Последний герой

Часы учителя ведут свой отсчёт

Прерванный ангела полёт

В глубинах, там где только мрак

Не там ждет тебя враг

Ввееееерх!

Топот, топот, топот! Слышил ли его?

Земля, земля, земля трясется, но видишь ничего?

Наверх, наверх, наверх подними глаза!

Злое лицо смотрит на тебя!

***

      В лабиринтах монастыря, где эхо молитв сливалось с шелестом святых свитков, кардинал Ришелье собрал совет ученых мужей. Комната была скромной по меркам родного ему Хазранта: высокие полки, уставленные томами в кожаных переплетах, освещались мягким светом магических ламп, питаемых маслом вместо кристализованной маны. За длинным столом из дуба, пропитанного ароматами печатей и пергамента, сидели те, кто в последние месяцы сеяли семена знаний в уме Избранного. Ришелье, с его повязкой на глазах и тростью в руке, стоял во главе, словно пастырь перед стадом.       — Братья во вере, — начал орденец, его голос эхом отразился от стен, — вы были избраны Богиней для великой задачи: дать Йозефу мудрость веков. Расскажите мне о плодах ваших трудов. Каков наш Герой в глазах тех, кто делил с ним часы учения?       Первым заговорил профессор географии, седобородый старец в мантии, украшенной узором, на самом деле представляющим очертания континентов. Его глаза блестели от гордости, словно он сам их все открыл.       — О, кардинал! Йозеф — истинное чудо! Он впитывал карты и маршруты, как песок — дождь. За неделю он запомнил все реки, горы и границы Ордена, от Нового Вестерланда до Араселима. Я сам диву давался: его память — как сталь, кованная в небесных кузнях. Благодаря нашим урокам, он теперь может вести армии сквозь бури и пустыни, не сбиваясь с пути Богини!       Ришелье кивнул, но его губы остались плотно сжатыми. Следующим подал голос языковед, худощавый мужчина с пером за ухом, чьи пальцы были испачканы чернилами.       — А мои уроки! — воскликнул он, размахивая руками. — Герой освоил все человеческие письмености быстрее, чем иные постигают общий язык. Он не просто повторяет слова — он может говорит с акцентом древних пророков, акцентом благородного короля и акцентом полунемой деревенщины! Даже казалид дварфов и эльфийское пение синдарина он освоил, — немного тише добавил мужчина, поскольку он из-за своей расы не мог при всем желании обучить в идеале языку чужаков.       Хор похвал продолжился. Алхимик расхваливал, как Конан смешивал элементы без единой ошибки, предсказывая реакции элементов с точностью, достойной мелькоскопа. Антрополог говорил о том, как ученик разбирал обычаи народов, осмысляя их ход мышления. Каждый ученый превозносил не только Конана, но и себя:       — Мы поддерживали его разум, как Богиня — мир!       — Наша мудрость сделала его непобедимым!       Атмосфера накалялась от самодовольства, словно в зале горел не ладан, а фимиам тщеславия. Но вот один из жрецов, скромный текстолог, ученный изучающий Текст, с дрожащими кисьтями, поднял взгляд. Он был самым тихим в совете, и его слова упали, как камень в стоячую воду.       — Я… не впечатлен, — прошептал он, боясь собственного языка, и все замерли. Ришелье повернул голову, словно слепота не мешала ему видеть смельчака. Другие с шоком смотрели на него, будто он совершает предательство ближнего.       — Объяснись, брат, — тихо сказал кардинал. Текстолог сглотнул, но продолжил, набираясь смелости:       — Йозеф… он пересказывает лекции идеально, но без души. Факты сухи и питательны, как постный хлеб в пустыне. Он констатирует исторические события, словно перечисляет ингредиенты зелья, без искры веры или размышлений. Где страсть к истине Богини? Где огонь, что должен гореть в сердце героя? Избранного героя?       Повисла тишина. Затем второй ученый, профессор истории, присоединился, кивая:       — Да… именно! Ученик зубрит материал, как послушник — устав колледжа, но не принимает их внутрь себя. Он помнит даты битв и имена мучеников, но не чувствует их боли, не видит в них урок для души. Мы учили его, а он… просто копирует, без энтузиазма. Копирует хорошо… Но он как будто хочет чтобы мы просто ушли!              Один за другим учителя признавались: Конан — самый одаренный ученик, превзошедший опытных жрецов в знаниях, но его ум яркий, как звезда, не воспылал страстью к науке.       — Больно видеть, как такой талант тратится впустую! Оставшись здесь, Герой мог бы сдвинуть Орден на несколько веков вперед в развитии, если бы только видел в этом смысл, — сетовали они. — Мы вложили столько, а он… не загорелся. Для него открыто столько дорог, но он предпочтёт неказистый труд с сутками лености, — когда атмосфера из практически праздничной стала траурной, наконец, гордецы склонились скорби.       Ришелье качал головой, слушая их. Его лицо оставалось бесстрастным, но в голосе сквозила досада.       — Ваш долг перед Героем выполнен, братья. Церковь дарует вам свою благосклонность за труды. Идите с миром.       Ученые, с облегчением и тревогой, вышли из комнаты, шепотом благодаря Богиню за миновавшую немилсоть. Двери закрылись, оставив Ришелье одного. Он оперся на трость, и его губы искривились в горькой усмешке.       — Нынешняя Эпоха не требует от Героя учености, подлинно человеческого любопытства, — пробормотал он про себя. — Только боевого характера…

