Огонёк

Минхо еще не знал, что на одной из высоких сосен, в чаще, сидит сова и смотрит в его окна. И когда он снова зашел в комнату, где видел второй сон Джисон, в темноте леса увидел два ярких глаза. Птичьи глаза, устремленные с одной из веток сосны. Его тело напряглось, когда в силуэте он узнал сову — эти птицы не появляются просто так. Им нужен повод. Он не стал заставлять сову ждать его, и вышел почти сразу, как понял, кто так пристально смотрит через его окно. «Ух, ух, ух, какая ночь! Разбегайтесь мыши прочь! Вижу, слышу в темноте – Пища бегает везде! Крутит птица головой, Видит даже за спиной, Словно блюдца, глаза два… Эта хищница — сова!» Довольное ухание хищницы раздалось по чаще, когда она наконец смогла увидеть его ниже себя. Сова выглядела жутковато, даже для самого Минхо — своими неподвижными глазами никогда не отводила своего взгляда, и благодаря своей гибкой шее следила на ним, даже если для этого нужно повернуть голову на двести семьдесят градусов. Хищница была мудра, но слишком горда, несмотря на ее ум. Ее разум думал не так, как Патрикеевна. В ее замыслах не было ничего хитрого или утающего. Но сова никогда не приходила просто так. — Что завело тебя в мой дом? — Беда, — голос совы будто бурлил внутри нее, раздаваясь странным эхом повсюду. Такой звук дурманил Минхо, но он не подал вида. — Что ты имеешь ввиду? — он пытался увидеть в неподвижных зрачках птицы ответ, но не видел ничего кроме желтого свечения. — Беда в твоём доме, — хищница сделала пару шажков по ветке, на которой сидела. — Плохое грядёт в твой дом. — Ты хочешь сказать, что со мной произойдет что-то плохое? Минхо терпеть не мог такие далекие слова. Он никогда не мог расшифровать слова совы правильно. Ночная птица говорила слишком мало, из нее приходилось все вытягивать, как он убирал прилипшую лапшу парой дней ранее. Сова была будто прилипшая ко дну кастрюли вермишель, которую нужно поддеть лопаткой, чтобы она отошла. — Нет, Лино, — проухала она, — беда с парнем в твоем доме. Минхо нахмурился. — Зачем тебе предупреждать меня о беде незнакомого тебе смертного? Совы слишком умны и мудры, чтобы летать каждую ночь к людям и предупреждать об опасности. Им нет дела до людей в деревне. Даже сама птица редко прилетала к нему, и лишь из-за того, что имела к нему уважение. Сова была одной из единственных в лесу, кто проявлял к нему открытое уважение и проявлял его тем или иным способом. Минхо сам видел, как сова пренебрегает остальными птицами и зверями в чаще, как высокомерно иногда говорит с ними, или вовсе молчит. Минхо же она предупреждала, наведывалась время от времени, проверяя, горит ли свет в его окнах. Но он не считал от этого птицу более приятной или привлекательной. — Разве этот мальчик не под твоим крылом? — удивлённо проворковала она, будто подпрыгивая на ветке. — Он все чаще навещает тебя. И лес не выгоняет его. Парень сжал губы, не зная, что сказать хищнице. Был ли Джисон под его крылом? Наверное, он мог сказать, что он под его защитой. В конце концов, ему уже посчастливилось встретиться с уличными мальчишками и отплатить лисе, и скорее всего произойдет что-то еще, что докажет его защиту. Но неужели весь лес, вместе с его обитателями, уже принял Джисона, как его приятеля? — Может и так, — после молчания протянул он, — Что должно произойти? — Лино, ты знаешь, что я не могу сказать тебе. Совы не могли сказать, что именно они знают. Они направляли, давали предупреждение. А то, случится ли несчастье и насколько травмирующим оно будет, решала не она. Знать будущее наперед ему было запрещено. — Но ведь это работает, когда дело касается меня. Сейчас мы говорим о нем, — Минхо не смог сдержать себя от взгляда в окно, где был виден клубок, который являлся дремлющим Ханом. — Это не имеет значения, — ухнула она, разминая свою шею, крутя ее в разные стороны. — Смертные всегда утаивают что-то, Лино, но этот мальчик будто пустой. Чистый. Будь с ним мягок. Сова поднялась, расправляя свои крылья. Очевидно, она посчитала, что оповестила его, и ей больше было не место здесь. Минхо молча наблюдал, как сова взлетает и с характерным для нее уханием удалилась прочь. Заходя обратно в дом, он заметил Джисона, сонно глядевшего на него. — Долго я спал? — руки парня терли веки, и его волосы стали более пушистыми и неряшливыми, даже когда он принял попытки пригладить их. — Не очень, — Минхо не показал, как ему стало