Огонёк

Джисон находился в смешанных чувствах следущие несколько дней. Что-то не складывалось. Он отчетливо помнит, как Минхо сказал ему, что в лес одному ему нельзя. Почему же тогда днем, когда они шли по лесу, он сказал, что никто не станет его искать? А ночью, только держась с ним за руку он может быть в безопасности? Лес был слишком огромной тайной и загадкой, которую он не мог разгадать, как бы не пытался. Не то чтобы он сгорал от нетерпения узнать — он склонялся к мысли, что он знает то, что ему нужно знать, и не более. Но чувство, что от него прячут большую тайну, связанную с ним, не отпускала. Почему плата лисы, и то как именно проходила та самая «оплата» было «не его делом»? Разве это не касалось его напрямую? Откуда же он знал, что последовав за обычным, как он думал, животным, сделает для других море проблем? Он правда не знал, когда сможет ответить на собственные вопросы. Его отношения с бабушкой постепенно становились напряженными. Будто все то доверие между ними, которое царило столько лет, распадалось. Он больше не делился со старушкой своими проблемами, а она, кажется, и не пыталась узнать; каждый раз, стоило ему вернуться после долгого отсутствия, она не задавала вопросов, хотя раньше не отпустила бы его без ответа; не давала и единого знака, что все в порядке. Потому что ничего не было в порядке. И он догадывался, что виной всему слухи. Он, конечно, подозревал, как сильно это может повлиять на их отношения, но точно не предполагал, что бабушка отречётся от него, не принимая попыток к улучшению ситуации. Потому что не хотела. Иначе он не мог этого объяснить. Джисон тоже не проявлял интереса. Но если Хан не делился с ней продвижением в общении с Минхо, — ведь ему не о ком было больше рассказывать, — не потому, что был обижен, а потому что знал, какой будет реакция, то бабушка игнорировала его действия из-за ползущих слухов. Если Джисон начнет первый, и разговор зайдет о Минхо, он обречён. Его начнут отговаривать: снова говорить о положении в деревне, о слухах и о том, что конечно, она его любит, но соседка скажет... Бабуля снова расскажет каким был милым ребенком Минхо, пока его волосы не стали красными. Описывая это так, будто цвет волос сделал из милого ребенка дьявола, а не деревенские внушили ей такую мысль. Она бросила маленького ребенка из-за страха быть отвергнутой людьми также, как и Минхо, совсем не понимая, что сейчас делает тоже самое по отношению к нему. И его это так чертовски расстраивало. Бабушка была для него человеком, от которого он бы не отвернулся, что бы о ней не говорили. Потому что он знал, что как бы о ней не сказали, она не плохой человек. И он не плохой человек, если стал водится с Минхо. И тем более он уверен, что сам Минхо не является тем, за кого его принимают. И это тоже его чертовски расстраивало. Он принимает спонтанное решение пойти к Минхо днем, когда мысли начинают съедать его так же, как и его родные стены. Он не берет с собой ничего, что могло бы скрасить его времяпрепровождение в доме Минхо. Джисон просто надеялся, что найдёт тепло и уют там, где еще его толком не искал. Искал спокойствие и предпринял попытку найти поддержку у того, от кого она меньше всего ожидаема. Он не задумывался о том, как отреагирует на это сам огонек. Джисон не хотел идти ради слез или намеренных соплей и жалости. Было неприятно осознавать, что он сбегает из дома в надежде найти дом в другом месте. Ему хотелось снять напряжение на время, любым способом. И он не собирался показывать Минхо свои явные причины визита. Но Минхо будто понял всё сразу же, стоило ему переступить порог его дома. — Всё в порядке? Не успев толком снять обувь, Джисон замер. Что за чуйка на настроение? — Относительно, — он не хотел врать ему, что все в порядке, но и вываливать на него свои проблемы, не сняв и обуви, он тоже не желал. Он не мог знать, как на такое отреагирует Минхо. У Хана были опасения, что может, он придёт и его развернут, не пустив и на порог, или окажется, что идти одному днём по лесу ему было запрещено, но Минхо встретил его, будто ждал. Такое ощущение, что он знал, что совсем скоро в его дверь застенчиво постучат, и совсем не был удивлен, когда увидел его на пороге. Минхо не стал настаивать или говорить ему, что он