***

      В залах женского Монастыря Элис Оберегающей, он же Зимронское Аббатство, где витал аромат свечей, газом из заброшенных шахт и крошек земли из садов, являлся обителем монахинь. Древний монастырь стоял на холмах близ моря уже века. Легенды гласили, что его основали еще в те времена, когда Ордена не было и в помине, а мир трепетал от первых нашествий Тьмы. Тогда в шахты сбегались люди со всей округи, чтобы укрыться от наводнений, вызванных дуэлью морских чудовищ. Когда Орден пришёл сюда и разогнал беснующиеся банды мародеров и обитателей глубин, на месте шахты был организован монастырь, приют вдовствующих и сирот.       И в тоже время, пророчествующие епископы, предвидя приход Избранного, повелели возвести эти стены не просто как убежище для душ, но как один из тайных тренировочных полигонов для будущего Героя. За долгие века до его явления монахини заботились о построенных аренах и механизмах с неясным предназначением, которые иногда посещали с инспекцией и никого не впускали на нижние уровни. И вот недавно, монахиням ограничили доступ к тренировочным шахтам, а младшим сестрам и вовсе окончательно запретили покидать отведенное им место.       Среди них была и послущница Мария. Девушка попала сюда младенцем: подброшенной у ворот, завернутой в лохмотья, с запиской, где было лишь имя. С тех пор монастырь стал её миром: стены из серого камня, увитые плющом, сады с яблонями, что плодоносили круглый год благодаря благословению Богини, и строгий распорядок, где каждый час был посвящен молитве или труду. Мужчин она, как и многие местные жительницы, никогда не видела — ни разу за все свои двадцать лет. Настоятельницы строго запрещали любые контакты с внешним миром, особенно с недавних пор, когда орденцы «с большой земли» начали проводить уже свои работы у них прямо под носом. С тех пор мир Марии ужался в два раза, добавивь еще рутинных «испытаний», и женщина не смела даже подходить ко внешним стенам без надзора.       Но три года назад все изменилось. Это случилось во время подношения к Чистому Пламени — ритуала, где послушницы по очереди поддерживали вечный огонь в главной часовне, добавляя ладан и взывали Богиню укротить сей огонь, как она подчинила огонь Архиврага. Мария несла дрова к алтарю, когда взгляд монахини случайно скользнул за высокие окна, выходящие на дальние сады. Там, в отдалении, среди яблонь, маячила неведомая ей фигура. Она была огромна — широкие плечи, как у латных доспехов с полигона, торс, будто бочка, налитая силой, и длинные черные волосы, ниспадающие до плеч, развеваемые ветром. «Кто она? Я не узнаю эту сестру… Быть не может… Это и есть «мужчина»?» — с трепетом осеклась орденка по сторонам, но она здесь одна. Между собой во время коротких трапез послушницы делились сплетнями, как самым дорогим что у них было, и благодаря им же Мария поняла: это не просто мужчина. Это Герой, из-за которого им и усложнили жизнь.       Чужак собирал яблоки в корзину, двигаясь медленно, почти задумчиво, и в его осанке сквозило такое… одиночество. Словно весь мир давил на него, а он один стоял против бури; он лениво разгуливал по некогда открытому саду и осматривал все углы, как будто оказавшись впервые в чужом доме. Из прохода было сложно разглядеть Героя, но Мария старалась добыть как можно больше пищи своему любопытству. Её сердце заколотилось, как барабан в праздник, и она смотрела, не в силах отвести глаз. Время растянулось: пламя в далекой чаше начало угасать, будто трепеща от сбитого дыхания непришедшей слуги Ордена. Лишь чудом, ей удалось опомнится и на бегу подбросить горючее в огонь, упав на колени по инерции. Но было поздно — образ его впечатался в душу монашки, как клеймо.       С тех пор Герой не покидал мысли орденки. Как бы та ни молилась, ни причащалась, ни терла полы до блеска, пытаясь отвлечься работой, — все напрасно. Она считала минуты до вечера, когда старшие сестры позволяли им уединиться в кельях. Там, в крошечной каморке с соломенным тюфяком и иконой на стене, Мария могла быть наедине со своими липкими, запретными мыслями. Поначалу было сопротивление: чтение псалмов до рассвета, бичевала себя замоченным ветиком, шепча «Прости меня, Госпожа». Но после той ночи… той первой ночи, когда сон принес «кошмар» — прелюбодейственный, полный жара и теней, где он касался ее кожи, а она таяла, как воск у пламени, — она проснулась взмокшей, с дрожью в теле и стыдом, смешанным с голодом.       Мария сдалась. Она познала собственное тело пальцами, робко, виновато, но с такой сладостью, что слезы текли по щекам. Уже третий год эта страсть изводит слабую душу, и она поддается ей каждую третью ночь, не в силах устоять.       В темноте кельи отступившийся послушницы фантазировала, словно это спасало от взгляда Небес, и призывала тот «кошмар» снова и снова. Иногда он — спаситель: вырывает павшую героиню из демонического плена, где цепи жгут плоть, а она, благодарная, прижимается к нему, шепча слова любви. Он стесняется, противится, как истинный воин Верховной Богини, но жертва становилась властной — ласка обвивает его, как веревка сладкого греха, натягиваясь на шею, и они стонут вместе, смешиваясь в одно разочаровающее и прекрасное зрелище. В других снах Мария пленница в прямом смысле: дерзкая и богохульная грёза о том, как Герой духовно разлагается и он, как грозный налетчик-еретик из страшных пересказов старших, захватывает Марию на глазах всех. Его руки быстры и грубы, как шторм, а она жалко отбивается и трясётся, моля не отбирать невинность. Но это лишь оправдание для собственной похоти — она желала продать свою девственность за плотскую утеху, деформируясь под его животной страстью, пока мир не растворяется в жаре. А бывают ночи… когда все просто. Она — его Жена, он — ее Муж. Они в скромном доме, далеко от монастыря и его запретов, и простой мужчина держит простую женщину в объятиях, шепча о нежности, а она могла ответить тем же, не стыдясь…       Как бы Марии ни было противно от самой себя наутро, когда она встает на молитву с румянцем и вынуждена искать оправдания, почему она опять нарушила обещание не тратить свои обещанные раю соцветия и не вожделеть в своем сердце, — она никогда не раскаяться. Не исповедуется строгим настоятельницам, не предав эти тайны. Её вера, настоящая и сердечная вера, а не повторяемые обряды, была слаба, как оборона замка с открытыми на встречу гостям вратами.       «Богиня не любит меня,» — как плеть, с ее век стекала последняя слеза. Если бы любила, она бы не осталась брошенным дитем, лишенным шанса быть счастливой…       Тот вечер в убежище Элис Оберегающей был холодным, пропитанным морской соли, что доносил ветер с побережья. После вечерней молитвы, когда послушницы разошлись по кельям, а старшие сестры уединились для своих тайных совещаний, в главной часовне еще звучали отголоски проповеди настоятельницы. Ее слова о воздержании, о чистоте тела как даре Богине, звенели в ушах Марии, как укор. Каждое слово било по сердцу, разжигая в ней смесь стыда и бунта. «Воздержание — это броня души, защита от Тьмы; коль не одолеет вы слабеший из грехов, блуд, не сразите пороки страшнее», — твердила настоятельница, но для Марии эти слова были лишь оскорбительнынми цепями, сковывающими ее тайные желания. Она не могла больше выносить этот гнет, ведь послущница не знала наслаждений обещнного и не могла вспомнить покой дарованного. Когда отбой прозвучал, и монастырь погрузился в тишину, Мария, закутанная в черное одеяние, выскользнула из своей спальни.       По привычке она шептала молитву Богине, прося укрыть ее от глаз стражей и настоятельница. Она сама признавалась в глупости, но что ещё ожидать от осознающей себя грешницы? Сердце колотилось, но ноги несли ее вперед, через узкие коридоры, мимо ночных дозоров и служб. Она знала, куда идет — к той самой комнате, вокруг которой плелось много тайн. Это помещение, затерянное в дальнем крыле, всегда пустовала, даже когда сестры делили кров с соседками из-за тесноты. Говорили, что у нее было важное предназначение, но никто не смел проверить. И вот дверь, за которой таилась загадка, прямо перед ней. А за спиной никого нет. Мария, поддавшись порыву, провернула тяжелуб ручку, и та со скрипом поддался.       Внутри было темно, лишь слабый лунный свет пробивался сквозь узкое окно. Но эта келья не была пустой — она дышала чужой жизнью. На грубом деревянном столе лежали странные предметы: металлические диски, которые, вроде, назывались «деньги», пара потрепанных книг с незнакомыми письменами, кожаный ремень с вырезанными узорами и микстуры, от которых кружилась голова и несло спиртом. Мария продолдала свое исследование, за что была вознаграждена. Девичьи пальцы дрожали, когда она коснулась груды ткани — большая, изношенная рубаха, слишком огромная для любой из сестер. Такая могла бы даже послужить укрывалом. Монахиня подняла ее, поднеся к лицу, и вдохнула. Ткань пахла сыростью и на ощупь была… Теплой.       Она не услышала шагов. Только тень, упавшая на стену, заставила ее обернуться. У входа, небрежно прислонившись к косяку, стоял Он. Его голубые глаза, яркие даже в полумраке, смотрели прямо на вторженку. Широкие плечи могли заполнить дверной проем, длинные вороные волосы спадали на грудь, а полуулыбка на лице была одновременно насмешливой и гостеприимной, словно у поварих. Дыхание Марии перехватило, как будто воздух в келье стал густым как расплавленная свеча.       — Тебе не место здесь, — сказал хозяин комнаты, чей голос низкий и тихий. — Если хочешь еще встретиться с сестрами, самое время уйти.       Мария не шевельнулась. Ее ноги словно приросли к каменному полу, а пальцы, сжимавшие ткань, побелели от напряжения. Мужчина вздохнул, и его улыбка стала шире, с оттенком усталого разочарования. Он шагнул внутрь, закрыв за собой дверь с тихим щелчком. Один шаг — и он оказался так близко, что Мария почувствовала тепло его тела. Ее колени подкосились, и она начала падать, все еще цепляясь за рубаху, как за спасательный круг. Но он был быстрее — его сильные руки поймали ее, удерживая от падения. С легкостью, словно она была невесомой, Избранный поднял и уложил девушку на подходящие его размерам кровать в углу, будто она была стеклянной.       Спаситель смотрел на Марию, чье тело билось от дрожи, как лист на ветру, а глаза, полные смеси страха и вожделения, не могли оторваться от его лица. Его рука, большая, с загрубевшей кожей, коснулась ее плеч, скрытых черным одеянием, и медленно, почти сонно, начала разминать суставы, словно пробуя на ощупь. Пальцы скользнули к краю капюшона, и он, не торопясь, откинул его назад. Темные волосы Марии, освобожденные от строгого покрывала, рассыпались по плечам, и лунный свет, пробивавшийся сквозь узкое окно, сделал их похожими на смолу. Она пыталась что-то сказать, но губы лишь дрожали, издавая тихий, прерывистый звук, похожий на стон.       — Я вижу, чего ты хочешь, — произнес гость их монастыря, проникая своим языком прямо в ее душу. — Ты думаешь, что можешь спрятать это от меня… или от Нее, — он кивнул в сторону иконы Богини на стене, но в его тоне не было осуждения, только насмешка родителя над детским страхом. — Понимания. Поэтому я готов тебе это дать.       Прежде чем из Марии вырвался бы нервный вскрик, палец лег на ее губы, мягко, но с такой уверенностью, что послушница могла сравнить это с приземлишейся на шею пчелосой. Этот жест был одновременно властным и манящим, как обещание запретного. Ее сердце, бившее по ушам, заглушило песни сверчков за окном. Девственица чувствовала тепло мужских рук, физическую близость, и это было слишком — слишком реально, слишком близко к тем ночам, когда она в одиночестве ткала грезы о нем. Ее разум балансировал на грани яви и марева, и она боялась, что если закроет глаза, то растворится в это же мгновении.       Герой наклонился чуть ближе, и его голубые глаза, холодные, как морская глубина, но с искрами, что горели ярче любого пламени в часовне, поймали ее взгляд. Прядь ее волос скользнула между его пальцев, и он закрутил ее, словно играя с нитью судьбы.       — Тебе повезло. Завтро ты меня не нашла бы, — сказал он, и его полуулыбка стала острее, как лезвие, дразнящая темные помыслы. — Извини, если я испортил твое будущее и ты будешь жалеть, что увидела меня в том саде. Я могу лишь сделать хуже: я сделаю эту ночь самой-самой лучшей в твоей жизни…       Мария не могла ответить, ни проклянуть, ни поблагодарить. Ее тело, разум, душа — все было охвачено жаром, который она так долго прятала, но который теперь вырывался наружу, как огонь, что она забыла подкормить в часовне. Она знала, что этот момент изменит все — и все же она была счастлива, безумно, греховно счастлива, стоя на краю пропасти, куда влек его взгляд…

