Огонёк

Да. Я буду ждать тебя, — Минхо улыбнулся глазами, неловко махая ему рукой, будто они только сегодня познакомились. Хан невольно думал о таком растерянном Минхо весь путь до дома, где его уже ждала бабуля с блинчиками. Блинчиками с его любимым вареньем. Ему было так чертовски стыдно, когда он не пришел к Минхо ни на следующий день, ни через неделю. Виной всему стало то, что бабушка успела простудиться — уже был конец августа, начинало холодать, но это не останавливало старушку выходить утром «на пару минут» на улицу, где уже дул ветер, менее теплый, чем обычно, и все чаще собирались тучи. Джисон думал, что это обычная простуда — насморк и кашель. Он сам переболел совсем недавно, должно было быть, он заразил ее. Но старики переносят болезни в разы хуже молодых. И он это знал. Думал, что знал. Бабушке было «хорошо» первые пару дней. Пока он не услышал ее тяжелое дыхание ночью, когда проснулся попить воды и проходил мимо ее комнаты. Оказалось, у нее поднималась температура каждый раз, стоило солнцу зайти за горизонт. А потом добавился кашель. «Обычные стадии», — думал он, пока температура не стала держаться сутками. Он уже и не знал, что делать. Все лекарства, которые были у них в аптечке, были слишком слабыми — не сказать, что у кого-то в деревне вообще были сильные жаропонижающие или антибиотики, выписываемые, как правило, по рецепту. С медицинской помощью в целом было туго. Чудом высокая температура тела покинула старушку вчера — ему кажется, он рад больше нее, потому что видеть ее такой слабой было невыносимо. Ее и без того сухая кожа начала шелушиться, тело ослабло до такой степени, что она ходила через силу. Джисон все пытался без предупреждения приносить ей еду в постель — это бы сократило количество энергии, которую ей приходилось тратить на шаги. Но его бабушка пыталась быть заводным моторчиком даже когда на это не было сил. Он видел, как его всегда активная старушка превращалась в клубок старой пряжи, которая лежала у него в шкафчиках. Бабуле стало лучше, и он, как ему казалось, уже видел свет в темном конце туннеля, но у судьбы другие планы. Начались осложнения. У бабушки начались ужасные головные боли. Ее боли в висках, при резко изменчивых погодных условиях, не были редкостью. Слабым местом. Именно поэтому болезнь ударила по ней, стоило ей пойти на поправку. Джисон ползал по стенам в поисках чего-то, что может ей помочь, но это было бесполезно. Поэтому следующим утром, когда бабушке удалось уснуть на пару, как он думает, часов, он вылетел из дома, так же быстро шагая к Минхо. Он до последнего не хотел вводить его в свои проблемы. Было неудобно просить о таком. Его очень расстраивало, как поступила его бабушка к огоньку в детстве, и от этого становилось еще совестнее — он собирался попросить помощи для того, кто оставил его на произвол судьбы. Он думал об этом с самого начала болезни старушки, но все уверял себя, что накручивает. В конце концов, каждый человек болеет. В разной степени. Джисон не представлял, во что это обернётся. Закрывая глаза на возраст бабули, он не помнил, когда болезнь ломала ее так сильно. Это слишком пугало его, чтобы продолжать делать вид, что он справится сам. Ему даже начало казаться, что лес чувствовал его волнение, и привел его к дому Минхо быстрее обычного. В этот раз никто не открыл дверь за секунду до того, как он постучал. Он не обратил на это внимания, думая только о том, как сказать Минхо о том, кому нужна помощь. Когда после его стука никто ему не открыл, нахмурился. Он постучался снова, и на этот раз дверь распахнулась. Минхо выглядел уставшим. Его волосы были неряшливее обычного — он заметил маленькую прядь, которая выбивалась