ну, за борт?       Лука вздыхает:       — За дело.       Все время, пока они занимаются обыкновенными бытовыми делами, вроде установки раскладушки и смены пододеяльника, Анарка оценивающе заглядывает к ним через щель дверного проема, пока наконец окончательно не успокаивается, когда Валент заявляет, что купил булочки. Она снисходительно машет на них рукой и уходит заниматься своими делами.       Через какое-то время к ним заглядывает уже Джулека, вдруг сильно смущаясь присутствию Валента, проглатывая любые слова и поджимая побледневшие губы.       — П-привет… Валент.       Лука прекрасно понимает и безумно радуется тому, что она смогла поздороваться. Она сейчас такая, какой её знают все посторонние люди: тихая, невидимая, блеклая тень себя самой. Она супится в дверях, упираясь потемневшими, почти кофейно-коричневыми глазами в пол, и бормочет что-то очень невнятное.       Лука выпрямляется и с наигранной усталостью говорит:       — Мне бы хотелось выпить зеленого чая, я пойду заварю, ладно? — а проходя мимо Джулеки, он наклоняется к её уху и шепчет: — Ты большая молодец.       Ободрительно хлопнув ее по плечу, он выходит из комнаты. Возможно в любой другой ситуации он чувствовал бы себя последним негодяем, оставляя свою растерянную сестру один на один с неугомонным Валентом, если бы не два значимых обстоятельства:       1. Он оставляет свою сестру;       2. Он оставляет её один на один с неугомонным Валентом.       И он доверяет им обоим. Потому что, Господи, пока они шли до корабля, Валент рассказывал о миллионе своих родственников, начиная с настолько далеких, что уже сомнительно связанных с ним общей кровью, заканчивая пятью (пятью!) родными братьями и сестрами. А Джулека — все еще Джулека, близняшка с точно такой же манией избегать свои проблемы, как и у брата. Поэтому Лука скорее поверит в то, что эти двое подерутся, чем в то, что они будут сидеть в неловкой тишине. Но он, конечно, не хочет, чтобы они подрались… Ведь у Джулеки все-таки под подушкой кинжал.       Лука щелкает кнопкой чайника, вдыхает приятный запах сухой смеси листьев и упирается поясницей в край столешницы, дожидаясь закипания воды. Он чувствует, что готов уснуть на месте, с пакетом мятного чая в руках, устроившись на кухонном столе. И тут, к своему удивлению, понимает, что Валент, подскочивший ни свет, ни заря, проехавший почти тысячу километров на поезде, — постоянно докладывая Луке, где проезжает, то есть ни разу не заснув! — да ещё и прогулявшийся по далеко не маленькому городу, бодр до такой степени, что вечером готов кататься на катамаране с незнакомыми ему людьми. Поразительный человек. Лука в восторге. Из духовки он выуживает противень с запеченной форелью, чтобы Валента хотя бы накормить спустя восемь часов приключений. Это меньшее, что он может сделать сейчас.       По возвращении в комнату он обнаруживает идеалистическую картину: Джулека расслабленно сидит на том самом стуле, где ещё утром с братом говорила по душам, с такой ухмылкой на лице, которую по мнению Луки лучше бы объявить вне закона, а Валент с порозовевшими кончиками ушей, кажется, с трудом сдерживает хихиканье.       — Так, и насколько плохие вещи про меня ты ему рассказала? — вздыхает Лука и тут же улыбается, не в силах обижаться.       Он ставит поднос с тремя кружками чая на стол и протягивает Валенту тарелку с едой. Тот чуть ли не облизывается, как голодный щенок, восторженно отправляет в рот кусочек рыбы и подхватывает кружку с чаем.       — Только хорошие! — оправдывается Джулека и смеется.       Она смеется. У Луки от этого с плеч падают горы, с души — камни, и он сам будто раскрепощается, не обремененный больше беспокойством о сестре. Но с полуулыбкой все равно смотрит обличающе на них, в надежде все-таки докопаться до сути такого странного поведения. Лука никогда не считал себя хорошим актером, и он понимает, что Джулека уже раскусила его наигранное раздражение, но Валент сдается и говорит, дожевывая кусок форели:       — Джулека рассказала, как в седьмом классе ты ходил с поросячье-розовыми волосами.       — Кошмар какой, сравнение ужасное, — констатирует Лука. — Надеюсь, фотографии не показывала?       — А есть? — тут же оживает Валент.       Луке одновременно хочется его и стукнуть, и потрепать по волосам, потому что он выглядит ну совсем уж невинно с вилкой во рту, надутыми щеками и блестящими интересом глазами.       — Да что фотографии, — отмахивается Джулека, — жаль нет видео, где этот чудик с розовой косичкой, больше похожий на малолетнего фаната Экс-Уая, еле как играет на гитаре и завывает тоненьким голоском: «Rape me-e-e, rape me-e-e, my friend».       Она имитирует игру на гитаре и действительно тянет ноты очень высоко, с выдавленной интонацией, совсем как школьник. Валент давится рыбой и уже не пытается сдерживать смех. И в этот момент Лука готов благодарить всех Богов на небе, что видео действительно нет. В это время Джулека уже вспоминает новые стыдные подробности из жизни брата, готовая выдать все его тайны и достать каждого скелета, затаившегося в шкафу.       Ситуацию спасает Маринетт, а точнее — телефонный звонок от неё, где она, запинаясь, назначает время и место встречи. Лука готов посвятить ей все песни мира, только бы больше не вспоминать розоволосые подробности своего детства и уж тем более прекратить посвящать в них Валента. А тому это нравится, он слушает Джулеку так увлечённо, будто она — великий бард-сказитель. Вероятно, от того, что Лука не нарочно секретничает, почти ничего о себе не рассказывает и предпочитает слушать, как в переписке, так и в жизни. И откуда ещё узнавать самое сокровенно-интересное, как не от близняшки, которая видела наяву самые мельчайшие подробности?       — Ладно, парни, — прощается Джулека, раскрасневшаяся от смеха и очень довольная. — Повеселитесь там, а у нас с Роуз свои планы. Бывайте!       На прощание она машет им рукой. И Лука думает, что если Валент спросит, то он расскажет ему о себе все, что только сам сможет вспомнить. Очень уж нравится ему блеск в валентовских глазах и восторженные интонации уточняющих вопросов.