***

      Конан сидел за приличным деревянным столом, освещенной тусклым светом масляной лампы. На столе перед ним лежала карта, испещренная линиями и пометками, которые он выводил с тщательностью, не вязавшейся с его могучей фигурой. Хмурясь, он склонялся над бумагой, сопоставляя слухи из портовых таверн с записями из архивов, куда его водил кардинал Ришелье. Путь к Маккаю, инфернальному княжеству, где обитал убийца его племени, был подобен болоту из противоречивых обрывков: чем дальше от земель Ордена, тем запутаннее становились сведения, и герой перебирал в уме каждую деталь, чтобы не растянуть поход на десятилетия.       Он покачал головой, бросив взгляд на карту. «Если бы я мог усовершенствовать магию телепортации,» — подумал он, «не пришлось бы тратить годы на эти проклятые пути». Он знал основы теории чар, но полноценным магом не был, а Орден, при всей своей мощи, не имел технологий, способных перенести его прямо к цели. В противном случае, военная логистика была бы куда эффективнее и военные сборы, возможно, были бы меньше.       Пока Конан ломал голову, в углу кельи, на широкой кровати, мирно посапывала Мария. Ее черная ряса была аккуратно сложена на скамье, а сама она, обнаженная, но укрытая тонкой простыней, спала так крепко, что ничего не могло ее разбудить. Варбириец бросил на нее короткий взгляд, немного смягчившись, но тут же вернулись к карте. Он и так позволил себе отвлечься, когда цель всей его жизни была так близка и так далека одновременно.       Тихий стук в дверь заставил его поднять голову. Конан поднялся, поправил рубаху и отворил дверь. На пороге стояли две настоятельницы — Мад и Лена. Мад, сухощавая женщина с лицом, изрезанным морщинами, словно пергамент, хранила спокойствие, достойное быть перенесённым сразу на икону. Ее седые волосы были аккуратно убраны под строгий платок, а глаза, серые, как зимнее море, смотрели с холодной сдержанностью. Лена же была иной — низкой, круглым лицом-блюдцем, с очень приметными чертами лица, которые с возрастом стали только отличительнее. Ее высушенные и обесцвеченные волосы были стянуты в тугой узел, а красные глаза горели сдерживаемой яростью.       Казалось, смотреть на мир по другом она просто не умела.       — Прошу прощения за столь ранний визит, Йозеф, — начала Мад, ее голос был ровным, но в нем чувствовалась тень усталости. — Мы не могли не заметить пропажу одной из наших послушниц. Она… — настоятельница запнулась, подбирая слова, — будто заговорённая, нарушила обет и пришла сюда. Мы сожалеем, что не уследили.       Лена молчала, но алые радужки глаз сверлили Конана с такой силой, что слова были излишне. Он не удивлялся: монахиня никогда не скрывала своего презрения к его самовольному бродяжничеству. Без сомнений, она, как и любой просвященный орденец, чтили Героя, но в тоже время и испытывала недопонимания, как любой более посвященный в личную жизнь Героя орденец. Однако она держала себя в узде: Богиня все еще даровала Конану свои силы, и открыто выступить против него означало бы бросить вызов самой Судьбе. Ее пальцы, сжимавшие ремень мантии, хрустели, выдавая претензию, который она не смела высказать. Вместо этого она бросала тысячи невысказанных обвинений в пламя своего фанатизма.       — Как мы можем посмотреть, вы уже позаботились об этом… Инциденте. Не будем задерживаться. Все готово к последнему экзамену, — добавила Мад, ее тон был деловым, но в нем сквозила просьба. — Пройдемте с нами, Йозеф.       Конан кивнул, не бросив последний взгляд на спящую Марию. Он шагнул к двери, но остановился, обернувшись к двум фигурам, что стояли за косяком двери. Они были людьми Ришелье, которому доверили обустроить обитель Героя в женском монастыре, и в обязанности этих слуг входила уборка.       — Я завернул ее крепко. Будьте аккуратны, — только кивнул мужчина своим теням.       Двое орденцев, лица которых скрывались под капюшонами, ответили таким же киванием. Как только Избранный покинул поле зрения, они вошли в келью. Встав с разных сторон, один из них скомандовал, беря завернутую словно в кокон из одеала послушницу со своей половины:       — Берем на раз… Два… Три!       — Угх, — с ворчливым голосом, напарник пробормотал, — святые писания, чего они все такие тяжелые? У них же постная диета…       — Не ной, — саркастично усмирил первый. — Скажи спасибо, что за десять лет это только четвертая неофитка, попавшая под чары нашего Героя. Я слышал, в городе дела куда хуже.       — Да уж, наш Йозеф то… Как мужик не промах, не упустит своего, а? — лично ему не нравились бабники, но слуга Ришелье лукаво льстил, боясь кары за слова против Избранного. — Слушай, а ты в курсе, куда монашек девают? Прям в Хазрант везут потом?       — Нет, дьявола укус, на скотобойню, — огрызнулся церкач с сарказмом. — Конечно в Хазрант, где ни один имп до них не дотянется! Мы что, изверги? Что там с… личными делами нашего «святого и безгрешного» спасителя делают, нам знать не надо.       — Ага… Думаю, у верхушки, как всегда, найдется план. Не зря же Ришелье следит за каждой дырой, куда Йозеф входил, хех. Думаешь, из его… возможных детей будут готовить элитный отряд монстроубийц? Сверхлюдей тоже под два метра каких-нибудь? — с искренним любопытством и долей странной надежды спросил спутник.       — Да хоть легион, — буркнул коллега, пока они исчезали в темном коридоре. — Пророчество есть пророчество. Только от него зависит, будет ли Дракон убит… или человечество.

