Огонёк

Джисону всегда говорили: — На миг в лесу дольше нужного задержишься, и собаками тебя не найти будет! Сколько парень себя помнит, никогда бабушка в лесу не задерживалась. Он всегда гадал, как старушка смогла так быстро сходить за ягодами да грибами. Да и до сих пор загадкой было. Его же бабушка в лес не пускала — заблудишься, забудешься, останешься там, как страшила местный. Хан сам не знал почему, но рассказы про лес и людей, там на век оставшихся, его не пугали, а наоборот — притягивали. Джисон вообще долгое время не выходил дальше бабулиного участка, перекрикиваясь с немногочисленными друзьями через калитку. Лес казался чем-то блестящим, как самый долгожданный новогодний подарок. Манил, вел за собой. «Вырасту, так точно в лес наведаюсь» — думал Джисон пару лет назад. Ну, время пришло. В его руках была корзинка: небольшая, миниатюрная, по сравнению с той, что таскала старушка раньше. Внутри легким слоем струилось полотенце, вероятно, для удобства. Перед выходом из дома старушка не унималась: — Сон-а, не дольше часа, дорогой, — бабушка торопливо семенила по доскам в вестибюле, постепенно добавляя капусту в суп на обед. — Я понял, ба, — Хан без труда натянул свои старые, уже заношенные кеды — надеть что-то открытое он побоялся — вдруг подхватит что. — Далеко в лес не заходи, собирай все на первой лужайке, какую очи заметят. Услышишь что, так сразу ноги в дом неси. — не унималась старушка. Как только она ходила сама? — Бабуль, — Джисон выпрямился, схватил корзинку, ощутив черствое плетение. Ладонь сжалась сильнее. — Мне скоро восемнадцать, ну. Я все понял: долго не гулять, сразу бежать и быть осторожным. Бабушка весело закряхтела, рука зачерпнула воздух, после чего она вернулась к готовке обеда. Хан выдохнул. Наконец, он мог идти. И вот сейчас, он уже стоит на тропе в тот самый лес, которого так все боялись. Утром лес совсем не был мрачным или пугающим: тропинки были хоть и слегка заросшими, но приятными на взгляд; деревья совсем не пугали и не были устрашающими, а наоборот, казалось, приглашали в чащу. Ноги ступали по тропинке: ягод здесь на каждом шагу. Корзинка постепенно заполнялась, добавляя новые краски. Он даже не понял, как зашел дальше, чем ему велели. Внутри лес был менее приветливым: деревья закрывали свет, из-за чего отбрасывали тени внутрь чащи, делая ее завораживающей и пугающей в одно мгновение. Тропинка все менее видна, и Хану в голову даже закралась мысль о том, что совсем скоро ее не будет вовсе. Он остановился. Он слышал лишь ветер и редкое пение птиц. Как можно рассказывать такие ужасы про это место? Что забавит Джисона больше всего — так это сказы деревни о людях, тут оставшихся. Не успел Хан и вспомнить одну из тех многих историй, рассказанных бабушкой, как из-за ближнего ствола дерева промелькнула тень. Интересно. — Хэй, — парень осторожно сделал шаг от тропы. — Все в порядке? Молчание. — Я вижу, что ты стоишь там, — тень вновь метнулась, и взглядом он смог лишь уловить красную макушку. — О! Хан отпал назад от испуга и восторга. Кто это? Что искал здесь, в лесу? Он не знал ни одного в деревне, у кого был бы чужеродный цвет волос. В деревне вообще все на одно лицо. Нет никого как-то выделяющихся, лишь от природы данные оттенки. Значит это не местный житель. Кто же тогда? Он не знал, почему не испытывал ужаса от увиденного. Даже зная о всех трагедиях в лесу, не мог по правде поверить. Внутри был лишь интерес и восторг. Красная макушка была как огонек на фоне зелени и стволов. Но он не стал бежать за тенью, что чудным образом перемещалась между стволов старых сосен. Он точно не хотел потеряться. Корзинка его была уже давно как не пуста, поэтому парень, находясь в затуманенных чувствах, побрел обратно по тропе. Лес добродушно довел его и позволил выйти из чащи.