Ravenmates. Душа Ворона

      «Она обязательно будет там».       Хребет заключённого палаты вновь изогнулся в судороге, вскидывая тело к потолку. Глухо лязгнули натягиваемые цепи, нарушая тишину, которая мгновением спустя разбилась в дребезги от напряжённого рычания, точно наждаком раздиравшего воспалённую препаратами глотку. Здесь его не щадили, как не щадили никого, кто попадает в Психиатрическую лечебницу Джерико, Блок С.       Блок С располагался в вершине треугольника, образуемого корпусами А, В и С, но если корпуса А и В соединялись между собой надземными галереями на уровне второго этажа, то у Блока С не было никаких видимых переходов к ним, — только те, о которых могут знать лишь посвящённые, потому что доступ в такие места не может быть на виду. Исключительно те служащие, чья деятельность могла быть связана с происходящим в Блоке С, знали, что если от морга, расположенного на минус первом этаже, повернуть во второй слева коридор и пройти до тяжёлых двустворчатых дверей без таблички, то за ними обнаружится грузовой лифт, который вызывается по пропускной карте сотрудника. И если есть соответствующий уровень допуска, то конечным пунктом прибытия лифтовой кабины станет полутёмная обитель скорби, в которой от надежд и чаяний остался лишь прах.       Узники этого пристанища не были «пациентами». Их называли «экспериментами», «зверушками», «уродцами», у которых не существовало имён, — только порядковый номер. Таков был мрачный ответ Джерико в адрес тех, кто по мнению многих старожилов города не имел права на существование в этом прекрасном и, чёрт возьми, НОРМАЛЬНОМ мире, — мерзких, опасных изгоев. Отвратительные гнойники на нежной коже человеческого бытия, от которых необходимо избавиться… Но почему бы хорошенько не выпотрошить этот уникальный материал для исследований, который не жалко пустить в расход?       Эксперимент № 48. Жилистый, высокий… Проблемный. Его прогулочная зона — палата до середины в три шага на длину цепей. Была, пока он частично не трансформировался в чудовище, разорвав на куски одного санитара, подошедшего слишком близко, и вырвав кусок мяса из тела второго, не успевшего отскочить на безопасное расстояние. С тех пор его цепи были максимально укорочены, позволяя принять лишь сидячее положение на железной койке, а самого подопытного стали накачивать смесью препаратов, подавляющих склонность к насилию, и это почти подействовало. «Почти» — потому что этого было недостаточно, чтобы укротить этого зверя, оставшегося без хозяина. А ещё — по той причине, что у кое-кого были на него отдельные планы.       Его ночи были прокляты. Он терялся в лабиринтах разума и тонул в вязких кошмарах, каждый из которых заканчивался одним и тем же бледным лицом в обрамлении смоляных кос. Пристальный взгляд выжигал нутро и оплавлял оболочку, вырывая из глотки стоны и крики, такие привычные в этой тюрьме, что на них едва ли обращали внимание. Сквозь медикаментозное забытие мерещился запах кофе, чудились нотки лаванды и жасмина, от которых в недрах воспалённых мыслей всплывало слово «мама», но всё это мгновенно стиралось из восприятия, пряталось в глубины памяти, когда просыпалась жажда. Она была столь сильной, что перекрывала всё, заливала сознание подтёками крови, тревожно ароматной и безумно притягательной, одним видом заставляющей рот наполняться слюной в предвкушении. Его пальцы, человеческие пальцы со звериными когтями сквозь сон раздирали плоть, разрывали молочно-белую кожу, погружаясь в алое месиво с белыми осколками разломанных костей, натужно растягивали рвущиеся мышечные ткани, обнажая конвульсивно пульсирующее нутро, в которое он наконец зарывался лицом, вгрызаясь зубами в истекающее внутренними соками тёплое мясо, всё ещё цепляющееся за жизнь, но такое беспомощное перед ликом смерти. Его ликом.       Тело Эксперимента № 48 судорожно дёрнулось, руки напряжённо обхватили звенья цепей, с металлическим скрежетом об изголовье натягивая их до предела. Юноша с болезненным рыком перекатился головой по подушке, смазывая об наволочку капли пота с разгорячённого лба. Жар, заполнивший тело, казался нестерпимым, точно каждый орган был раскалён и прожигал плоть изнутри, вызывая лихорадочную дрожь, сковавшую тело. Невыносимая пытка, в сравнении с которой смертельный приговор, приведённый в исполнение на месте, кажется проявлением милосердия.       Прохлада, так внезапно коснувшаяся лба, казалась миражом, приятной иллюзией, которая способна развеяться в любой момент, но жар, подавленный игрой (или всё же нет?) воображения, нерешительно отступал, втягивался внутрь, позволяя лёгким наполняться жадно вглатываемым воздухом.       «Бедный мальчик, — зашелестело над ухом, — они так стараются, чтобы ты забыл, кто ты… Но я знаю о тебе всё».       Узник с усилием приоткрыл глаза, но тьма вокруг него казалась непроницаемой, и голос будто принадлежал ей, этой всеобъемлющей тени, затопившей всё вокруг. Тусклая искра сознания позволила распознать намёк на женский тембр, смутно знакомый, точно отголосок давнего прошлого, но это было всё, на что он был способен, и даже вопрос «кто ты?» не вышел за пределы заторможенных мыслей, увязнув в них, точно муха в клейстере.       — Игры Судьбы иногда забавны, — задумчиво заметила Тень, поглаживая незримыми, но осязаемыми прохладными пальцами лоб заключённого безумца. — Ещё так недавно ты пользовался чужой беспомощностью, а сегодня они пользуются твоей неспособностью дать отпор.       Он горячо выдохнул, сжимая челюсти до скрипа зубов. Словно почувствовав возросшее напряжение, Тень усмехнулась из мрака палаты в его лицо:       — Каково это для тебя — внезапно оказаться проигравшим?       — Я… Не…       В горле заклокотало от злости, но лошадиные дозы транквилизаторов подавляли её, мешая гневу вырваться из грудной клетки. Виски пронзило болью от резкой вспышки из глубин памяти, воскресившей перед глазами размытую картину, которая до сих пор тревожила восприятие насыщенностью эмоций.       Чёрные косы спадают на плечи, открывая маленькие беззащитные ушки, в которые так хочется вцепиться зубами, но он подавляет в себе зверя, потому что ему слишком хочется заставить её трепетать до того, как клыки пронзят её нежную кожу.       Она растеряна, но смотрит с такой вызывающей прямотой, что хочется намотать её косы на руку и дёрнуть за них, вплотную притягивая к себе: сможет ли она быть такой же до наглого невозмутимой, когда увидит его настоящее лицо?       Он почти прижимается губами к её уху, втягивает носом её запах и выдыхает, кривя губы в улыбке при виде мурашек, пробежавших по её шее. Она пахнет вербеной с острыми нотками мяты и ещё чего-то горького, вроде кофейных зёрен… А ещё она пахнет кровью, которую до одури хочется ощущать на языке, чтобы узнать её на вкус, эту настырную девчонку, везде сующую свой нос.       «Каково это — проигрывать?».       — Рассказать тебе их планы на тебя? — вкрадчивый шёпот в самое ухо. — Изначально они планировали лишить тебя возможности осознавать происходящее… Думаю, это ты и сам понимал по увеличивающимся дозировкам медикаментов. Рассчитывали провести над тобой несколько научных экспериментов, но ты оказывал им сопротивление даже во время ночного обхода. Они считают, что в живом состоянии ты слишком опасен. Подчёркиваю: в живом… А как насчёт полуживого, а?       Слух защекотало от зашелестевшего смеха, заставившего юношу безмолвно передёрнуться, но он продолжал слушать, впитывая информацию, словно губка в тазе с водой. Сознание, что до этого момента было стиснуто под давлением вакуума, жадно цеплялось за каждое слово, и этот странный сеятель не скупился на зёрна.       — После того, как соответствующие бумаги будут подписаны, тебя, точнее, твоё тело используют для генетических экспериментов, а твоему отцу наверняка скажут что-то вроде: «Он устроил пожар, и его тело обгорело до неузнаваемости, соболезнуем утрате». Вот такое будущее ждёт тебя здесь, — с притворным сочувствием мурлыкнула Тень, отстраняясь вместе с прохладой, лежавшей на лбу узника палаты, за которой тот инстинктивно потянулся, вызвав у Тени ироничный смешок.       — Он опасен, когда исполняет приказы, и ещё опаснее, когда над ним нет контроля, — голос внезапно заговорил с ним жёстко, властно, заставляя слушать и слышать. — Ты ведь чувствуешь сам, как он внутри тебя набирает силу, верно? Сам решает, когда проявить себя и в какой степени… Он говорит за тебя и думает за тебя. Не так ли, мистер Хайд? Маловато места?       «Мистер Хайд»? Пациент дёрнулся, резко садясь в постели, напряжённо вгляделся в темноту, подаваясь вперёд, пока не заныла вена, истерзанная иглой капельницы. Им овладело странное желание плотоядно оскалиться, но вместо этого он лишь закусил губу, сдерживаясь и тратя силы на короткий вопрос, и без того с трудом обработанный уставшими связками:       — Что ты знаешь?       Мрак палаты обступил его со всех сторон, заключая в кокон и склеивая едва пробудившееся сознание липкой паутиной. Продолжать держать глаза открытыми было невозможно, веки сами опускались, повинуясь странному воздействию, неведомой магии, от которой невозможно заслониться. Эксперимент № 48 почти физически ощущал, как отключаются его эмоции, ощущения, те крохи чувств, которые он успел испытать после пробуждения… А просыпался ли он вообще?       — Я знаю, чего ты хочешь, — шёпот казался колыбельной, туманящей разум, и теперь концентрироваться на смысле слов угасающему восприятию было намного сложнее. — Ты хочешь убить их всех… Твоих тюремщиков, которые думают, что могут тебя использовать, потому что ненавидят тебя и таких, как ты. Мерзкие слабовольные людишки, считающие, что у них есть власть.       Каждое слово вскрывало нутро едкой злобой, заставляя пробуждаться ту часть сознания, что была нагло подавлена, изгнана в самые дальние уголки. Ту часть, на которую надели намордник, чтобы никого не сгрызла, но теперь этот намордник лопнул, освобождая кровожадный оскал острых клыков.       «Я дам тебе эту сладкую возможность отомстить за себя и за таких, как ты».       Кровь прилила к вискам, разгорячённо пульсируя и разгоняя по телу волны жара уже совсем другой природы, точно от крепкого алкоголя, выпитого залпом и вскружившего голову.       «А взамен ты поможешь отомстить нам, ведь у нас с тобой так много общего… Тайлер».       Снятые оковы с лязгом ударились об пол. Освобождённый зверь потянул носом воздух, медленно поворачивая голову к двери. В скрытых за ней серых полутёмных коридорах царили покой и тишина, но теперь им пришёл конец: Хайды знают толк в мести.