из копны, и оставалась проигнорированной ее хозяином. Вероятно, он шел к двери дольше обычного из-за того, что он лежал в своей комнате; может быть, он вовсе спал. Минхо пропустил его в дом, но не стал выглядеть свежее. Огонек молчал все то время, пока он снимал обувь и подходил к нему, неловко переминаясь. — Что тебе? — его голос был тише обычного. Очевидно, он устал. Джисон не знал, что было тому причиной, и поймал себя на постыдной мысли: ему уже не хотелось говорить о бабушке. Он сам выглядел неважно. — Бабушка заболела, — всё-таки промолвил он, осматривая осунувшееся лицо Минхо. — У нее начались осложнения, и я напуган ее состоянием. Не подумай, я не пришел бы, не будь на то особой причины! — он взволновано добавил, стесняясь собственных слов. — Может быть, ты смог бы помочь... Я понимаю, что ты, возможно, не хочешь помогать ей из-за прошлого, но.. Она хороший человек, честно! Она раскаивается, и она... — Джисон, остановись. Хан замер, так и оставив губы в полуоткрытом состоянии. К нему закрался страх, что Минхо откажет. — Не неси чушь. Я ни на кого не в обиде и тем более на твою бабушку. Височная или затылочная? — Что? — Боль, — Минхо выглядел также устало, когда направился к столу, на котором он обычно готовил и творил снадобья. — В висках или в затылке? — В висках, — Джисон сел за стол, не желая садиться дальше, на диван. — Ты, — он замолчал, пока Минхо перебирал колбочки и контейнеры, — нормально себя чувствуешь? Выглядишь уставшим. — Это не важно сейчас. Лучше думай о бабушке. Он хотел возразить, но Минхо поднял руку в знак предупреждения. Его совесть все не могла найти себе места. Минхо сказал ему что ждет его, и он, как самый благодарный ему человек приходит спустя неделю, чтобы взять отвар для бабушки. Будь это с ним, он бы почувствовал укол обиды. Было стыдно, что он неожиданно и для своих целей приходит к нему, когда он отчётливо понимает, что Минхо и сам чувствует себя не лучше — он только сейчас начал замечать, как его покачивает время от времени, но руки напряжены, удерживая травы в руках. Взгляд Минхо был таким сосредоточенным, будто он с трудом без этого мог понять, что держит в руках. Он делал это через силу. Стало вдвойне стыдно, что он в это время молча сидит. — Я не могу не думать о тебе, когда ты так неважно выглядишь. Минхо промолчал, не желая сосредотачиваться еще и на его голосе. Джисон пришел к выводу, что он сделает все еще хуже, если продолжит донимать его. Он уже успел заметить, что Минхо сам знает, когда ему нужна помощь, а когда он в силах справиться сам. В нем не было чрезмерной гордости признать, что в чем-то он бессилен; в нем были силы признать, когда он совершил ошибку; понимал, что есть ситуации, в которых ему нужна поддержка. Минхо скажет ему сам, потому что в его действиях нет гордых рамок, как у многих людей, которых он встречал. Большая часть людей считает, что они всемогущие, и могут сделать все сами. И Минхо, наверное, единственный, кому бы он поверил, скажи он ему об этом. Он восхищался тем, как Минхо жил в лесу все это время наедине со своими мыслями, и до сих пор не сошел с ума. В его голове могло вариться столько мыслей и столько сомнений, что он не будет в изумлении, если Минхо правда со многим может справиться один. Джисон терпеливо ждал, пока парень медленно делал отвар, и снова почувствовал себя виноватым, когда ладонь Минхо, все такая же, в бинтах, протянула ему бутылек с тёмно-зелёной жидкостью, похожую на перемолотые овощи. — Добавьте это в чай или суп. Он не имеет особого вкуса, но все же лучше добавить в чай, чтобы холодок не испортил вкус горячего. Через несколько часов боль должна отступить. Но Джисон, — Минхо впервые