Об искусстве пускать некоторые вещи на самотёк

Под навесом очень тепло и свежо. С карминовых черепиц скатывается мелкий дождик, ветер трогает стеклянные колокольчики и наигрывает уставшим путникам незамысловатую мелодию. Крепкая сукхаватка, розовощекая и вспотевшая, сминает своими крепкими пальцами тесто, растягивает его и собирает вновь. Данте, переодетый в мирское, подносил запаленный мундштук к полным губам и с неприличным чмоканьем припадал к нему, чтобы наполнить легкие ароматным дымом, а потом выпустить пару- тройку колечек. Куромаку сидел рядом с ним, жался, мялся и ерзал, нервно поправляя на коленях новое серебристое кимоно. — Я точно могу это взять?.. — Отчего же нет? Крупная капля просочилась в углубление между черепицами и пикировала на шелк, оставив на нем круглый темный след. Трефовый король с сожалением наблюдал, как идеально чистое, ровно выглаженное платье намокает и теряет свое первозданное совершенство. И отчего-то мир вокруг тотчас стал враждебен, чудилось математику, словно за ним теперь все жители горной страны пристально наблюдают и, что страшнее, оценивают. Он должен был сесть чуть подальше. Ему следовало предположить, что навес не полностью непроницаем. Столько всего мог бы сделать, но упустил возможность. Сзади хмыкнул Данте и протянул свои голые пятки так, чтобы те чуть-чуть выходили за край навеса. Прохладная вода щекотала огрубевшие подушечки пальцев. Со стороны такая блажь выглядела нелепо. О чем думает этот блаженный? — Твоим жителям, должно быть, по-веронски стыдно, когда они смотрят на тебя. Если ты король, то и веди себя соответствующе. Ты что, совсем не думаешь о том, каким тебя видят другие? — Это ты слишком много напрягаешься на этот счёт, Куромаку. — невозмутимо ответствовал король-голопяточник, и откинул голову назад, дыша полной грудью. Мимо проскакал мальчик и пощекотал карточного духа палочкой. Данте помахал ребятенку рукой и снова принял ту же позу. — Сядь как тебе удобно. Но Куромаку лишь сел ровнее, поджал колени под себя и нахмурился. Его ноги уже начали ныть от того, что кровоток был нарушен, но раз Третий излечил его сломанную лодыжку, то оправдания для нарушения традиций исчерпали себя. Данте не стал настаивать. Возможно, для его гостя комфорт лежит в плоскости дискомфорта. Такое бывает, когда индивиду приходилось слишком долго томиться в непривычных и строгих условиях, а впоследствии он так к ним привык, что намеренно или бессознательно создаёт похожие условия вокруг себя. — Тебе, очевидно, незнакомо понятие «долг короля». — А может у нас с тобой просто различаются эти понятия? При всем уважении, Куромаку. — Данте предложил гостю разделить с ним трубку мира, но тот сухо отказался, буркнув про вред табака для здоровья. Сначала опоить пытался, теперь, получается, обкурить? Хотя, если государь темной масти будет с собой предельно откровенен, запах у этой курительной травы привлекательный. Работница провела грязной от муки рукой по румяному лбу и удовлетворенно вздохнула. Ошмётки теста задержались на ее густых бровях и родинке под линией роста волос. Эти мелочи Куромаку хотел бы не отмечать, но не мог. Его аналитический и пристрастный разум всегда уделял деталям особое внимание. Девушка подползла к Данте и с наслаждением втянула носом серый дымок. Бубновый угодливо передал трубку, и та сделала две долгих затяжки. — Благодарю вас, незнакомец! Великий Данте вас не забудет! — прощебетала труженица. Рыжеволосый только смеялся, а Куромаку меж тем удивился: в мирском Бубнового короля, Великого гуру, действительно не узнали. Или… Нет, не могли не узнать, но, видимо, сочли игрой разума, обманом зрения? Настоящие