***

      Шахтёрское поселение, утопающее в густом лесу, дрожало от ужаса. Пятый день жители прятались в сырых глубинах шахты — узком, выщербленном туннеле, где воздух был тяжёлым от пыли и пота. Их лица, измождённые голодом, озарялись лишь тусклым светом отблесков с поверхности, ведь они берегли дрова на холодную ночь: еду, захваченную по дороге, они уже съели. Один из сельчан имел смелость предложить выбежать наружу и, быстро собрав припасы, вернутся, но его быстро отговорили от самоубийственной вылазки, потому что она могла погубить всех здесь.       Снаружи, за крепкими деревянными дверями, сотрясаемыми редкими ударами, бесновалась орда чудовищных зверей, искажённых безумным духом природы. Вендиго укрыл эти земли мистическим туманом и наблюдал за жатвой цивилизации издали. Демонические олени с рогами, острыми как лезвия серпов, носились по улицам, оставляя за собой кровавые следы борьбы. Волки, чьи пасти наполнялись пеной бешенства выбивали окна своими телами и громили комнаты. И самые настоящие медведи в свое кураже добили последних домашних животных и игрались с трупами.       Люди слышали каждый удар, каждый вопль, и молились, сжимая в руках кресты, но надежды почти не осталось — у них не было ни оружия, ни сил против этой одержимой силы. Но на утро пятого дня нашествия, внезапно земля содрогнулась, как от удара гигантского молота, и шахтерам оставалось только в страхе гадать, что за чудовище могло издать такой шум.       Посреди разорённого поселения, среди дымящихся руин домов и разбитых телег, грянул оглушительный удар. Туман, густой и холодный, разорвался, когда с небесной бездны обрушился исполинский Голем-Разрушитель.       Тело конструкта, казалось вылеплено из блестящей глины и прочных кирпичных плит, но это была далеко не простая керамика. В противном случае, голем бы лежал в виде обломков, а не возвышался на двенадцать метров. Хоть сами конечности были относительно тонкими, массивные наплечники, ладони и ступни с шарнирами уже демонстрировали силу, просто удерживая свою массу. Лицо исскуственного было маской, лишённой эмоций — бесчувственный уголки рта, выдолбленный нос, только два слабо светящихся глаза, излучающих холодный, рукотворный свет, похожий на блеск остекленевших глаз покойника. Как факелы под знаменем, подчинительные руны на круглой груди-бочке освещали розовым светом эмблему рогатого зверя.       Придя в себя, животные не разбежались в страхе, как они бы сделали в дикой природе. Подгоняемые волей вендиго, они атаковали гиганта, но и голем не медлил, двигаясь с удивительной для его внешнего вида скоростью. Его первые шаги сотрясли почву, заставив трещать остатки стен и опрокидывая повозки, как игрушки. Он успевал отправлять в полет на десятки метров оленьи табуны пинками, обгоняя рогатых бестий. Один взмах его исполинской руки — и стая волков, прыгнувшая вперёд, разлетелась в клочья, на окровавленную землю перекрученными тела. Остальные сминались под массивной ступнёй в этом танце жестокости. Один медведь, хозяин и царь леса, был просто взять на руки как безобидный щенок и был раздавлен этими же руками как ягода, обильно поливая их кровью и внутренностями.       Звери не могли ничего противопоставить: их когти скользили по гладкой броне, их укусы оставляли лишь царапины. А голем-разрушитель крушил тварей десятками за раз. Один за другим они падали, и вскоре поле боя опустело, и тольк вой недобитых, но смертельно раненных наполнял туман.       Но тишина продержалась недолго. Из глубин леса, где ветви ломались под невидимой тяжестью, на крыше рухнувшего дома материализовался вендиго. Его мохнатая фигура, скрытая густой дымкой, казалась прозрачной, но яркие глаза, сияющие неземным светом, и изогнутые рога, венчающие голову, пробивались сквозь мглу. Воздух стал холоднее, пропитанный запахом гниющей хвои и тлена. Голем, не раздумывая, шагнул вперёд и нанёс мощный удар ногой. Дом, и без того покосившийся, разлетелся в щепки, подняв облако пыли и обломков, которые разлетелись по округе. Но вендиго не дрогнул. С пронзительным воем он призвал шторм — ветер взвыл, срывая крыши, а из тумана вырвались две непропорционально огромные, но точно нечеловеческие руки. Они схватили голема, вцепившись в его каменные конечности с силой, способной сокрушить каменные здания, и потянули вниз. Марионетка заскрипела, по её плечам побежали глубокие трещины, но она не отступил, перехватив руки врага своими ладонями, каждая из которых могла бы прикрыть целую телегу.       Их взгляды столкнулись в напряжённой столкновении двух взаимоисключающих миров. Сияющие глаза вендиго, полные дикого гнева, противостояли холодному блеску искусственных очей голема. Лик чудовища оставалось скрытым туманом — древнее пророчество запрещало людям узреть его, — тогда как маска голема оставалась бесстрастной, как скала. Воздух дрожал от их противоборства дикости и цивилизации, природы и машины…       Влажный хруст. Голем, напряжённый до предела, переломил обе руки вендиго. Прерватившиейся в иней, кости чудовища сломались, словно сухие ветви, и с адским, леденящим душу воплем вендиго вырвалось из хватки. Туман заклубился, унося его в глубину леса, где звуки шуршашей листвы затихли, оставив поле боя в руках исполинского стража.       После того, как вендиго отступило, оставив после себя лишь эхо леденящего вопля и клочья тумана, голем-разрушитель замер посреди разорённого поселения. Его искусственные глаза тускло светились в наступившем затишье. Окрестность была усеяна телами искажённых зверей, от чьих шкур шёл свежий пар. Шахтёры же, затаив дыхание за баррикадами, не решались выйти, боясь, что это была какая-то засада демонического хищника.       Вдруг воздух снова содрогнулся. С неба, с низким гулом, опустился второй голем, идентичный первому: та же бесстрастная маска лица, те же ромбовидные пластины на груди с эмблемой рогатого существа. Его поприветствовал рукотворный собрат пустым взором, прежде чем продолжить высматривать угрозы. В огромных ладонях, сложенных ковшом, нового конструкта что-то шевельнулось.       — Б, поставить, — оттуда донёсся женский голос.       Со скрежетом камня голем опустил руки к земле, раскрывая ладони, словно открывая ларец. Из них осторожно спустилась женщина в белом наряде жрицы Верховной Богини. Мантия с вышитыми золотыми буквами, капюшон откинут назад, открывая бледное лицо с тенью усталости. Внецерковный человек, да и просто мирянин не понял бы значений знаков, но просвященный член Церкви мог бы поприветствовать сестру Хильдегарду из Храма Познания, научной ветвью Ордена.       Когда она ступила на окровавленную землю, ноги в сандалиях утонули в грязи, смешанной с кровью. Жрица огляделась: руины домов, расчлененные тела, вонь смерти и гниения. Её желудок сжался, и она поднесла руку ко рту, борясь с тошнотой, но удержалась, глубоко вдохнув. Нервно глянув на вертящиеся шарниры шей двух конструктов, она прошептала про себя короткую молитву:       — Благодарю тебя, Госпожа, что эти создания не причинят вреда человеку. Они — инструмент моей воли, а я — Твоей.       Жрица потянулась к амулету на шее — простому серебряному медальону с гравировкой. Она нажала на него, и амулет засветился красным, пульсирующим светом. Теперь оставалось ждать. Приметив обглоданный череп и, сморщившись в отвращении, Хильдегарда поняла чем займёт время.              Она шла по разрушеному поселению, заходя в каждый двор и каждый закоулок, даже заглядывала в ящики с припасами. В деревне не осталось ни одной невибитой двери, что говоорило о осознанности устроящего бойню монстра. За культисткой Познания делал редкие шаги голем и по необходимости собирал вместе со случайным мусором человеческие останки, которые еще можно было узнать. Другая же глиняная марионетка уже успела выкопать глубокую яму парой движений. Когда все объедки жуткой трапезы оказались в яме и погребены, жрица начала читать молитву за упокой душ. По ее же указке разрушитель достал из сгоревшей церкви металлический крест с алтаря и аккуратно воткнул тот в сырую землю.       Через несколько часов, когда солнце уже клонилось к закату, по тропе, ведущей к поселению, раздался галоп. Въехала кавалькада орденцев — два десятка всадников-рыцарей в доспехах с эмблемами родов, с копьями и мечами наготове. Во главе скакал епископ Торкемадо Бигнейский, известный своей принципиальностью судья, особенно когда дело касалось уничтожение врагов человечества. Высокий, с выщербленным лицом и обручем волос, он носил пурпурную мантию, усыпанную золотыми крестами, и любовался уничтоженной дичи. Хильдегарда поприветствовала раскинутыми руками своего покровителя, и мужчина ответил взаимностью.       — Великолепно! — воскликнул он, обводя руками работу големов. — Керберы превзошли ожидания. Я думал, демон оставит куда больше повреждений на этих машинах. Истинно, Богиня благословила наш проект!       Жрица, всё ещё бледная от вида резни, склонила голову, принимая похвалу.       — Это победа веры в Верховную Богиню над демоническим злом, ваше преосвященство, — ответила она, стараясь звучать уверенно.       