Чефалу

С утра улочки Чефалу Чонсону нравятся меньше полюбившейся за последние пару месяцев комнатушки, притягивающей своей светлостью и уютом, а с недавних пор — присутствием тонкого шлейфа плюмерии. Ей пахнет Чонвон, чонсоново одеяло и кресло теперь. От приятного аромата не то цитрусовых, не то жасмина (или всего разом) находиться в комнатушке становится приятнее. Чонвон появляется в его обители мягким ветерком, приносящим с собой кисло-сладкий запах и призрачное ощущение чего-то нежного. Оставляет томиться в чонсоновой голове мыслям о том, что теперь он здесь живет не один. О, как обманчивы эти мысли. Потому что Чонвон появляется с легким дуновением ветра и с ним же исчезает. Как и вдохновение старшего, приходящее и уходящее тоже с ветром. От них остаются только беспокойно трепещущие тюли, испачканные в чернилах ладони со страницами и аромат на простынях и одеяле. Потому что со временем Чонвон привыкает к своему присутствию в чужой обители и в какой-то момент начинает позволять себе вольность и садиться на кровать во время чтения. С каждым приходом он продолжает читать чонсоново творение, и в какой-то момент на Пака накатывает тревога. Чонвон больше не появится в маленькой комнате, наполненной его фантомным присутствием, после того, как произведение будет завершено, а он дочитает. Но парень старается не думать об этом сейчас. Преждевременно наполнять голову неприятными мыслями — ни к чему ведь. Пока что он предпочитает отдавать всего себя писательству и наслаждаться присутствием аромата плюмерии, не выветривающегося даже из-за открытой настежь двери балкона. С недавних пор вечера ему стали нравиться сильнее. Раньше он любил по вечерам лишь гулять по улочкам, утихающим от суетного шума и пустеющим, краснеющим под красными лучами закатного солнца. Чонсону нравилось вдыхать соленый аромат моря, парящий кругом, а теперь нравится вдыхать нотки специй. По сравнению с тем, что было до встречи с Чонвоном, Пак стал более лояльно относиться к кроваво-красным лучам, пятнами окрашивающим его белоснежную кровать и сине-белые листы. По сравнению с тем, что было раньше, Пак полюбил вечера больше первой половины дня. Потому ходить сейчас по переполненным улочкам и сталкиваться плечами с неизвестными не особо ему нравится. Но и сидеть в комнате ему претит, даже несмотря на красоту солнечных лучей, сейчас цвета спелых абрикосов, переливающихся по гладкой ткани штор, отражающихся в водах Тирренского моря и играющихся с лицом писателя. Чонсон с недавних пор с нетерпением ожидает вечера. — Сэр, у нас самые вкусные яблоки и абрикосы, подходите! Мальчишка приблизительно того же возрата, что и Чонвон, подбегает и хватается легко за локоть. Одет в льняную белую рубашку с укороченными рукавами и такого же цвета широкие шорты. Улыбка у него красивая, да и глаза тоже — зеленоватого цвета. Но, увы, с чонвоновыми не сравнятся. В них того блеска, что освещает чонсонову комнатушку, когда солнце окончательно заходит за горизонт, нет. — Сэр, я обещаю, что вам они понравятся! Вы можете попробовать их прежде, чем купить! Но перед звонким голосом и упоминании абрикосов устоять все-таки не может, поэтому позволяет утянуть себя вглубь человеческой толпы, сквозь точно такие же, но — прилавок, тянет за собой и даже не следит за тем, что непривыкший к такому Пак за ним может не успеть. Слишком увлеченный возможностью продать свои абрикосы, мальчишка бежит сквозь толпу, будто ее и нет вовсе, и, наконец, оказывается у долгожданного прилавка с вкусно пахнущими фруктами. Сквозь аромат которых все равно прорывается тот, который Чонсон привык слышать у себя в комнате. — Чонвон, этот сэр готов купить у нас абрикосы и яблоки! Чонвон в черном берете, явно больше ему размером, резво поднимает голову, отставляя книжонку в сторону, и приветливо улыбается. До тех пор, пока в ярких радужках не проблескивает узнавание. Его улыбка стягивается напряжением и кажется кукольной, глаза стекленеют. А Чонсону становится страшно. В темноте блеска напротив читает изумление и растерянность. И находит в кончиках своих пальцев дрожь. Отчего-то хочется оказаться дома, под своим белоснежным одеялом. Однако Чонсон стойко выдерживает дрожь как внутреннюю, так и ту, что охватила его пальцы, и подходит ближе, улыбаясь широко, хоть и не искренне того желая. Будь