короли не ведут себя так расхлябанно. — Куромаку, — обронил Данте, когда довольная сукхаватка покинула помост, обнимая пиалу с готовым тестом как родное дитя. — Позволишь мне кое-что заметить? — Замечай. Только, пожалуйста, без лишних инсинуаций. Я знаю тебя — ты бываешь многословен. — Куромаку лихорадочно забегал глазами, ища в себе некий изъян, к которому приютивший его господин мог бы придраться. — Кого ты так сильно боишься разочаровать? Данте и Куромаку отдыхали под навесом двухэтажной пагоды, увеселительного дома, где в обеденное время принимали гостей, а в остальное давали уроки игры на эрху. Откуда-то сверху раздались пронзительные, мелодичные стоны нежной восточной лютни. Цветущие в небольшом саду вишни затанцевали нежно-розовыми рукавами веток ей в лад. Они танцевали для Данте, ведь не только люди, но и сама природа радовалась присутствию своего короля. Каков мир, в котором тебя принимают таким, какой ты есть? Эрху скорбела о невысказанных чувствах, она переводила с языка мыслей самые сокровенные фрагменты человеческой души. — Нет никого, кто стоял бы надо мной, кроме Фёдора, но его влияние уже не распространяется на Карточный Мир. — Уклончиво ответил Куромаку. Оба знали, где недосказанность, в каком вздохе и между каких слов она прячется. — Вот именно, Куромаку, но вопрос остаётся, и я повторю его: кого ты боишься разочаровать? — Я не разочаровать «боюсь», как ты выразился, Данте. — Куромаку снял чистые очки и стёр с них несуществующие пылинки. — Я взвешиваю риски потери влияния над моими последователями и подчиненными. Только примером и строгостью можно вести продуктивные дела. Кто пойдет за царем, который вываливается из пивной, вусмерть пьяный? — Ты берешь крайности, до которых такой как ты не смог бы опуститься. Я о другом говорю. — Не меняя ласкового тона продолжил Бубновый. Завалился на левый бок и подпёр рукой обросшую щетиной щеку. Локоть, видать, наткнулся на камень или гвоздик, отчего Третий забавно дернулся, и быстро устроился поудобнее. Ведь Данте не любил дискомфорт. Страх и голод разума — главные источники любого дискомфорта. Оказывается, не забивать голову лишними волнениями тоже выбор. — Никто не осудит тебя, если ты перестанешь сидеть, как наложница императора перед первой ночью, и самую малость, эээ… развалишься? Хочешь, принесу подушки? — Если бы ты был императором, ты бы взял наложницу, похожую на меня? — К такому повороту жизнь не готовила. Данте в оба карих глаза уставился на гостя, который тоже смутился, как видно по его лицу — привычная бледность смешалась с алыми пятнами багрянцевого смущения. Куромаку усмехнулся и завел выпавшую из идеальной прически прядь за ухо. Бубновый нервно сглотнул. От него ожидают ответ, верно? Хотелось выложить всю правду как на ладони, сказать, что ему не нужно быть императором, чтобы быть со своим другом ближе, чем они были когда-либо прежде, но уже упомянутый Страх заставил могущественного Данте проглотить свой словоохотливый язык. — Я… — Это была попытка в шутку. У меня не получилось. Верно, чувством юмора я не обременен. — Куромаку быстро сгладил углы и с облегчением заметил, что мокрое место на кимоно давно уже высохло. На улице тоже потеплело, выглянуло яркое «средневесеннее» солнышко, и дышать стало как-то полегче. Трефовый король поспешил перевести беседу в другое русло. — А, вчера, пока ты уединялся в горе, я полистал свитки в библиотеке, и мне даже удалось сочинить первую в моей жизни песню. Данте удивленно вспучил брови. — Мой аналитический ум, казалось, совершенно не приспособлен к такому возвышенному и лишенному какой-либо логики творчеству, но я нашел те