Чефалу

Когда последний луч, ярко окрашивающий просторную комнатку на окраине портового городка, освещаемую обычно огромным панорамным окном с деревянными оправами на всю стену, скрывается за горизонтом, комнатка погружается в полумрак. На отполированном полу, где то тут, то там разбросанны, смятые в порыве злости, но вновь выпрямленные, листки бумаги, виднеется угасающая полоска вечернего света. Там же, покрывая исписанный пергамент, небрежно оседает белое покрывало, сдернутое сначала с находящейся в утренном беспорядке кровати, а потом и с оголенного тела. Широкая кровать мозолит глаз, восседая по центру у стены, неубранная, нервирующая своим призывом лечь и продолжить сон. Рядом, на небольшом кофейном столике лежит рукописная раскрытая книга, перевернутая листками вниз. Она нервирует ещё больше, догола оголяя встревоженные нервы юноши. Юноши, сидящего на своем потрепанном кресле в углу, слева от двери, и быстро-быстро что-то пишущего пером на очередном слегка помятом листке. Чонсон зол и взбудоражен. Его собственные противоречивые чувства изъедают его изнутри. Они смешиваются в кашу, заполняя собой всю голову и вымещая оттуда все нужные в этот момент — словно кислород — мысли. Рука дергается, а в полумрак застывшей комнаты из раскрытых губ вырывается непонятный звук, смутно напоминающий крик. Отчаяние окутывает и тянет в свою бездну. И Чонсон отбрасывает с колен белый лист, запятнанный уродливо огромным пятном чернил. Перо летит в баночку с черной вязью. Парень решает прогуляться.