задержал глаза на его собственных, — если боль вернется, вам нужно к врачу, а не ко мне. Я могу обезболить, но не вылечить, если боль не просто побочка, голова пройдет на пару дней, не больше. Следи за ее состоянием. Джисон смотрел на него, не в силах сказать такое количество благодарностей, которое Минхо заслуживал. — Спасибо, — прошептал он, продолжая смотреть в покрытые туманом глаза Минхо. — Спасибо, я не знаю, как выразить тебе свою благодарность. Такой же потрепанный, Минхо растянул губы в улыбке, молча наблюдая за тем, как он одевается и уходит из его дома. Минхо тяжело выдыхает, когда начинает чувствовать как ему снова становится худо. Джисон находится в смешанных чувствах, когда идет домой с бутыльком в руках. С одной стороны, ему хотелось бежать — скорее заварить бабушке чай, чтобы ей стало лучше. Но с другой. С другой стороны была его совесть. Бабушка была для него всем: солнцем, прохладной постелью летом, прохладными напитками и домом, в который хотелось возвращаться. Дом Минхо и он сам тоже постепенно становился его домом. Из-за этого он не мог радоваться скорейшему выздоровлению бабушки полностью. Но этот барьер слетел, стоило старушке пойти на поправку. Джисон рассказал ей, кто помог ей с ее мигренью, и она часами рассказывала о Минхо, когда он был ребенком. В ее глазах — снова горящих и жизнерадостных, — было то тепло, которое она давала и ему. В ее словах о маленьком огоньке была нежность, что не могло его не радовать. Кажется, помощь Минхо окончательно убедила ее в том, что он безопасен. Он, как и сказал Минхо, следил за состоянием бабули весь следующий день; таскался с ней рядом, чуть ли не заходя с ней в ванную; спрашивал у нее, все ли в порядке и не чувствует ли она боли. В конце концов, не выдержал и побежал к Минхо, с теперь уже готовыми благодарностями. Но все они безжалостно покинули его голову, когда на его стук снова никто не ответил. И на второй тоже была тишина, нарушаемая лесом, который сегодня удивительно тих. Лишь редкие потоки ветра нарушали покой деревьев и создавали слабо уловимый шелест. Лес будто спал. Он постучался в третий раз, на этот раз получая ответ. Дверь отворилась, но Минхо на пороге не было. Джисон удивительно осмотрелся вокруг и аккуратно зашел в дом, так, будто был в нем впервые. Закрыл дверь, и она будто сама защелкнулась, без лишнего шума и внимания. — Эй, Минхо, — прошептал он, не в силах сказать громче. Где-то в комнате послышался звук поднятый вверх одеял и ворчания, перед тем как настолько слабый голос, что был слышен с огромным трудом, ответил «здесь». Джисон прошел в комнату огонька, сразу же понимая, что творится неладное. В комнате пахнет мятой и чем-то древесным — будто в комнате целая коллекция свечей. Оказалось этот запах исходил от Минхо, который лежал на кровати, накрывшись им чуть ли не в полный рост. Джисон подошел к нему, аккуратно присаживаясь на край. — Что с тобой? Минхо молчал некоторое время, перед тем как ответить: — Чувствую себя не очень. — Да я вижу, — сказал ему Хан, придвигаясь ближе. — Скажи честно, когда я пришел к тебе уже было плохо? — Нет, — прошептал Минхо, поворачиваясь к нему лицом. Джисон смог увидеть только часть его лица. — Я думал, что это просто недомогание. После твоего ухода стало хуже и я слёг. Джисон сдержался, чтобы не ударить себя. Он ведь видел, что ему тяжело. Сам смотрел на него, пока он бросал все силы, чтобы приготовить лекарства для его бабушки. Но для себя он не сделал ничего. — Минхо, кто тебя тянул помогать, если сам себя чувствуешь не очень, — Хану было тяжело говорить ему, ведь понимал что в этом была и его вина. — Мог бы просто отказать, а не работать в ущерб. — Твоя