Душа моего моря

      Погода в романтичном Париже сегодня подстать. Это город, который несет в себе бесчисленное количество историй, эмоций и чувств. Летний вечер в нем — нечто особенное, магическое, что не дает остаться равнодушным. Каждая улица, каждый мост, каждый закоулок живет собственной историей, тая чужие секреты. Солнце такими вечерами висит в небе долго, и сквозь густую вуаль облаков пробивается его алый блеск. Верхушка Эйфелевой башни уже в синеватой тени, но весь остальной город сияет золотом. Как и другие парижские чудеса, воздух скользит по крышам звонкой мелодией — из каждого окна.       Они неспешно идут по улице, наслаждаясь красотой и какой-то необыкновенной прелестью Парижа, города, о котором у каждого из них останутся самые лучшие воспоминания. Вокруг ходят люди, пробегают породистые собачки и поют птицы — жизнь бьет ключом, а в воздухе витает терпкий аромат сигарет, выпечки и кофе. В этом городе хочется остановить время.       Будешь идти и вдруг, оглянувшись, увидишь: Валент, будто опьяненный вдохновением, замирает посреди улицы, и Лука, ничуть не медля, следует его примеру, заинтересованно ловя каждое чужое действие.       — Ты глянь, там на балкончике, где цветов много, — Валент указывает пальцем на один из балконов дома, около которого они стоят, полностью обвитого стеблями цветов. — На перилах два котика сидят. Подожди секунду, я сфоткаю.       Он подхватывает фотоаппарат, висящий у него на шее, и долго-долго выбирает ракурс, настраивает картинку и пытается уловить идеальный момент, когда мордочки обоих котов будут хорошо видны. Наконец, когда ему удается поймать кадр, Валент щелкает кнопкой и улыбается. Блики от окон веселыми солнечными зайчиками сияют на веснушчатых щеках, и он кажется таким по-детски счастливым.       — Париж тебе к лицу, — Лука тоже улыбается. — Можно посмотреть?       Валент сначала не понимает, что Лука хочет, но потом задорно хихикает.       — Нельзя. Это плёночный фотик, сначала проявить надо. Да и зачем тебе смотреть фотографию, если ты можешь поднять голову и увидеть все вживую. Ты же в моменте. Живёшь тем, что пытается сохранить плёнка, но глаза и память — лучше, чем объектив. Вон, вон! Ты посмотри, коты носами трутся. Этого нет на фотографии, а в моменте — есть.       В свету золотистого солнца блестят пылинки, с неба долетают переливы птичьего пения. Стволы деревьев и бетонные плиты аллеи образуют точно такую же гармонию и спокойную красоту, как раскатистая игра симфонического оркестра. Лука пытается уловить мелодию момента, но ему чего-то не хватает.       — В фотографии есть твой взгляд.

***

      — Так вот что за новый харизматичный рыжеволосый дружок Луки, о котором ты нам говорила, Маринетт!       — Такой характеристики мне ещё не давали. Но да, это я, — Валент ерошит волосы на затылке, неловко улыбаясь и хихикая.       Маринетт тут же краснеет, начинает оправдываться, активно жестикулируя, но Алья успокаивает её, кладя руку на плечо. Лука знает, что они бы не стали ни о чём сплетничать, Маринетт не из тех, Алья — и подавно. Их максимум совершенно невинен: рассказать всем о новом знакомом, внешности, поведении, первом впечатлении. Маринетт, возможно, упомянула в этой истории значимость персиковых булочек, разрисованной куртки и очередей. А вся остальная компания, которая уже давно в сборе, начала бы гадать: подружатся ли они с «новым рыжеволосым дружком Луки» или нет.       — Вы извините, что мы задержались. Валент фотографировал котят на балконе, там и правда красивый кадр был.       — Ничё себе, так ты фотограф! — восклицает Нино, подскакивая к ним. — Чувак, а сфоткаешь нас с Альей?       Он показушно приобнимает её за плечи и позирует.       — Ну, понимаешь, я бы с радостью, просто не снимаю людей, — смущенно отзывается Валент.       — Почему?       Тут удивляется даже Лука. Ему казалось, фотография — источник вечности, способ сохранить и увековечить неповторимость момента. И в чем она заключается, если не в людях? Но Валент, похоже, видит всё совсем по-другому.       — Просто понимаете, мне это кажется таким сложным. Людям может не понравиться фотография, они окажутся не похожи на себя или я «совру» им, — оправдывается Валент. — Как сказал один умный человек, в фотографиях есть мой взгляд, и это очень сложно объяснить.       