легче, когда он понял, что Джисон не видел его с совой. Ему бы не хотелось объяснять ему всю иерархию леса. — Я не планировал, извини, — он встал, но быстро сел, охнув. — Жесть меня шатает. Минхо напротив него свел брови, мгновенно напрягаясь. — Что именно ты чувствуешь? — Да просто после сна картинка летает. Обычное дело, — руки парня опустились на собственные колени, и он опустил голову. Пару минут была тишина, пока Джисон не принял еще одну попытку встать. — Вот, теперь все в порядке. Хан осмотрелся, будто был в доме Минхо впервые, и неловко произнес: — Похоже, мне пора. Бабушка, — он заметно замялся, — переживает. Скорее всего. — Ты уверен, что все хорошо? — Минхо покосился в сторону входной двери, что была за его спиной. — Я могу проводить тебя. — Зачем? — глаза Джисона расширились от легкого удивления. — Я ведь могу и сам. Не стоит. Огонек пождал губы. Он мог попросить лес провести его, но почему то слова совы слишком сильно заставили его усомниться в правильности этой затеи. Минхо не хотел бы подвергать Хана опасности, но еще больше не хотел пугать его своей сменой поведения. — Хорошо. Но будь осторожен. — Ты ведешь себя, — Джисон поднес руку к губам, касаясь указательным пальцем нижней губы. — Заботливее обычного. Что по поводу тебя? С тобой все в порядке? Минхо тупо кивнул, перед тем как вывести парня из своего дома. В эту ночь Минхо смотрел в окно дольше обычного, а внутри него что-то неприятно скреблось, будто когти царапали его кожу изнутри. Он надеялся на лес, который все так же молчаливо выполнял его просьбу провести Джисона до выхода из чащи целым и невредимым. Лес сдержал свое обещание и Джисон был уже на пороге дома, как застыл, не уверенный в том, что вообще хочет переступать порог. В последнее время он все больше чувствовал себя чужим в родном доме — будто весь уют и окружающая его забота стала пропадать, как запах свечей, что иногда заполняли его комнату, но со временем выветривались. Он скрипнул дверью и зашел внутрь, сразу замечая бабушку, сидящую за кухонным столом. Было слишком поздно, чтобы она оказалась там по чистой случайности. Ждала его. Он почувствовал укол совести вместе с чем-то новым, когда их взгляды пересеклись. Взгляд бабушки был наполнен теплотой и облегчением. — Джисон-а, мальчик мой... Хан не смог сдержать своих эмоций, когда позволил себе скинуть с себя обувь — он надеялся найти их после, — и приблизиться к старушке, затянув ее в свои объятия. Тон бабушки был таким, каким он привык слышать ее голос. Ласковым и в меру громким. Голос его бабушки. — Ты меня прости, — на грани слёз промолвила бабуля, и Джисон был счастлив, что не видел ее лица, иначе точно бы зарыдал, — Я старая дура уже, совсем не понимаю что делаю. — Я так скучал, — Хан и сам чувствовал, что скоро заплачет, но изо всех сил старался этого не допустить. — Я был так расстроен. — Понимаю, мальчик мой, — их объятия оборвались, и она продолжала, держа его руку, — Твое дело, с кем иметь дружбу, Джисон. Я не хочу, чтобы ты страдал из-за этого. Просто делай то, что считаешь правильным, ладно? А если сделаель ошибку, я не стану тебя попрекать. Слышишь? Джисон несдержанно кивнул пару раз, сжимая ее ладонь. Он так ждал этих слов. — Запомни мои слова, Джисон. Я больше не хочу повторять той ошибки с тем мальчиком. Я дорожу тобой как никем другим. Джисон грел в себе тепло от ее слов всю оставшуюся ночь, вспоминая каждую, такую знакомую интонацию и слова, которые он так сильно ждал из ее уст. Он не думал, что сдастся так быстро, стоило старушке так тепло сказать его имя, но он, кажется, расслабленный после сна у Минхо и его уюта, был слишком легким на контакт. Он надеялся, что бабушка и правда поняла, какую ошибку совершила много лет назад и как могла повторить ее по отношению к нему, и был рад, что ей хватило смелость сделать первый шаг — ведь он не был уверен, что смог бы сделать это сам, — и был ей благодарен за это. Его руки снова потянулись к текстам, и он решил себя не сдерживать. В его лирике снова появились светлые строки, позитив и краски, будто пролитые на бумагу в хаотичном порядке. Он не знал наверняка, и даже не задумывался об этом, когда в строчках он постепенно, от образа бабушки и его искреннего счастья, перешёл на огненные волосы, теплый дом и голос, шелестящий и успокаивающий его. И никакие кошмары, приснившиеся ему следущей ночью, не смогли перевернуть его мыслей.