бабушка заслужила эту помощь. Как она? — Ты серьезно? — Джисону захотелось рыдать от такого Минхо: он лежал, вероятно, с температурой и болями, в одеяле по шею и все равно беспокоился о людях, до которых ему не должно было быть дела. — Подумай о себе. — Ты меня передразниваешь, — в его голосе проскочило ехидство, когда он вспомнил, как сказал ему подобное ранее. — Как мне помочь тебе? Минхо затих. Он молчал, но Хан видел, как он думал над чем-то. Парень выглядел как выжатый лимон, прошедший через терку. Его волосы были разбросаны по подушке, руки спрятаны под пуховым одеялом и он видел лишь его глаза и часть щеки, которая была бледнее обычного. Голос Минхо тоже был слабым. Тихим, и хриплым когда приходилось говорить громче. — Побудь рядом, пожалуйста. Джисон посмотрел на него, пока он опускал одеяло до груди, чтобы достать из под него руки. Он был в домашней пижаме, в которой он спал обычно. Хан растерялся, когда Минхо заговорил. Он признал, что одному в таком состоянии ему тяжело. Джисон ценил то, насколько он был открыт к нему, что разрешил помочь, когда был расслаблен. Он сидел какое-то время рядом, пока Минхо чуть не поднялся, чтобы принять полусидящее положение. Закрыл глаза и тяжело выдохнул, когда наконец принял удобную позу. Джисон не знал, позволено ли ему забираться к нему в постель в одежде, в которой он пришел, но решил, что остановится, если он скажет что-то против. Осторожно закинул ноги, устраиваясь рядом с Минхо и складывая на животе руки. Огонёк молчал. Джисон посчитал это зелёным светом. — Знаешь, — начал он, чем заинтересовал до этого апатичного Минхо. — Я бы никогда не подумал, что со мной произойдет нечто подобное. Встреча с тобой и знакомство с лесом, — Джисон вел собственный монолог и Минхо молчал, смотря на него. — Я всегда был один. Одиночкой в деревне. По пальцам одной руки могу сосчитать, сколько друзей у меня было. И все они позже, под давлением сверстников, разрывали со мной связь. Я думал, что всегда буду один здесь, — Хан не очень радостно улыбнулся, но через минуты гробовой тишины, уже искренне улыбаясь добавил, — но я познакомился с тобой. Я честно не могу больше представить себя одного дома больше недели. Я бы и рад приходить постоянно, но мой дом там, с бабушкой, — Джисон заметил, как Минхо кивнул, подтверждая. — Ты не потерял меня, после той прогулки? — Потерял, — угукнул он, — но я не хотел зацикливаться на этом. Знал, что должна быть причина. Первое время все смотрел, нет ли твоей фигуры вдалеке и спрашивал у леса, не ведет ли он тебя. Джисон поддался порыву, и протянул к нему руки, и Минхо замер. — Я могу обнять тебя? — уточнил Хан, когда заметил напряжение в его теле. Минхо выдохнул, перед тем как кивнуть. Получилось не совсем так, как он планировал: по итогу он лежал на груди Минхо, в то время как его рука сначала невесомо лежала на его спине, но постепенно перешла на его волосы. Джисон льнул к его прикосновениям, как кот, и обхватывал руками его тело, начиная чувствовать поступающую сонливость. — По-моему, я не поддерживаю тебя, а наоборот, — усмехнулся Хан, когда он был на грани сна. — Ты значишь для меня намного больше, чем думаешь, Джисон-и. Я наконец-то чувствую желание заснуть, впервые за почти двое суток, — Минхо и сам начинал заплетаться в словах и говорить все тише, оставляя свою расслабленную руку в районе его шеи, погружаясь в сон сразу же, как засопел Джисон. Лишь сова, все всматривающаяся в его окно, ухала и ухала, ожидая, пока Минхо выйдет к ней. Птица прождала его всю ночь, и была вынуждена улететь, как только солнце начинало вставать, пуская лучи на ветки и растения. Но это не значило, что она не вернется следующей ночью.