Он хихикает, поднимает указательный палец в наигранном учительском наставлении и поправляет воображаемые очки.       — Понимаю, чувак, — отвечает Нино и пожимает плечами не без капли разочарования. — Просто подумал, что снимать людей — это то, что делает каждый фотограф.       — Фотографы — как художники. Каждый ищет свой неповторимый стиль, — отмечает Маринетт, поддерживая Валента. — Невозможно представить, чтобы какой-нибудь Поль Гоген вдруг ударился в академическую графику.       Лука умиленно вздыхает, ловит живой взгляд ее лазурных глаз, и улыбается. Он знает, что не зря когда-то влюбился в нее. И пусть все это в прошлом.       — Я всегда готов снять что-то особенное, но вот стандартных групповых фотографий или одиночных портретов избегаю, иначе они теряют свою индивидуальность. Тяжело передать уникальность каждого человека в одном статичном кадре, особенно особенности живой эмпатии восприятия, понимаете? Мне пока трудно улавливать это через объектив, но я стремлюсь к познанию, самосознанию и к чему-то ещё там, я забыл, к чему, — Валент по привычке смущенно взъерошивает волосы на затылке.       — Хей, чувак, это очень круто: все эти заморочки творческих людей, — Нино дружественно хлопает его по плечу. — В любом случае, рад познакомиться с тобой! И вообще все это, типа, супер вдохновляет, если ты понимаешь.       Зеркальная гладь озера мирная и молчаливая, только изредка шустрые водомерки скользят по поверхности, оставляя за собой расплывающиеся по воде круги. Задумчиво глядя в темную толщу воды, Лука ловит свой взгляд в отражении: медленно расплываются его черты лица, окрашенные зеленовато-синими оттенками, впитанными озером. Сзади него суетятся Алья и Зои в поисках арендованного ими катамарана, Адриан пытается допытаться у донельзя смущенной Маринетт, что они будут делать после прогулки по озеру, а Нино и Валент сошлись на обсуждении нового супергеройского фильма, вышедшего в прокат. Их уютный гомон повисает над водой и разбивается о тихое пение птиц. Лука смотрит на желтеющее небо над высотками и думает о том, как странно, неожиданно, так высоко над всей Францией может быть виден сияющий диск полной луны.       — Так много шума от них, — Кагами подходит, как всегда, совершенно бесшумно, и Луке думается, что она была бы отличной шпионкой.       — Пожалуй, — улыбается он.       Они стоят рядом, как молчаливые статуи. Лука пытается почувствовать Кагами, её философию тишины. Понять то, как неумелые люди умеют разрушить прекрасную музыку молчания неуместно вставленной нотой. Обычно Лука старается слышать прекрасное в отрадной какофонии звуков, когда мысли разбиваются о пение птиц, как волны о скалы. Остается только интерес: какая тишина царит за миражом Луны.       Шум побеждает, они устраиваются по парам на сошедшем на воду катамаране, и в плеске воды и длинной беседе совсем меркнет всякая мысль о тишине природы. Краем уха Лука ловит обрывки разговоров, но сам находится где-то совсем далеко. Он смотрит на отдаляющийся зелёный берег, наклоняется, чтобы пальцами коснуться холодной воды, и глядит на Валента, чтобы попытаться безмолвно передать ему что-то, что не может сам охарактеризовать ничем, кроме крутящейся в голове мелодии. Он попытался бы положить её на струны, если бы у него под рукой была скрипка.       — Ребята тебя нахваливают, — говорит Валент.       Он, кажется, понимает, что Лука где-то не здесь. Чувствует отстраненность взгляда и возвращает в реальность невинной глупостью:       — Можно я буду про тебя сплетничать? Мне Джулека столько всего рассказала.       — Я тебя выкину за борт, — Лука говорит это так буднично, с расслабленным умиротворением на лице, что можно подумать, будто это простой разговор о погоде.       — Ой, только не говори, что у вас это семейное, — вздыхает Валент, но тут же ухмыляется хитро. — Если ты меня выкинешь, то я не смогу крутить педали, и вас будет заносить на правый борт. Я живу у моря и знаю, как это работает.       Лука сдерживает смешок и может только ткнуть локтем в его плечо, приструняя чужие шалости.       — Удивительно, что тебе удалось разговорить Джулеку, — вдруг говорит Алья, оборачиваясь на Валента и Луку.       