его воля, так отвернулся бы и убежал прочь. Видеть такую реакцию Чонвона на внезапную встречу — не особо приятно. — Люка, обслужишь Господина? Мне нужно помочь матушке с цветами. Чонвон исчезает со все тем же легким дуновением ветерка и даже не смотрит в сторону Чонсона. После себя оставляет уже словно бы застывший в воздухе аромат цветов и тяжелую недосказанность. Непонятна такая реакция. Чонсон не должен был сюда приходить? Все оставшееся утро и день Чонсон проводит в раздумьях. Несколько раз порывается взяться за перо и вылить все снедающие голову мысли на бумагу, но пресекает эти идеи на корню. Омрачать историю первой любви еще больше не хотелось. Поэтому, за незнанием чем себя занять, Пак решает прогуляться. Не замудрённо отобедав, он покидает свою комнату, на всякий случай не запирая дверь на ключ для Чонвона. Вдруг тот придет и не застанет старшего дома? Чонсон бы не хотел обижать младшего своим отсутствием или лишать возможности прочитать обязательную порцию страниц, но сидеть в четырех стенах, будто пропитанных ароматом, что теперь ассоциируется только с Чонвоном, становится невыносимо. Ожидание и томление в груди тяготят писателя. Омрачают его мысли, а в последствии могут стать причиной нехорошего настроения. Он приходит к причалу, тому, что недалеко от дома, в котором живет, и, сняв с ног туфли и закатав до колен штанины, опускает ноги в воду. Вечереет. Небо окрашивается в закатные краски, навевая тоску вновь о чем-то неизвестном и будто бы еще даже не произошедшем, рисует на лице и груди парня уродливые красные шрамы и абсолютно не греет. Хоть и должно, ведь обычно оно теплое даже ночью, когда не видно его. Чонсон поднимает взор к небу и отсчитывает звезды. Их сегодня поразительно много, и становятся заметными они даже сейчас, когда небо не до конца лишилось освещающих его лучей карликовой звезды. Вечерние улочки пустеют, и лишь изредка до слуха Чонсона доходят крики чаек и одиноких моряков, здоровающихся друг с другом, грохот опускаемого якоря и голоса редких прохожих. Здесь редко бывают люди, редко проходят те, что способны наполнить легкие писателя таким уж полюбившимся ароматом. — Не замерзнете? Потом долго придется отогревать ноги. Чонсон задыхается от окутавшего и словно сковавшего легкие аромата. Он везде и впивается в ноздри и въедается в кожу парня совсем не следуя каким-либо принципам морали или человечности. Плюмерия растягивает свои стебельки в грудной клетке Пака, берет ее в плен и пускает там корни. Дышать в миг становится безумно трудно и, вместе с тем, до покалываний в легких легко. Чонсон дышит глубоко и жадно, пытаясь насытится запахом, его преследующим даже во снах, и не может… Будь он хоть каждую секунду рядом с Чонвоном или же в поле, полном цветков плюмерии, не насытится. Он слышал когда-то давно, в далеком прошлом, что сейчас ощущается ничем иным, кроме как чужой жизнью, за которой имел достаточно бессовестности подглядывать, от лучшего друга, что есть такие вещества, которые вполне себе в силах сгубить человека и привязать его к себе навсегда. Сонхун, мечтающий о звездах, но вынужденный просиживать штаны в скучной лаборатории, омерзительно сильно пахнущей медикаментами, не без горечи рассказывал о губительном свойстве некоторых веществ, которые люди по ошибке привыкли называть «лекарством». Лучший друг говорил о пагубных последствиях продолжительного использования некоторых «лекарств» и трав, в народе прозванных лечебными лишь по ошибке. И Пак не мог понять этого. Как человека можно привязать к чему-либо, как можно заставить чего-то желать бесконечно? Будучи вольным душой и непривязанным к родному городу и, тем более, месту, которое все, кроме него, называли его домом, ему было в диковинку слышать о том, что человек может самовольно себя к чему-то привязать. Не понимал, как люди живут скучной и однотипной жизнью, всю жизнь отдавая одному человеку или месту, или работе. Не понимал Сонхуна, не желающего противиться своему отцу. Не понимал свою мать, привязавшую себя к желанию быть любимой и бесконечно ищущей любви во всех мужских руках. Чонсон не понимал. И сейчас не может понять, как насытиться ароматом, исходящим от возникшего из ниоткуда рядом Чонвона. Младший опускается рядом и в противовес своим же словам следует примеру Чонсона и опускает