лжет. Хотя Джисону показалось, что он все понял и без его полу-правды. Он не знал, что ему позволено в доме, поэтому неловко уточнил: — Я могу сесть на тот диван? — его взгляд метнулся к дивану, застеленный медовым пледом. Он выглядел уютно и всегда цеплял его глаз, но повода потрогать его на ощупь и проверить его мягкость все не было. Минхо в это время вновь протирал стол, будто он и не блестел минутой ранее, но его рука застыла, когда он развернулся к нему. — Конечно, ты можешь, — его голос был удивленным, и он прошелся взглядом по его фигуре, и снова спросил: — ты уверен, что все в норме? — Да, — теперь явная ложь вылетела из его рта, и он опустился на диван. Он был мягким и удобным, таким же, каким казался на вид. Джисон провёл рукой по пледу и чуть сжал, после разглаживая его в изначальное состояние. Потом его ладони начали блуждать по собственным брюкам, — черт, он, казалось, стирал их сам вчера, но маленькое пятнышко все равно осталось в районе колена, — разглаживая уже возникшие складки. Хан не поднимал головы, боясь, что Минхо на него смотрит, но когда молчание на него стало нагнетать, осторожно приподнял ее и обнаружил, что парень, по всей видимости, и не задерживал на нем свой взгляд. Минхо наконец протер все, как ему казалось, запылившиеся поверхности, и в его руках оказались бинты. Его руки. Он помнит, как зацепился за них взглядом еще в первый раз и гордо тащил его пакеты, хоть и это не было лёгкой задачей. Джисон хотел отвести взгляд от того как бинты покидают руки Минхо, но не смог себя заставить. Сам парень не обращал особого внимания на его взгляд, хотя его плечи и находились в напряжении. Он вполне мог развернуться к нему спиной, и тогда бы он не увидел бы всего происходящего, даже если бы того сильно желал. Но он упрямо стоял, в то время как одна из ладоней Минхо была полностью обнажена. Джисон никогда не видел таких ран. Даже учитавая то, что он видел его красные, больные на вид порезы и еще не зажившие раны под ними, — хотя может, быть, это шрамы, он не знал, — они не кровоточили, но были алыми. Ему понадобилась вся своя сила воли, чтобы не встать и не подойти ближе. Минхо быстро — быстрее, чем он двигался до этого, — снял бинт с другой руки и начал наносить новый. Он делал это быстро и обучено, не было похоже, что он делает это редко. Он делал это так, будто живет с этим постоянно. Лишь когда Минхо закрепил бинт аккуратным узлом на второй руке и кинул бинт в один из выдвижных ящиков, смог наконец спросить: — Откуда такие раны на твоих руках? — Почему я должен рассказывать тебе? — Минхо отошел от стола и опёрся на стол, который был в паре метров от дивана, на котором он сидел. — Разве это не должно быть взаимно? — Что ты имеешь ввиду? — Джисон прекрасно понял, что он имел ввиду, и его нога начала отбивать собственный ритм от напряжения. — Твое молчание. Вот. Вот то, чего он так боялся. Ему стало некомфортно сидеть здесь, видеть такого прямого Минхо и чувствовать, что он должен ему раскрыться. Он соврет, если скажет, что не доверяет или хочет скрыть. Просто все это давит и заставляет чувствовать дискомфорт. Ощущение, что он та самая игрушка в автомате, которую ребёнок пытается достать специально расшатанными клешнями. — Я не в упрёк, Джисон, — Минхо прикрыл глаза на мгновение, чтобы оборвать их зрительный контакт. — Я просто говорю тебе, что не буду открывать ячейки на все твои вопросы, если ты не собираешься делать этого в ответ. — Я понял тебя, — спешил сказать Хан, — Я просто, — он попытался подобрать слова, но получалось из вон рук плохо, — да чёрт, я просто устал от того что происходит дома. Минхо склонил голову в молчаливом интересе. — По деревне ходит слух. И этот слух не нравится моей бабушке. — Вы поссорились? — Нет! В том то и дело, что нет! — он всплеснул руками, начиная чувствовать, что испытывает слишком много. — Она просто молчит и не интересуется мной, как это было раньше. Будто я резко из любимого внука стал всего лишь гостем. В голову снова пришёл образ его всегда любимой и открытой бабушки, к которой он привык. Той, которой до этого было все равно на его шалости и прочие не самые приятные моменты. Но именно один грязный слух заставил ее вести себя подобным образом. — Слух связан со мной? — голос Минхо