Они сидят в последнем ряду, чтобы Валент мог фотографировать открывающиеся виды, не доставляя неудобств остальным, поэтому тяжело уловить чужие выражения лиц. Но Лука уверен, что Маринетт и Зои умиленно шепчутся, Нино широко улыбается, Адриан в смятении, а Кагами… Она — Кагами.       — На самом деле Джул может быть ещё большей болтушкой, чем я, — Валент широко улыбается, хитро прищуривая глаза. — Она с таким рвением рассказывала про Луку, вы бы слышали. Ещё чуть-чуть, и я бы выпытал у неё самые темные его секретики.       — Господи, Лука, пристыди его! — Алья смеется, театрально закрываясь от них рукой.       — Если бы у него была хоть капля стыда, то наш с ним чат не превратился бы в «Тысяча и одна неловкая история Валента, о которой он ничуть не жалеет».       — Зато ты можешь меня ими шантажировать.       — Прямо сейчас этим и займусь, — Лука достает из кармана телефон и пролистывает их чат чуть вверх. — Как насчет истории про твой проигранный спор и…       Конечно, он берет Валента на понт, по-дружески подтрунивает и уже точно знает, какой будет реакция.       — О нет, какой ужас! Давай я не буду рассказывать про баблгамного Курта Кобейна, а ты — молчишь про это. И все. Будем хранить эти тайны всю жизнь и обязательно умрем в один день, чтобы уж наверняка.       Почему-то эта забавная детская перепалка приводит всех в хорошее расположение духа. Они смеются и шутят, даже Кагами, которая ещё несколько минут назад выглядела слишком мрачной на фоне вечерних красок, не раз широко улыбается. Солнце окрашивает все теплом в такт музыке, звучащей в мягкой воде, жужжании огромных зеленых стрекоз и шелесте листьев деревьев. Кажется, что волшебство этого момента может длиться вечно. Лука вдруг слышит, как рядом щелкает камера, и оборачивается.       — Верни руку на поручень, — просит Валент, целясь объективом, как огнестрельным оружием. — Смотри, как у тебя от кольца свет отражается.       В небольшом граненом камешке, вставленном в серебристую оправу, играет яркий луч, преломляется и выливается радугой на бледную кожу. Забыв про залитые солнцем зеленые и синие воды вокруг, Лука завороженно смотрит на светящееся кольцо. Будто одна из обложек Pink Floyd оживает в руках, как послание.       Но Луку завораживает совсем другое: то, как рядом слышатся щелчки камеры, тонущие в шуме воды, то, как чутко Валент ловит переливы света, и то, что Лука вряд ли бы заметил этот кадр. Потому что Лука — слушает мир. А Валент — смотрит на него. Глядя на Валента, Лука осознает, что находится в присутствии человека, способного видеть то, что от других скрыто. Он находит и запечатлевает магию, которая прячется в каждой трещинке на стене или отражается в отблесках фонариков. Сквозь объектив его камеры, как через невидимую сетчатку человеческого глаза, проникает энергия и великолепие момента, словно Валент умеет захватывать и сохранять саму суть окружающего мира, божественное воплощение, способное потеряться в бесконечности потока времени. И этот жизнелюбивый взгляд наполняет таким неподдельным восхищением и внутренним покоем, что Лука непроизвольно задумывается о своей роли в этой истории. Он слушает мир, он постигает его тайны и находит себя в гармонии с окружающей средой. Каждый звук, каждый вздох природы становятся его музыкой, его источником вдохновения. Они создают целостное искусство: Валент — показывая его миру через объектив камеры, а Лука — слушая его звуки и превращая их в ноты своей мелодии.       Фотографический затвор щелкает последний раз, но радуга уже пропадает в синеватой тени, когда катамаран уходит дальше по реке. Алья перекидывается через перила на своем месте и восторженно взвизгивает:       — Смотрите, там Андре! Я страсть как хочу мороженое!       На берегу виднеется витиеватая крыша ларька с имитацией цветных шариков мороженого сверху. Вокруг Андре толпится с две группы туристов, и раздается такой гомон, что услышать его можно на другом конце Парижа. Удивительно, что ещё не появились Ледибаг и Кот Нуар, решив, что крики сопровождают собой появление акумы. Лука ухмыляется, переводя взгляд на Маринетт.       — Кто-нибудь знает, как повернуть эту штуку?! Тут есть руль?!       