***

Маленький Чефалу, медленно погружающийся во тьму, насыщен громкими звуками морских волн, рушащихся о стены портов и скалы. На побережье немноголюдно, тихо, редкие голоса рыбаков, покидающих свои небольшие судна, разбавляют мягкую тишину, совсем ее не нарушая, напротив, делая её более загадочной и уютной, прекрасно совмещаясь с успокаивающим голосом моря. Чонсон этой тишиной наслаждается. Он поправляет подтяжку, сползшую с правого плеча, и подтягивает осевшие на бедрах штаны бежевого цвета и в черную клетку. Просторная белая рубашка холодно касается теплой кожи при самом легком дуновении ветра. А парень не против, он подставляется под это. Ему это нравится. Нравится до того душащего чувства, которое щекочет все внутренности, развивается до болезненного состояния и не успокаивается, пока её не выплеснешь на чистую бумагу, превращая в ровный красивый строй несвязных букв, однако связанных смыслом. Чонсон ищет вдохновения. Вдохновения, которое сегодня рано утром сковало все его тело — тем самым душащим, щекочущим чувством, — когда внизу, под окном на большом камне у самой воды сидел темноволосый парень, с яркими чувственными губами, то и дело растягивающимися в очаровательной улыбке; пыталось найти выход, когда его глаза сияли под солнцем и отражали синеву бирюзовой воды в своей темноте; рвало все внутренности, когда легкий утренний ветерок трепал мягкие прядки волос светлокожего юноши, поднимая их в забавном танце. В тот момент Чонсон писал. В тот момент он разрывался от счастья. Потому что вот, здесь, сейчас, спустя столько времени, его оставленная в самом развитие событий история двух любящих сердец, наконец, сможет получить свое продолжение. Хотелось петь и танцевать, ведь минуя долгие тяжелые времена вдохновение вновь нашло его. Его пальцы легко парили пером по чистому полотну пергамента, пока глаза время от времени направлялись сквозь толщу стекла на прекрасное создание, сидящее на камне с опущенными в воду ногами и болтающее ими, расплескивая капли. В тот момент Чонсон писал, писал до того момента, пока чудо не вынуло своих длинных гладких ног из прохладной воды и не ушло, прихватив в руке свои коричневые потрепанные башмаки. Тогда и наступило отчаяние. Тогда и оборвалось вдохновение, оставляя после себя всепоглощающую злость. Шаги маленьких каблучков черных туфель, отдаются гулким звуком в ушах. Чонсон считает каждое движение своих ног. Раз. Два. Раз. Два. Сначала левой. Потом правой. Раз. Два. Ноги несут куда-то к причалу, недалеко уже видится конец мощенного мостика, уходящего основными брусками под воду. Скрип старого дерева, ветхого и сырого из-за вечного столкновения с морской водой, ласкает слух, и парень пытается в голове выстроить свои хаотичные мысли. Выстроить, чтобы потом вылить в единый текст, в одну целую картинку, чтобы было идеально. Это, словно мозаика, у всего есть свое место, все нужно использовать по назначению. Чтобы в конце получить идеал. А это удается крайне редко. В те самые моменты, когда вдохновение будоражит кровь и распирает грудную клетку так, что и вздохнуть болезненно. И это чувство так приятно. Необъяснимо приятно и безумно редко. Поэтому, когда появляется, Чонсон пытается ухватиться, втянуть в себя и запереть, чтобы не заканчивалось вплоть до того момента, когда все переполняющие голову мысли не вырвутся чернилами, превращаясь в