ноги в заметно похолодевшую воду. Он опирается руками позади себя, как и в первую встречу со старшим, и смотрит за горизонт. Будто бы силясь там что-то разглядеть. Чонсон же смотрит только на него. Из Пака романтик некудышный, и хоть и старается писать о любви, о ее тонких гранях и трагичности, сам в этом деле полный профан. Но сейчас не заметить не может — блеска в глазах Чонвона хватит, чтобы затмить любую звезду или даже самое впечатляющее созвездие. Ему о них когда-то рассказывал лучший друг, мечтающий о звездах, как о чем-то сбыточном и досягаемом. И что же? Почему они меркнут на фоне чонвоновых глаз? — Это вам, кстати. В руке у парнишки зажаты два спелых абрикоса. Чонсон смотрит на них непонимающе и взглядом просит объяснить, но один фрукт из чужих рук все же забирает, второй отталкивает и приставляет к груди Чонвона. Есть в одиночку не хочется. — Лю сказал, что вы так и не купили сегодня фрукты. Извините, это моя вина. — Ты не виноват, Чонвон. — Я струсил, — улыбается будто бы сам себе Чонвон, опуская голову на грудь и откусывая небольшой кусочек от фрукта. — Не спрашивайте причины, я сам не понимаю! Чонсон не спрашивает. В предзакатное время лучи солнца на лице Чонвона выглядят не так уродливо, как на самом Чонсоне. Кроваво-красный будто бы по колдовству перекрашивается в мягкий розовый, яркий оранжевый и даже в персиковый. Лучи играюче путаются в пушистых ресницах младшего и плавно огибают глаза, чтобы не слепить, целуют в щеки, заставляя что-то внутри Пака гневно поднимать голову. Абрикос оказывается очень вкусным, но оставляет на языке послевкусие цитрусов и специй . От них язык жжется, но Чонсон не перестает есть сочный фрукт и наслаждаться тишиной вечернего порта. Море спокойное, что довольно удивительно для нынешнего времени года, и наблюдать за ним — одно удовольствие. Чонсон не любит большие волны и звуки разбивающихся о скалы пенных вод моря. От них ему на душе становится тревожно как-то и страх окутывает чуть ли не все тело. Но сегодня море спокойно, как и его душа и мысли, не бушующие и, на удивление, не жужжащие в голове без конца надоедливым пчелиным роем. Сегодня море спокойно, и сейчас спокоен и Чонсон. Сидящий по правую руку Чонвон тому вина свидетель. — Я уже дочитал почти до середины. Чонвон сверкает хитрым взглядом необычного разреза глаз и снова откусывает кусочек от абрикоса. Сок от фрукта стекает красиво, переливаясь цветами закатных лучей и бликами воды, по тонкому мальчишескому запястью, привлекая внимание Чонсона к его красоте, и капает глухо на черные свободные штанины. Чонвон худой. Вплоть до того, что тканевый ремень туго стягивает его талию, не давая штанам спасть несмотря на подтяжки на плечах, его острые плечи не скрывает белая хлопковая рубашка, а резные ключицы так и привлекают внимание своей аристократичной красотой. Пак в своей жизни редко видал аристократов и людей из высших слоев общества, к коим его иногда ошибочно причисляли, однако думает почему-то, что у Чонвона внешность именно такая. Будто он обязан принадлежать какой-нибудь королевской семье, но по неизвестной всем причине оказался здесь, продающим абрикосы и яблоки и излучающим аромат плюмерии, которые выращивает его матушка. — Тебе нравится? Кажется, ты любишь читать? — Очень! — Чонсон решает не уточнять ответом на какой вопрос именно служат слова мальчишки и просто кивает в ответ. — Но я по-прежнему не понимаю, сэр! Он возмущенно всплескивает руками и перекладывает съеденный наполовину фрукт в другую руку, словно бы это поможет ему показать свои эмоции в полной красе. Чонсон улыбается, смотря на него, и думает, что никогда не пожалеет о том, что решил в тот день к младшему подойти. — Чего, Чонвон? — Почему они разлучились? Они же так сильно любили друг друга? — Иногда людям приходится жертвовать собою ради тех, кого они любят, Чонвон. — Хотите сказать, что они оба пожертвовали друг другом? Но… — Чонвон дожидается кивка и затем продолжает. — Но вы же не оставите все вот так? Они ведь будут вместе в конце? Чонсон пожимает плечами. Кто знает? Чонсон не может сказать, что произойдет с его героями дальше. Их дальнейшие судьбы — темный лес даже для него. Ведь решают они ее все-таки сами, Чонсон лишь пишет. — Ты сможешь узнать сам, когда прочитаешь. Чонвон вновь отворачивается к горизонту.