Они сражаются с катамараном, как самые настоящие супергерои, и Луке невольно думается, что в этой ситуации как раз к стати пришлось бы волшебное йо-йо Ледибаг. В конце концов они умудряются добраться до берега и пришвартоваться, причём тяжелый канат вокруг балки завязывает Кагами, не доверяя никому это дело. И никто не сомневается, что она делает это лучше любого из них.       Они встают в конец очереди, и Валент, экспрессивно жестикулируя, рассуждает:       — …Не знаю, какое мороженое брать, потому что всё зависит от пропорций ингредиентов. Я имею в виду, что, например, если в шоколадном переборщить с какао, то оно будет горчить, а если в клубничном будет химический ароматизатор, то оно будет на вкус, как сироп от кашля, а если…       Остальные уже погружены в собственные мысли, а Лука ещё пытается вникать в этот поток сознания — ему действительно интересно. Правда, познания Валента в мороженом ограничиваются субъективным восприятием, но это не мешает согласиться с умозаключениями о превосходстве крем-брюле. Между ними пролезает Зои, лучезарно улыбается и, цепляясь за рукав куртки Валента, говорит:       — Ты не выбираешь мороженое у Андре, он дает то, что нужно твоей душе в конкретной ситуации… Это как будто внезапная фотография в движении, а не студийный снимок с выставленным светом и ретушью.       Валент хлопает круглыми глазами.       — Местное парижское волшебство, — подтверждает Лука с полуулыбкой на лице.       Ему нравится удивлять Валента, но ещё больше нравится, когда Валент удивляет его. Он часто ловит себя на том, каким взглядом смотрит на него: действительно полным неподдельного любопытства.       — О, кто это тут у нас, — раскатисто напевает Андре, когда очередь доходит до ребят. — Давайте, подходите.       Если бы у Валента был хвост, то он точно начал бы им вилять, как самая настоящая собачка. Но экстаз ему приходится выражать лишь нетерпеливым заламыванием пальцев и бегающим взглядом. Он увлеченно рассматривает высокий рожок в руках Альи, полный подтаявших шариков (они делят его на двоих с Нино), наблюдает, как мороженщик выбирает вкус для Маринетт.       — Подходите, юноши! — Андре, достает два рожка и заинтересованно глядит на Луку и Валента. — Два творца, идеально дополняющих друг друга. Один привык к холоду, другой к пламени — чудное сочетание. Они могут усмирить друг друга, открыть потайное и…       — А мороженое дадут?       Лука замечает, как Валент сочится интересом. Глаза у него сейчас впитывают рыжие лучи закатного солнца и сияют, как просторы французских пшеничных полей.       — Потерпи, — смеется Лука. — Андре еще думает.       — Ха-ха! Не смею больше заставлять вас ждать. Сочетание нежного крем-брюле, сахарного персика и изюминки в виде грецкого ореха — идеальная мелодия для синеглазого музыканта. Солнечному фотографу же я вверю игру красок спокойных сливок и пряной мяты, а для завершения композиции идеально подойдёт стружка темного шоколада. Вуаля!       Первый рожок Андре отдает Луке, а второй — Валенту. Сливочный аромат мороженого холодком скользит на коже тыльной стороны ладоней. Валент вдруг цепляется за предплечье Луки локтем, притягивая его ближе, и слизывает верхушку мятного шарика своего рожка.       — Ты собрался есть мороженое на брудершафт? — Лука едва сдерживается, чтобы не начать издевательски хихикать.       — Да, — идеи Валента будут актуальны всегда, и ничуть его не смущают. Он делает снимок столкнувшихся рожков их мороженого и радуется, как самый настоящий ребенок. В объективе его фотоаппарата находится будто бы совершенно другой мир, идеальный для него.       Лука подхватывает правила игры, и они действительно стоят и едят на брудершафт мороженое от Андре, как, вероятно, не принято в этих кругах, но что в самом деле может их смутить? Мир слишком изменчив, чтобы упускать возможность мимолетно подурачиться. Им с трудом удается не измазаться мороженым, и Луке кажется, будто бы впервые жизни он видит мир в лучах закатного солнца, пусть в действительности это совершенно глупо и не содержит ни капли правды. Просто сейчас все кажется особенным.       Суета вновь пробирается между ними, когда Алья пытается распланировать дальнейший маршрут. Лука прознал все прелести её характера, только вступив отношения с Маринетт, и до сих пор до конца не может решить, кого из них считает более ответственной. Пусть на плечах Ледибаг лежит безопасность всего Парижа, но самоотдачу Альи невозможно недооценить: любые вопросы Маринетт, — именно Маринетт, вне пятнистых костюмов и магии квами, — решает именно она.       