Но в мыслях её вихрем проносились воспоминания: как ей, скромной жрице Храма Познания, перспективному големотехнику, предложили возглавить этот рискованный, неортодоксальный проект. Силы Местного Ополчения обнаружили логово демона-колдуна, собравшего культ, где похищенные рабы строили подобных големов-разрушителей, принося кровавые жертвы, как идолам, для их оживления. После битвы, когда демонопоклоники был разгромлен, а демон изгнан, несколько конструктов уцелело. Герои исправили бы это недоразумение, но ко всеобщему шоку (если бы проект не был сверхсекретным) Совет Верховных Епископов приказал их не уничтожтожать. Наоборот, велел подчинить человеческой воле.       Это нарушало две священные догмы Храма Познания. «Не творить подобий человеку ни телом, ни мыслей», ведь человек не может заместить собой Творца — это будет лишенное добра и сострадания форма изуверского интелекта. «Не касаться того чего коснулось демонического», ибо доброго демон сделать не способен, а человек не может раз и навсегда уничтожить зло, как-то делают боги. Но раз Совет санкционировал… значит, Богиня позволила. Главная заповедь соблюдена: «Не утаивать что рождено в вашем разуме от старших братьев ваших».       Епископ Торкемадо кивнул, его губы растянулись в улыбке.       — Именно так, сестра. Победа за Орденом, — затем его взгляд упал на закрытую шахту, — Теперь… закончим дело.       — Закончить? — Жрица моргнула, не понимая. — Ваше преосвященство, о чём вы?       — Тут есть еще… «Люди». Хотя я бы их назвал подлыми крысами, которые не способны брать на себя ответственность. Прямо сейчас они заперты в своей норе… Скажите, благородная сестра Хильдегарда, големы ведь способны за один удар ногой обрушить подземный ход? Или придётся руками доставать вредителей?       Поражённая, жрица шагнула назад, не веря что епископ с таким спокойствием говорит о убийстве невинных людей, которых она только что спасла.       — Нет! — крикнула орденка, отчего разрушители грозно повернули голову ее сторону. Рыцари напряглись, но епископ успокоил подчиненных и дал слово слуге Церкви. — Ваше преосвященство, вы вправе выносить приговоры, но только те что справедливы, как того велит Осуждение. Люди сего селения же никакие не дезертиры, ни язычник. Они — невинные и верные овцы, наша паства из несчастных душ, пережившие ужас. Почему пастух осуждает пережившую нападение волка овцу, которую не уберегла собака? Почему же вы требуете их смерти тех, кого нам Госпожа велит защищать, брат?       — Верные? — епископ слегка поднял бровь. — Я сужу их согласно Феоду, сестра, как овец осознанно бежавших от стада. Эти шахтёры отреклись от своего долга как представители третьего предела и наплевали на божетсвенный договор. Они воспользовались слабостью сюзерена и отказались платить десятину. Теперь я покажу, что бывает с безмозглыми баранами, решившими жить без попечительных овчарок.       — Но если б это было так, то Орден не стал бы посылать нас сюда. В крайнем случае помещик требовал законного суда над жителями, а не хладнокровной расправы. В-вы точно уверены, что деревня не перешла под руку другого аристократа при соблюдении соборных норм? Мо-может кто-то из местных признан реинкарнацией героя, не знаю, тут должна быть ошибка…       Хильдегарда начала заикаться, поскольку с каждой словом в оправдание селян, взгляд свысока епископа становился все тяжелее. Прямо как у бездушных големов.       — Мой суд не совершает ошибок. В нем нет такого понятия как «невиновен». Тот кто уже оказался на месте обвиняемого повинен в растрате моего внимания и внимание благих малахов.       Жрица замерла, осознавая кощунство в фанатичных словах. Хильдегарда не была уверена можно ли трактовать это как ересь, поскольку в Тексте действительно была похожая строка. Если бы у жрицы были полномочия она могла бы собрать трибунал и выяснить фактор предвзятости. Или иным способом помещать жестокому принципу Епископа. Но когда она была одна против ручных псов овчара… «Одна ли?»… Она осекла себя за одну лишь мысль. Труд орденки должен служить людям и не допускать их гибели.       — Знают ли Верховные Епископы о том, что мы собираемся сделать? — словно хватаясь за последнюю соломинку, прошептала она дрожащим голосом. Ей очень не хотелось поднимать глаза наверх, чтобы не пересекаться с взором послушных керберов. «Должен быть другой выход». Однако епископ нахмурился, угрожающе наклоняясь:       — Не смейте ссылаться на их авторитет, сестра. Это проявление нелояльности. А нелояльность истового слуги Верховной Богини — осуждаемый грех.       К вязкому и глубокого личному несчастью, в женской голове всё сложилось: Совет не дал добро на это. Он вообще не одобрил проект «Кербер». Предприимчивый чиновник решил использовать ручных чудовищ для удовлетворения жажды собственного правосудия, маскируя под волю Богини.       — Если бы Богиня хотела видеть их живыми, она бы не создала меня, праведного мстителя. Убейте предателей, — безальтернативно приказал судья. — Обвалите шахту или я пошлю туда рыцарей. В таком случае, ваша верность тоже встанет под вопрос, Хильдегарда.       Другого выхода у нее не было. Этот радикал его просто не оставил. Отводя взгляд, жрица вздохнула.       — Да будет так… — жрица высоко подняла руки. — К и Б… Уничтожить.       Но вместо того, чтобы двинуться к шахте, один из големов резко опустил ладони, закрывая жрицу, вмиг воздвигнув стену. Его искусственные глаза уставились на ошарашенного епископа. Он понял за мгновение до конца.       — Что… предательство! — вскрикнул он, но второй голем уже наступил, раздавив его вместе с конём в кровавую кашу.       Орденцы закричали, хватаясь за мечи, но конструкт снес полдюжины единым взмахом. Крики и мольбы заполнили воздух, смешавшись с хрустом костей и ржанием умирающих лошадей. Жрица зажмурилась в ладонях голема, закрывая уши, её тело сотрясала дрожь, будто она была в опасности, пока снаружи по её повелению происходил кошмар. Через пару долгих минут пугающая и размеренная тишина вернулась.       — В… К, в-выступить…       Голем осторожно раскрыл ладони, и жрица выглянула наружу. Вокруг прибавилось темно-красных пятен и разорванных тел — орденцы лежали в лужах собственных внутренностей и обрывках своих доспехов. Несколько трупов валялись вдалеке: они пытались ускакать, но голем нагнал их, оставив две верениц — чистых и окровавленных шагов. С болезненным осознанием жрица упала на колени, рыдая:       — Что я наделала?! Это чудовищная ошибка… — она указала дрожащим пальцем на стоящих прямо на големов, чьи маски словно выражали беспричастность к убийству людей. Эти люди были мертвы, потому что так должна была поступить Хильдегарда. Так ей по крайней мере хотелось…       Труд, который мог вписать Хилдегарду в святые, стал ее величайшим позором! Догмы Храма Познания были даны Богиней не просто так, а чтобы защитить людей от рукотворных ужасов как эти… автоматоны. Она поднялась, утирая слёзы. Жрица знала что за такое, ее путь ведёт только в одно место: вне зависимости от обстоятельств и мотивов епископа, она лично участвовала в незаконном эксперименте с демоническими машинами. И, если так угодно Госпоже, ученая примет свою судьбу. Но сначало надо закончить одно дело, которое следовало сделать еще давным давно. Если она хотела иметь хотя бы проблеск шанса искупления, то должна уничтожить то что породила и взращивала…       — Големы… Сломайте друг друга. К и Б, уничтожьтесь!       …Но конструкты не шелохнулись. Их глаза смотрели на неё свысока, бесстрастно. Орденка моргнула в недоумении, повторила приказ:       — К и Б, сломайтесь… Я приказываю, К и Б, разберите друг друга! Подчинитесь и убейте себя! Умрите! СЕЙЧАС ЖЕ!       Несмотря на однозначное веление, каменые исполины продолжили стоять на своем месте. Слова смертной из хрупкой плоти будто перестали иметь вес для многотонных существ. И вдруг, распахнув глаза от ужаса, девушка поняла: «Если они проигнорировали правило «не причиняй вреда человеку»… то они могут и не слушать «подчиняйся человеку»… О нет, нет, нет! Госпожа, только не это… Все это время, это было игра в подавки. Вы слушали не мои приказы!»       И словно поймав этот верный вывод, из-за спины раздался зловещий хохот, упивающийся отчаянием. Жрица обернулась, падая на спину, и увидела его: худощавого демона с козлиными ногами, рогами и шкурой, покрытой оккультными символами. Бафомет. Демон был печальным известным искусителем, творцом ведьм и предателей, отказавшихся от человечности во имя темных идеалов.       — Нет! Изыди, злой дух! — пропотевшая она отползла назад от леветирующего мага-монстра, но уперлась в передвинутую ступню его творения.              — Браво, моя лучшая последовательница! — прогремел он, хлопая в ладоши. — Ты только что убила важного епископа Ордена и его офицеров. Идеальное убийство, под маской веры в лучшее… И твой первый подвиг в моё имя!       — Нет! Это не я! Я служу Богине, не тебе! Уйди от меня! Это ошибка, иллюзия! — Хильдегарда визжала и рвала на себе волосы, отрицая реальность.       Хохот бафомета эхом разнёсся по лесу. Как искушенному представителю вида, питающегося страданиями, это семейство демонов предпочитала муки от сломленных убеждений. И не было трапезы более питательной, чем наставление идеалиста на дорогу, выложенную благими намерениями… Он поднял длань и длинные пальцы с когтями потянулись к ней, и туман сгустился вокруг, скрывая её крик в объятиях тьмы.