стал твёрдым, хотя раньше он говорил мягко, на средних тонах. Его голос сам по себе был приятным — всегда не слишком громкий и не режущим слух. — Связан, но это не имеет значения. Каким бы он не был это не имеет значения. — Имеет, Джисон, — парень опустил голову, выдохнул, собирая мысли в кучу и уже намного тише добавил, — тебе не нужно было связываться со мной. У тебя будет еще больше неприятностей. — Не говори такого. Меня это задевает, — Джисон стал визуально меньше, приняв закрытую позу. — Мне все равно на сплетни, которые ползут по деревне. Меня раздражает, что бабушка зависит от их мнений. Меня так расстраивает, что она оставила тебя из-за этих же слухов! Повисла тишина. Минхо приоткрыл губы в изумлении, когда Джисон испуганно подпрыгнул на месте. Стало неловко. Снова сказал лишнего. — Она рассказывала, как нянчилась с тобой какое-то время. Называла тебя милым ребенком. А после того как твои волосы стали красными, поддалась шепоту людей в деревне и приняла их позицию, что это не нормально. — Ты не можешь винить ее за это, Джисон. Это человеческий фактор. — Нет! — он заметил как Минхо чуть дернул губой от его тона. — Это нечеловечно, так поступать с ребенком, который ни в чем не виноват! Джисон зло выдохнул и постарался успокоится. Получалось не слишком хорошо. — Я люблю свою бабушку и благодарен ей за многое. Но я никогда не смогу понять ее решение тогда. Ты не заслужил всего того ужаса, что на тебя свалился. — Джисон-и, — Минхо протянул его имя, подходя ближе. — Нет толку злится на то, что уже произошло, и жалеть тоже, — парень опустился рядом с ним на диван. — Твоя бабушка хороший человек, если смогла так воспитать тебя. Джисон все сидел, пока Минхо говорил, но слышал лишь мягкое «Джисон-и», прозвучавшее из уст огонька так необычно приятно. Эхо его голоса раздовалось еще несколько минут, перед тем как Джисон перевел тему. — Так почему твои ладони выглядят так? — Так ужасно? — на лице Минхо появилась улыбка, но совсем не та, которую приятно увидеть, — Требуют обстоятельства. — Я не сказал, что твои ладони выглядят ужасно. Они просто не выглядят здоровыми. — Больше никогда не иди за лисой, — промолчав на его слова выдал Минхо. — Вообще в лесу ни одному из зверей не доверяй. — Что произошло в тот день? Как лиса вообще поняла меня? — Джисон развернулся к нему в спешке, чтобы наблюдать за ним было удобнее. — Потому что ты сам ей сказал, кого ищешь. А Патрикеевна знала, что ты не вкурсе, куда попал, отвела тебя, а про оплату смолчала. Чтобы потом ко мне за ней прийти. — Она говорит? — удивленно произнес Джисон, пытаясь представить себе, как такое происходит в жизни. Представить не получалось. — И говорит, и шипит, и рычит бывает, — тон Минхо изменился на тот, в котором обычно описывают надоедливого ребенка, который не знает своего места. — Тяжёло поверить. — Тебе и не нужно. — А что сейчас, — неловко начал Джисон, — она не приносит проблем? — Теперь нет. Надеюсь, — Минхо выдохнул, — Для тебя угрозы нет, если ты об этом. — А для тебя? Минхо впервые за долгое время взглянул на него. В его глазах появилось что-то близкое к благодарности. Джисон понимал, что Минхо не говорит ему всего — ему страшно думать, что он скрыл, — но ему бы не хотелось, чтобы это стало угрозой для него. — Для меня тем более. Джисон кивнул самому себе. Стало спокойнее, и он более развязно раскинулся на диване, чуть сократив расстояние между ними. Он не понял этого, пока тело Минхо не напряглось. — Я не хотел, — он поспешил оправдаться. — Это привычка, Джисон. Не обращай внимания. — Минхо, как в доказательство своих слов, сел ближе. — Знаешь, — Джисон почувствовал, как его клонит в сон, но всеми силами пытался себя взбордить. — Я не жалел, что пошел искать тебя сюда. Хоть и лиса воспользовалась мной и доставила тебе неудобства, — он подпер щеку рукой, прикрывая глаза, как он надеялся, на секунду. — Ты необычный человек. Его глаза так и не открылись, и он облокотился на свои руки, постепенно начиная сопеть. Минхо тихо поднялся, накрывая его тем же пледом, которым был застелен диван. — Может быть, лиса сделала не такую уж ошибку, приведя тебя, — сказал он, уходя в соседнюю комнату. Минхо еще не знал, что на одной из высоких сосен, в чаще, сидит сова и смотрит в его окна.