У Маринетт, на самом деле, крайне удивительные друзья, будь то сам Лука или кто-то вроде Кагами. Взять ту же сестренку Хлои Буржуа, вечно улыбающуюся, яркую Зои, которая довольно вытирает заляпанные банановым мороженым руки о джинсы. Она выглядит солнечным зайчиком, созданным карманным зеркальцем или отблеском от окна одного из домов, активно бегающим по тротуару, бросающимся в глаза, привлекающим к себе всякое чужое внимание.       — Я украду у тебя Вала на секунду? Спасибо! — Зои улыбается, мелькая по-детски милыми ямочками на щеках, хватая Валента за рукав куртки и утаскивая за собой в сторону. — Надо перетереть немного насчёт фотиков.       У неё кукольные голубые глаза, широко распахнутые, отражающие, кажется, само небо.       — Без проблем… — Лука улыбается и вскидывает руки в капитулирующем жесте, позволяя ей увести Валента в сторону.       Они оба шумные и болтливые, невероятно солнечные, как знойные летние деньки, оттого вокруг них сразу возникает та невообразимая атмосфера, влекущая магнитом к себе. Будто Зои с Валентом только оказавшись на северном полюсе мгновенно растопили бы ледники.       Алья призывно хлопает в ладоши, чтобы привлечь к себе внимание, и тут же с по-журналистски поставленной интонацией в голосе объявляет их дальнейшие планы. К вечеру по берегам Сены прибавляется людей, а на воду сходят вычурные катера и парочки на неустойчивых сапах, так и норовящие окунуться в нагретую за день воду. В катамаране Луке приходится сесть вперёд, рядом с Маринетт, ведь бурную беседу Зои с Валентом прервать было не в его силах. Справедливости ради, сделать этого он даже не пытался, издалека наслаждаясь их заливистым смехом. Почему-то осознание того, что Валент уже умудрился с кем-то подружиться, вызывает у Луки восторг, а вот Маринетт то и дело оборачивается, взволнованно ища взгляд Зои. За спиной раздается недовольный возглас Нино:       — Педали крутите, дураки!       Маринетт ойкает, поворачивается вперёд, краснея до кончиков ушей, и все же начинает крутить педали катамарана, прикладывая все возможные усилия, чтобы отвлечься.       — Все хорошо? — Лука успокаивающе опускает руку на её плечо, которое она тут же неловко одергивает.       — Да, конечно, то есть, безусловно, у меня все супер, поэтому нет причин для переживаний, — тараторит Маринетт, забывая делать вдохи между фразами.       Лука понимающе улыбается, зная её, кажется, даже лучше, чем она сама, и… молчит. Впервые, кажется, не пытается её разговорить, не докапывается до сути и просто задумывается, ловя за сегодня первые мгновения покоя. Для него вся ситуация все ещё кажется удивительной, и Маринетт будто чувствует то же самое. И тоже молчит. Лука наблюдает за людьми вокруг, вслушивается в их неразличимые диалоги, и вздыхает:       — Тебе некомфортно со мной разговаривать?       — Что? Нет кончено! Как ты мог подумать?! Мне очень даже комфортно!       — А в чем тогда дело? Мне казалось, что я один из тех людей, которым ты можешь не бояться говорить правду.       «Разумеется, кроме того, что ты — Ледибаг» — но этого Лука не озвучивает, лишь поворачиваясь в сторону Маринетт. Она не смотрит в его глаза, а только теребит край пиджака. Наконец, на выдохе, она начинает вполголоса бормотать:       — Просто, понимаешь, ты такой хороший друг. У меня никогда не было человека, который умел бы, как ты, подобрать слова в любой ситуации, даже самой плохой… А я сама не разобралась в своих чувствах, разбила тебе сердце, и… Ну.       Вздохнув, она утирает рукавом слезящийся глаз и продолжает:       — Ты на меня даже не разозлился, и это, безусловно, замечательно! Но мне сложно постоянно просчитывать каждый шаг наперед, знаешь? Я всегда стараюсь сделать все правильно и не задеть никого, но мне кажется, что я разочаровываю людей вокруг себя. Но ты… ты все равно стоишь рядом, даже когда я не знаю, как справиться с самой собой. И я просто боюсь, что потеряю тебя, как уже потеряла многое раньше. Я не справилась в отношениях с тобой, и как я могу быть уверена во всём другом? Потому что, понимаешь, у тебя есть Валент, и я вижу, что он может сделать намного больше меня, чувствовать так же, как ты, и… Я просто не знаю, мне вдруг кажется, что я очень плохой человек.       