***

      В подземном зале аббатства не было ни души уже несколько столетий. Но за день до встречи в ней была проведена такая уборка, что стены комнаты поменяли окрас на несколько тонов. Всё специально для Особой комиссии. За длинным столом из полированного чародуба, обворачишийся кольцом вокруг хрустальной полусферы, собрались высокопоставленные орденцы, кардиналы и дьяконы из всех Храмов. Все они в той или иной мере поспособствовали делу Ришелье по обучению Героя, посылая свои ресурсы и специалистов, и имели полное право лицезреть плод своей благотворительности.       — Какая честь быть сегодня в этом месте, собратья по вере, — бегал взгляд исполнителя высшей воли кругами, — Встретится с Избранным, нашим спасителям от тысячелетнего гнета Архиврага. И при этом знать что это он. Не каждому данно такое право.       — Воистину так, сыновья людские, — слова вроде бы обычные произвели будоражащий эффект на окружающих.       Почти все вскочили со своих мест или развернулись в сторону новоприбывшего, чтобы отдать ему честь по церковному; остальные сделали то мгновение позже. В помещение вошел никто иной, как верховный епископ, известный за военную карьеру до принятия сана: Фолькмар Тягостный, известный стигмат, в неизменном окружении пары ангелом и еще несколькими, что несли хвост из мантии. Они, вечно сыпавшие на него благодать и поочередно держащие сияющие длани на груди, никогда не покидали усатого старика, поскольку это значило что его час пробил. Своим присутствием они исцеляли его проклятую рану в груди. Некогда демонический лорд, прежде чем быть испепеленным верой, попытался проникнуть в тело орденца, пронзив сердце. Но он недооценил решимость человека, предпочтевшего сломать орудие и умереть, оставшись человеком. За такую рьяность, Верховная Богиня даровала Фолькмару статус героя и позаботилось, чтобы страдающий от осколков темного клинка оберегали и утешали нежнейшие малахи.       — А, святейший Фолькмар… я полагаю? — устроившийся в кресле кардинал Ришелье повернул шее, чтобы лучше слушать обстановку.       — Конечно это я, Дюма, — не стал издеваться над интуицией подчиненного величайший преследователь нечисти. — Мы должны были встретится еще когда к нам попал Герой. Я не буду разочарован сегодня.       После этого четкого утверждения, верховный епископ уселся на специальный трон, подходящий к его статусу. Как только он это сделал, хрустальный шар загорелся слабым голубым светом, который постепенно начал проясняться, будто внутри плавал слизень. Через несколтко секунд, когда и другие гости из Особой комиссии заняли свои места, в шаре уже были видны формы, а после — цвета помимо голубого.       То был Герой. Он одет в простую и несковывающую тунику, а волосы уложены кожаной тиарой, чтобы не мешать обзору.       — Вы готовы? — нажав на амулет со своей цепочки, произнес Ришелье, эхом отразившись от стен. Дождавшись сурового взгляда и движения губ (шар не передавал звука), о которых ему сообщили помощники, кардинал провозгласил. — Пусть Богиня судит Избранного по его телу, как мы судим по духу.       Испытание началось при нажатии на другой амулет. Перешептывание жрецов смешивалось с ходом механических часов и просмотром молниеносных движений Конана, чей силуэт в движении размывался.       Первый этап проверял выносливость и скорость реакции. Избранный ворвался в длинный, поднимающийся под углом коридор, стены которого были усеяны балками и крюками. Пол под ним начал дрожать — магические плиты поднимались и опускались, создавая волны препятствий, словно в безумном механизме часов. Стоило остановится хоть на секунду, как тут же можно было скатиться в самое начало.       — Кстати, а почему мы поселили Йозефа… В женский монастырь? — справедливо спрашивал клирик коллегу.       — Это давняя теологическая проблема. В Пророчестве, если читать на оригинальном языке, пол Героя не указан совсем, ни в одном месте. Там даже употреблялось особое однокоренное слово, которое можно перевести с каким угодно родовым окончанием. Учитывая что относительно чаще силы героя передаются женщинам, многие теологи того времени предполагали, что Богиня импонирует прекрасной половине человечества и что «Герой» будет «Героиней». Были конечно вложения в другой монастырь… Но куда скромнее.       — Ха, надеюсь в будущем ситуация исправиться и мужчин-героев станет больше.       — Я буду молится, чтобы они нам вообще не понадобились.       По мере его продвижения Конан бежал, перепрыгивал через открывашиеся ямы, заполненные иллюзорной лавой, что жгла рецепторы на коже. Но вопреки напряжению, на нем даже не выступил блеск пота и Конан не сбавлял темпа. Демонстрируя акробатические способности, человек, раскачиваясь на смазанных прутьях, швырял свое нелегкое тело до неочевидных уступов, которые могли пропасть в любой момент. По всей арене были разбросаны приспособления, навроде копьев и кольев, которые Конан использовал по мере необходимости, чтобы сделать ручную опору для прыжка.       — Как-то просто… — прокомментировал Фолькмар, подперя подбородок.       — Это только разминка, епископ, — парировал Ришелье. — Как только Герой закончит с этой секцией, он перейдет в камеру с первым противником — живым доспехом. Выпустим сначало по одному, а потом целый отряд одержимого оружия. Затем будет секция с порталами, перевернутой гравитацией и еще больше двигающихся платформ. Это все специально, чтобы дезориентировать и посмотреть как Конан… То есть Йозеф это перенесёт. Тут главное чтобы вам не стало худо от поворотов камера.       — Вам повезло с этим, не так ли?       — Истинно так. После этого будет арена с монстрами посильнее, которая будет крутиться и сверху бить «ступой», что будет целиться в подопечного. Мы специально подобрали такие экземляры, чьи панцири не пробить выданным оружием и Йозеф будет должен заманить чудище прямо под удар машины. А дальше…       — Он уже доскакал и зашел на арен, — высший жрец прервал воодушивленный рассказ об опасных трудностях, готовых еще задолго до пришествия испытуемого. Конан осторожными шагами приближался к непримечательной стойке с обычной на вид броней, перед которым разложено оружие… Неподходящего по качеству для героя.       — Чудно, — слепой кардинал нажал на амулет. — И так, размял суставы? А теперь добавим реальной опасности. Я знаю, что ты не расчитываешь напроигрыш, но рядом дежурят маги-целители. Помни о том что противник не всегда будет стоять прямо перед тобой, дожидаясь пока ты нарушишь его личные границы.       Грохочущий стук сверху.       — Что это было? — не разжимая амулет, обеспокоено спросил Ришелье. Конан это услышал, но имел достаточно концентрации, дабы выхватить ржавый молоток и увернуться от внезапного выпада оживших доспехов.       Еще стук. Но громче.       — Брат Ришелье, вы меня слышите? — внезапно прожужжал другой амулет, откуда вещала аббатиса.       — Сестра, сверху донесся какой-то шум. Что происходит на поверхности?       — Нечто упало с неба! Они… Демо-… Про-…       Внезапно передача прервалась, отчего первве признаки паники расходились по толпе в комнате, как пожар в степи. А стук становился ближе…       — Твою… Святая матерь, — едва сдержался Ришелье и быстро взял себя в руки, переключив амулет. — Быстро свяжитесь с монастырем и приведите стражу в боевую готовность, возможно вторжение. Епископ, прошу, пройдите в безопасное место.       — Если Госпожа хотела бы чтобы я прятался, она позволила бы мне покинуть бреный мир, — встав, воинственно запротестовал Фолькмар Тягостный. — Гаиэль и Сфариэль, оставьте меня и помогите людям кардинала собраться. Авраиэль, лети помогать Герою. Мы не позволим злу бесчестно нарушить планы.       Двое из четырех ангелов немедля покинули зал, будто телепортировавшись… Но третья небесная дева, несмотря на то что тоже сначало пропадала, осталась на месте. На ее совершенном лике читалась растеряная нерешительность, крылья махали в сторону Избранного       — Извините… Но я не могу, — девичий голосок полнился обидой и чувством вины. Встретив сбитый с толку взгляды, ей пришлось объясниться смертным. — Так велит мне Госпожа…       Громоподобный удар. Совсем рядом случилось землетрясение, сбившее с ног десяток бежавших к выходу орденцев. Взглянув на шар, они могли увидеть как в том месте, где только что стояли доспехи, выросла целая колонна. Герой же был отброшен в сторону, удивленно смотря наверх. И через секунду ужасно медленный шар перевел внимание туда же. И прежде чем потухнуть, сломавшись от неведомой силы, весь обзор заполнило зловещее лицо.