красивые слова, предложения, текст… На самом краю мостика виднеется юношеская фигура: тёмные волосы выглядывают из-под черного берета, тонкие жилистые руки несильно дрожат от напряжения, окутанные короткими рукавами голубой рубашки, а ноги в закатанных до колен бежевых штанинах свисают в воду. Юноша дрыгает ногами, отчего вода плещется красиво, забрызгивая его светлую одежду. А потом подносит к губам наполовину съеденное зеленое яблоко, кусает его громко, звонко, чавкая, и это отчего-то совсем не противно. Чонсон даже улыбается, несмотря на свою брезгливую натуру. Он не видит лица, но спина с напряженными под кожей мышцами, руки с перекатывающимися мускулами и ноги, дергающиеся в море в какой-то знакомой манере, ему напоминают кое-кого. Чонсон подходит ближе. Сочное яблоко в руке незнакомца опускается, стукаясь о бревно, а перень начинает заливисто отчего-то смеяться. Будто увидел чего-то, услышал какую-то шутку, но…вокруг, кроме Чонсона и него, никого нет. Странно. Но Чонсону его смех очень нравится. — Прошу прощения, — над гладью воды, практически ныряя в нее, летают черно-белые чайки, клювами ловя мелких рыб, где-то далеко, скорее всего на противоположной стороне причала, звонко ударяется о борт небольшого корабля железная цепь тяжелого якоря. Небо красиво окрашивается в темно-оранжевый, отражаясь ярко в водной глади, а небольшая часть уходящего в закат солнца напоминает полумесяц, сливаясь со своим отражением на горизонте. Где-то там, вдалеке бутоны ярких роз закрывают свою красоту перед темной ночью, а люди, работавшие до сих пор, медленно пересекают дорогу до своего дома. Легкий ветер шелестит короткими травинками и яркими летними листьями деревьев. И Чонсону кажется, что в этот сказочный и до дрожи романтичный вечер идеально вписывается миленькая улыбка, от которой на пухлых щёчках появляются очаровательные ямочки, прищуренные карамельные глазки, сияющие в свете заката, и забавно сморщенный носик, на который падает тень от ладони, приставленной ко лбу. У Пака в один миг появляется острое желание взяться за перо. — Не помешаю? — отрицательный кивок. — В таком случае я хотел бы попросить вас кое о чём. — Я Вас слушаю, Господин, — паренек, вытаскивает ноги из воды и подтягивает их к себе, скрещивая вместе. Поворачивается корпусом в сторону Пака, который в свою очередь аккуратно снимает туфли, откладывает их в сторону и, закатав штанины, опускает ноги в прохладную воду. Совсем также, как и юноша пару мгновений назад. — Чем может ничем не приметный мальчишка помочь Вам? — Я… вы очень даже приметливы, юноша, — Чонсон мягко улыбается, когда видит неверие и отрицание в чужих глазах, но решает не продолжать разговор об этом. — Я видел вас сегодня. В той улочке, около побережья. Вы сидели, свесив ноги в воду. — Ну, да, было такое, — недоверчиво тянет паренек, поджав губы. — Я сделал что-то плохое? Нарушил Ваш покой? — Что? Нет-нет, ничего такого, — Чонсон размахивает руками и активно трясет головой, как будто боясь не успеть. — Просто…когда я Вас увидел… понимаете… это немного странно, но… на меня нахлынуло вдохновение. Я бы хотел попросить Вас приходить ко мне. Вам не обязательно что-то делать, можете просто сидеть. А я буду смотреть и писать. Вы не против? Чонвон — так, оказывается, зовут милого паренька, — не против. Даже рад помочь. А Чонсон от этого безумно счастлив.