Лука ежится, будто температура вдруг опустилась ниже нуля, хотя купающиеся в Сене люди явно могли бы этим поспорить. Маринетт отворачивается, и ему приходится прикусить клыком язык, раздумывая над тем, что сказать. Неужели его поддержка и понимание были причиной для ее печали?       — Ты замечательная, сильная и восхитительная девушка. А я всегда здесь, чтобы поддерживать тебя, вне зависимости от того, что происходит. Никто не может предугадать последствия какого-либо поступка, это нормально. И если тебе нужно время, чтобы разобраться в своих чувствах, то я буду ждать. Не беспокойся о том, что могла меня разочаровать, я просто благодарен за нашу дружбу. И неважно, кто со мной рядом, ты — это ты в любом своем проявлении.       — Даже в моменты, когда вру и бросаю тебя ни с того, ни с сего?       — Расставаться — это нормально, я не вижу смысла винить в этом кого-либо. Конечно, между нами ничего уже не будет как прежде, — Лука прикрывает глаза, синяя прядка волос спадает вниз, скрывая любые мимические изменения в его лице. — Это было, но это ничего не поменяло. Я считал, считаю и буду считать тебя прекрасным человеком, ты это знаешь. Что бы ни произошло.       Маринетт мгновенно начинает сиять и тут же прижимается к Луке, обнимая его за шею. Слезы, которые раньше текли по ее щекам, смешиваются теперь с солнечным светом.       — Ты всегда так говоришь. Но… на самом деле, это действительно помогает.       — Я рад, что мы смогли расставить все точки над «и».       Маринетт оборачивается назад и по тому, как она отрывает одну руку от его спины, Лука понимает, что она машет Зои.       — Нужно будет заставить их поменяться местами обратно, Зои мне обещала рассказать про творческую проектную работу, которую она делает, — вздыхает Маринетт, возвращаясь на свое место, разминая уставшие руки, и хихикает: — Похоже, они обсуждают что-то интересное. Хотя понять не могу: они впервые встретились час назад, о чём они вообще могут болтать?       — О, это дружелюбие Зои вкупе с удивительной способностью Валента. Это в порядке вещей: когда он отправляет сообщение о том, что купил себе лимонад, а через десять минут голосовое сообщение, где он произносит тост на какой-то румынской свадьбе незнакомых ему людей.       — Как он вообще умудрился оказаться в такой ситуации?       — Ума не приложу.

***

      Сумерки уже окончательно накрывают город, когда компания разделяется. Адриан и Кагами вынуждены отправиться по домам, а остальные вступают в ночную Парижскую жизнь, прогуливаясь по набережной в центре.       — Это обязательно нужно будет повторить! — заявляет Нино, довольно прохаживаясь то в одну, то в другую сторону.       Все тут же соглашаются, наперебой накидывая идеи, куда ещё можно сходить всей компанией, и в такие моменты Лука чувствует себя действительно счастливым. Будто он начинает жить впервые за долгое время. Особенно когда слышит отдаленную музыку где-то вдалеке.       — Ой, я знаю, что там! — говорит Маринетт, когда на это все обращают внимание. — Там люди собираются вечерами и танцуют бачату!       — Я думаю, мы… — начинает было Лука, глядя на время, с разочарованным осознанием того, что Валент за эти сутки проспал от силы несколько часов и наверняка неимоверно устал.       — Обязательно туда пойдём! — вопреки любым домыслам заявляет во весь голос тот, и всей компанией они действительно отправляются наблюдать за тем, как незнакомые люди танцуют бачату на набережной.       Кто их знает — может, они решат присоединиться.

***

      Они возвращаются домой к полуночи, вымотанные, но неимоверно довольные. И последнее, что они решают сделать, — это наесться купленных утром булочек. Джулека присоединяется к ним, за чашкой чая беседуя об этом дне. Первом совместном с Валентом Парижском дне. И вечере. И ночи. Они нарезают на всех булочки с персиками, и Лука, к своему удивлению, обнаруживает в бумажном пакете финансье. Его он тоже хочет подсунуть Валенту, но тот бодро качает головой и улыбается: — Ешь, это я специально тебе купил. А у меня аллергия на миндаль.