строки, которые мне бы подошли. Жанровая специфика… Баллада, или нет… Легенда о человеке, которым я хотел бы быть, но не могу. Возможно, именно такой картой был бы я, если бы принадлежал другой колоде. Но колоду пробудил Фёдор, и всё произошло так, как произошло. — «Человеке»… «Которым ты хотел бы быть»? Но зачем тебе быть кем-то еще, Куромаку, как не собой, когда тебя уже достаточно? Да и разве мог бы ты стать еще лучше, чем есть сейчас? — Данте обращался к другу с насмешливым дружелюбием, так свойственным ему, но в глубине души был обеспокоен — Куромаку вновь принялся за старое. Ругать себя и принижать свои заслуги — это его любимое хобби. Даже когда всё замечательно и высокие результаты достигнуты, отмечал сам Трефовый, он не может успокоиться из-за тревоги перед еще непрожитым будущим. Куромаку вечно кажется, что будь он еще умнее, выносливее, аккуратнее он смог бы приблизиться к идеальной версии будущего. «Это самообман», хочется Данте произнести, но он может лишь слушать балладу, рожденную разумом самого далекого от стихов человека на свете. Всё, лишь бы не довести до слез, как днями ранее, за чаркой сакэ. — «То, что историей люди зовут, есть ничто иное, как конфликт эмоций и чувств: их войны, и их перемирия. То есть рост этого мира. И если мир принял за константу ты — то тогда…» — Куромаку читал нерифмованное хайку ровным голосом, по-японски, пока не запнулся на полуслове — и чрезвычайно стушевался. Данте коснулся его дрогнувшей руки, призывая продолжать, и Куро сжался от неуверенности. Следующая строчка столь наивна, столь непохожа на то, что он когда-либо писал, что от стыда хотелось расщепиться на атомы. — Я слушаю, продолжай, прошу. — с надеждой прошептал Бубновый, не желая разрушить то хрупкое нечто, что родилось сейчас между ними. — Я все приму — и верю, что каждое слово твое — уже эталон поэтической мысли, если тебя это успокоит. Но даже если какая-то строчка будет не в лад, не позволю тебе задушить себя сомнениями. Совершенство само по себе — это путь, и в этом ты не можешь со мной не согласиться. Куромаку моргнул, его глаза влажно заблестели. — «…краса природы в ностальгии успокоит твоё сердце». — закончил Куромаку с надрывом, но Данте не позволил ему отвернуться. Со всей своей медвежьей, звериной мощью прижал к себе, обнял до треска плечевого пояса. Ни за что не отпустит, ни сейчас, ни потом. Данте понял — своим хайку Куромаку выразил чистую, ничем не разбавленную любовь к Сукхавати, где не он нашел покой, а покой наконец отыскал его. — Тебе не идеал нужен, несчастный ты мой… — Данте широкой ладонью водил по серебру гладких волос, и позволял каждой насилу выпрямленной кудряшке обрести свободу. -… всё, что тебе нужно — покой. Больше ничего. Куромаку бесшумно заплакал. Данте не мешал. Не посмел бы, даже если бы пришлось просидеть в не очень удобной позе до конца дня. Стал бы недвижимой скалой, теплым и оберегающим костром для принца из бетонного замка. Пока ветер заигрывает с раскидистыми вишнями, пока лягушки радуются дождю, пока свеж рис и плачет эрху — этот миг уйдет в вечность, прозванную Памятью. — Поведаешь мне однажды о нём, м? — Да, я обязательно расскажу тебе о мудром государе, правившем в строгости и красоте законов природы… Принесшем покой и процветание большой и богатой земле… — Куромаку впервые за этот полдень улыбнулся своей искренней, скромной улыбкой. — О том, кто на самом деле коснулся идеала и смог его удержать… Я расскажу тебе о Хэйму. «Такие истории часто заканчиваются торжественными трагедиями», — подумал Данте, но не стал озвучивать. Лишь крепче обнял Куромаку и довольно зарылся носом в его шелковистые волосы.