***

В предзакатное время солнце кокетливо освещает обратную от чонсоновой комнатки часть дома. Вечером нет той романтичной яркости тускловатых утренних лучей, игриво путающихся в белом одеяле и прозрачных шторах, а шум прибоя и ветер ощущаются не такими мягкими вовсе. Вечером на Чонсона чаще всего накатывает уныние, и мысли становятся более темными и постыдными, такими, что делиться не хочется даже с пером. Что уж говорить о чернилах и белоснежных листах бумаги? Чонсон предзакатные времена не любит. Они нагоняют на него тоску и напоминают о чем-то давно позабытом, далеком и будто бы даже не известном. Но сегодня все иначе. Когда свет от керосиновой лампы отражается в темных глазах, имеющих весьма необычный, но Чонсону показавшийся до безумия мягким, разрез, то комната будто бы и сама освещается, как по утрам. Мальчик не делает ничего, как ему пару дней назад предлагал Чонсон на причале, и лишь сидит в том обветшалом кресле, где по утрам любит сидеть Пак. Чонвон кутается в мягкое чонсоново одеяло, будто не лето вовсе за окном, а промозглая зима, и иногда берет в руки помятые листочки, сваленные кучкой на столик рядом. В такие моменты он кажется до ужаса серьезным и заинтересованным, уходит глубоко в себя и не смотрит по сторонам с любопытством. За столь короткий промежуток Чонвон наверняка успел изучить его коморку от и до. Здесь пространства не так уж и много, но, справедливости ради сказать, красиво и спокойно. Чонсона устраивают белые простыни и тонкая тюль под стать им, кресло, хоть и не из новых, но удобное и вписывающееся в светлый интерьер. Лампа на столе рядом — она для того, чтобы служить Чонсону единственным (но с недавних пор совсем нет) источником света, когда посреди ночи вдруг захочется чего-нибудь написать. И листы — они валяются чуть ли не всюду: на кровати и перед платяным шкафом, на столике — в кучке, и даже на подоконнике. Так удобно, насколько бы парадоксально бы не звучало, Чонсон в этом находит свое очарование. И Чонвон, кажется, тоже. Его аккуратные бровки хмурятся, а губы терзаются маленькими кроличьими зубками. Он долго читает то, что попадает ему под руку, а потом сидит ровно столько же, о чем-то задумавшись. Не спешит уходить и этим радует Чонсона до безумия. — Сэр? Я могу прочитать и остальное? Чонвон дожидается кивка и только потом встает с нагретого места, все так же кутаясь в одеяло. Удивительно, то, как мальчик, чуть ли не весь день проводящий с опущенными в воду ногами, может мерзнуть вечером, когда градусы опускаются всего на один или два деления. Это довольно романтично. Мальчик оказывается сначала присевшим на корточки перед шкафом и хмуро разглядывающим разбросанные листочки, затем — сидящим на кровати. Его взгляд то и дело мечется от одного листка, зажатого меж его пальцев, к другим, разбросанным хаотично — лишь на первый взгляд — по постели. Чуть посидев он направляется и останавливается у подоконника, совсем рядом с раскрытой настежь балконной дверью, под мрачными последними лучами солнца. Тюль смешивается и сливается с его кожей, растрепывает мягкие волосы и, кажется, немного даже мешает, играясь. Чонвон в какой-то момент недовольно супится и пыхтит, пытаясь отодвинуть ее от себя, но при этом ни на секунду от чтения не отвлекаясь. Чонсон улыбается ему и откровенно любуется. — Нашел! Чонвон пытается быть тихим, это заметно по его крику сквозь шепот и беззвучному хихиканью. Он очаровательно осторожно берет в руки продолжение рассказа и начинает читать, даже не отходя от окна. Нагибается и опирается локтями в подоконник, когда уже начинает затекать спина, но все равно не отходит. Чтобы не спутать листочки. — От стола к окну, затем — к кровати, шкаф в самом конце. Чонсон пишет и пишет, пишет без остановки. Впервые за долгое время такое происходит, а работа начинает набирать обороты. Она сдвигается с так называемой мертвой точки, и герои начинают словно жить. Мысли впервые за вечность перестают быть до того мрачными, чтобы не подходить ни единому сюжетному повороту работы. Комната Чонсона озаряется вечером. А Чонвон недовольно шикает. — Ш-ш, не отвлекайте меня! — Хорошо-хорошо, извини. — Чонсон смеется вот так впервые. Чонвону, видимо, нравится читать, хоть и делает он это не так быстро, а в какой-то момент даже перестает успевать за пером Чонсона. Страницы одна за другой оказываются расписанными и отложенными в сторону, пока мальчик продолжает стоять у окна, хмурясь бесконечно и не поспевая, кажется, за ходом мрачных мыслей, вылитых в чужие жизни. — Почему вы решили их разлучить? Наконец, оторвавшись от страниц, Чонвон возвращается в кресло с тем самым единственным листком в руке, возвращает его на то место, откуда взял совсем недавно. Он выглядит заинтересованным и даже любопытно вытягивает шею, всматриваясь в страницы, сложенные у чонсоновых ног. Напоминает котенка. Вы когда-нибудь видели котенка с кроличьими зубками? — Почему не прочитаешь дальше? — не отвлекаясь шепчет Чонсон. Он слышит, как мальчику стало интересно по нетерпеливому дыханию и потаптыванию ножкой по шлифованному полу. Слышна внутренняя борьба, происходящая в голове мальчишки, но не понятна совершенно причина. Почему бы не узнать, что произойдет дальше, если тебе интересно? Чонсон бы взялся за следующий листок сразу, даже не задумываясь — перечить своей нетерпеливой натуре ему удается довольно сложно. Как и мыслям ликующим о том, что Чонвона его герои сумели зацепить. — Хочу оставить на следующие мои визиты к вам, — немного оторопело и смущенно произносит Чонвон, но делает вид, будто его пальцы не дрожат под одеялом. — Мне закрыть дверь? Тебе холодно? — Не стоит, — Чонвон мягко качает головой и ловит чонсонов взгляд, как раз перемещающийся с балкона обратно к листкам, но так… бессовестно и приятно прерванный. Такое упущение со стороны старшего — не посмотреть ни разу за весь сегодняшний вечер в столь проницательные темные глаза. — Вы не ответили на мой вопрос, сэр. И вновь закушена губа, и нервно отплясывает коленка. Чонсон улыбается тепло мальчишке и тянется, чтобы потрепать его по мягкой макушке. Приятно безумно. — Я приберегу ответ для следующих твоих визитов ко мне. Ты ведь придешь? Чонвон улыбается счастливо и взбудоражено и кивает. Его глаза — блеск рассветного солнца.

***

Ах, я влюблён в глаза одни, Я увлекаюсь их игрою… Как дивно хороши они, Но чьи они, я не открою.