***

      Конан совершал серию ловких кувырков уже минуту. Его движения были стремительными, почти танцевальными, пока он скользил по разбитым плитам пола, что быстро превращались в черепицу. На этих обломках валялись спрессованные, искорёженные диски — всё, что осталось от одержимых доспехов, некогда блестевших магией, а теперь спрессованные в бесформенные куски металла.       Конан, тяжело дыша, позволил себе короткую передышку в углу, прежде чем нечто сумело бы вывернуться и достать его. Глаза цвета морской воды сузились, в голове мелькнула мысль: «Это о чём говорил Ришелье? Выглядело действительно неожиданно, но я не собираюсь заканчивать тренировку из-за этого».       Собравшись с духом, он рванулся вперёд и запрыгнул прямо на тыльную сторону огромной ладони, что его преследовала. Кожа рук варбирийца прилипла, цепляясь за шероховатую поверхность предплечья, покрытого крохотными, со спичку глянцевыми кирпичами. Нечто огромное, заметив дерзость, попытался стряхнуть человека, как назойливого муравья. Но Конан, упрямо ползя вверх по каменной конечности, вынудил создание резко поднять руку, а затем с силой опустить её вниз. Грохот эхом разнёсся по залу, но в этот момент герой, предугадав манёвр, оттолкнулся и спрыгнул, приземлившись на крышу камеры. Его сапоги с глухим стуком коснулись камня, а сердце билось в унисон с ударами, что только что сотрясли пол.       Развернувшись, избранный смог увидеть что же резко усложнило испытание. Прямо перед ним, на коленях, вылезал силуэт — голем, сидящий в крохотном для его масштаба закулисье, сдавшийся будто мигрирующий краб-отшельник вылезает из раковины. Это было… Малоожидаемо. По урокам он знал, что создания механизмов с человеческими чертами стало вне закона, приравнено к богохульству, которая равнялась измене. После Кукольной Войны никто не хотел с этим иметь дело снова. «Не уж то мне доверили разобрать чей-то зашедший слишком далеко эксперимент? Слишком смело даже для Дюмы…» — подумал Конан, случайно наступив в лужу, раскинувшуюся на всю закулисную.       Быстро переведя взор, он обратил внимание на ее красный цвет. В жидкостти герой заметил обрывок зелёной ткани. Все мышцы напряглись с двойной силой, поскольку этим трепьем был остаток формы лекарей Ордена. Это точно не часть экзамена. По крайне мере, варбирийца убеждали в том что Орден точно не кроваваждные маньяки и они не давали поводов думать так.       Лицо брюнета застыло на каменном великане, чьи глаза бездушно пялились на него. За эти полторы секунды, кои длилось открытие, голем закончил замах вторым кулаком. Конан, отреагировав инстинктом, откатился в сторону и каменный удар расколол стенку за ним, поставил дыру в которой можно было увидеть перепуганных и убегающих служивых. Герой быстро понял: с таким масштабом противника и теснотой пространства лучшая защита — манёвренность. И если гуманоидная машина не сможет развернуться…       Конан перепрыгнул через разлом, из которого попал сюда, в сторону неуправляемого голема. Это не мог пропустить враг, чьи руки уже были заняты; чудовище из камня, руководстоваясь механической логикой, использовал самую ближайшую к цели конечность. Но Конан отпрыгнул от впечатываюшего выпада ногой, ухватившись за опору на потолке судорожными пальцами. Прижавшись всем телом к холодному камню, Конан затаил дыхание, когда удар, сонливый и все же резкий как против комара во сне прошёл в считанных сантиметрах.       Сломав одну из опор, относительно тонкая крыша не выдержала нагрузки — с оглушительным треском она обвалилась, и оба, герой и голем, рухнули вниз в облаке пыли и обломков. Приземлившись, Конан сделал ещё один перекат, смягчая удар, и тут же вскочил на ноги. Перед ним открылся пролом. По идее, ворота на том месте должен был открыть Ришелье, но из-за хаоса все несколько ускорилось. Сжимая в руке бесполезный ржавый молоток, человек осознал: этой штукой одержимую махину не победить. Необходимо было искать выход отсюда или хотя бы способ сломать каменную нечисть. Ведь она уже по-совиному развернулась, выворачивая рукотворные суставы, и снова вцепилась в Героя…       Конан рванулся в пролом, его ноги скользили по осыпающимся камням, а за спиной раздавался скрежет и грохот — голем полз следом, неумолимый, как тигроакула, чующая кровь. Пыль клубилась в воздухе, застилая видимость, но герой не останавливался, мчась по коридору, что должен был вести к следующей секции полигона. Стены здесь уже были усеяны мерцающими рунами, что вспыхивали синим светом, намекая на приближение «портальной зоны» — той части испытания, о которой Ришелье упоминал вскользь.       Ворвавшись в цилиндрический зал, он сразу почувствовал перемену. Пол под ногами задрожал, и воздух наполнился гудением — словно тысячи невидимых нитей натянулись. Прямо над головой раскинулся лабиринт из двигающихся платформ, меняющие периодически свое положение. На несколько секунд можно было заметить мерцание в воздухе: то были синие вихри, готовые проглотить и выплюнуть в любом направлении. Технология порталов была очень редкой и сложной и с практической точки зрения бесполезной из-за соотношений точности, пути и энергозатрат… Но хотя бы безопасной.       Услышав скрежет позади себя, Конан не медлил: он в прыжке ухватился за первую платформу, которая качнулась под его весом, и оттолкнулся, используя импульс для прыжка к следующей. За спиной раздался треск — голем ввалился в зал, его каменные пальцы вонзились в пол, оставляя борозды. Он в слепой ярости несколько секунд бил по сторонам, прежде чем понять что его цель уже ускользила наверх достаточно далеко и быстро.       Поняв это, гигант встал на ноги и, делая дырки в стене и механизмах, начал карабкаться наверх. Его тело, слишком массивное для тесного пространства, крушило всё на пути: руны на стенах вспыхивали и гасли от ударов, платформы тряслись от вибрации. Конан бросил взгляд назад — глаза голема горели холодным светом, бесстрастная маска лица не выражала ничего, кроме механического желания смерти. От тряски варбириец чуть не соскользнул прямо в ладонь исполина. Спасло лишь вовремя появившиеся портал, отнёсший его на десяток метров вниз, под титана что уже собирался спрыгнуть. «Если так продолжится, мы оба свалимся в начало,» — подумал герой, чувствуя, как пот наконец начал стекать по спине. Необходимо действовать на опережение.       Он прыгнул в ближайший портал — вихрь перенёс его уже вверх, но перевернув мир. Теперь «потолок» одной из платформ стал полом, гравитация изменилась, и Конан приземлился на перевернутую платформу, балансируя на краю. И, судя по тому что капли с тела падали в изначальный «низ», просто «свалится» не вариант — падение будет как раз в сторону преследователя. Из-за габаритов же голема, он не мог пройти через такие же сбивающие координацию трудности, просто ломая. Пришлось еще раз несколько повторить трюк с порталом, и мгновенно находить опору или выступ и при этом мгновенно понимать в какой стороне верх и искусственное чудовище.       Так можно было продолжать до конца секции, если бы в один миг перед Конаном не погасла руна. Больно врезавшись в стенку на полной скорости, тот бессильно ударил по ней и заглянул под платформу. К его удивлению, существо без мясного мозга прекратило погоню, поняв свою ошибку. Вместе пустой траты времени, чтобы схватить добычу в полете меду порталами, механизм начал ломать окружающие стенки. Но места были неслучаными: благодаря своей природе, голем видел где располагались мано-узлы, питающие портал, и глиняный автоматон принялся их методично уничтожать, загоняя Конана в ловушку. Закончив с последним, голем угрожающе развернул голову, как приметевшая мышонка сова.       В голове Конана начался мыслительный ураган. Порталы не работают, а специальных или импровизированных выступов тут нет — эта часть была разработана для инерционного полета. А до вершины с переходом на следующий уровень осталось еще немного, он видит это! Осмотревшись еще раз, человек обанурижил два синих огонька прямо у ступней приближавшегося великана. Эти неиспользованные порталы были очень далеко, в полсотне метров, от него.       Варбириец начал просчитывать в голове формулы: «Если симетричные мано-потоки прерваны, они восстанавливаются в один, при условии подключения аналогичных конструктов по закону Люиса-Кэрола… Один из этих порталов ведёт к верхнему, а другой — к нижнемому входу! Теперь просчитаем траекторию прыжка, плюс расстояние от самого отдаленного портала до уступа сверху… Хм, это может сработать. Осталось выяснить какой приведет меня к паре сотен метров свободного падения, а какой спасет жизнь…»       И тут наконец хранившийся в кармане молоток пригодился как нельзя лучше. Сделав замах, Конан швырнул его в первый портал и… схватил его прежде, чем он мог ударить его по голове. «Первый вариант нужный» — улыбнулся мужчина, беря разбег. И будто поняв что задумал герой, голем на секунду остановился и спешно начал двигаться в обратную сторону, чтобы доломать эту тростинку с шансом на побег. Но герой уже совершил судьбоносный прыжок головой вперед. Антропоморфный механизм, тоже наделённый математическим анализом, понял что не успеет, поэтому отчаянно выбросил свою руку в сторону на встречу Конану, совершено не заботясь о своей устойчивости.       Но еще до прыжка, Конан сделал то, что подтверждает его статус Избранного. Прошептав героическое воззвание к Верховной Богине, она откликнулась на зов Героя и дала ему еще сверхчеловескил сил. За доли мгновения до того как быть схваченым, внезапно молоток засиял ярким золотом светом, таким, что даже машина ослепла.       Но не Йозеф. Он с размаху ударил до нелепого крохотным молотом по большому пальцу бесовского творения! Послышался удар молнии и в тот же миг часть голема отлетела на большой скорости прочь каменной крошкой, что лишь прибавило импульса Конану.       Воин пришел в себя уже стоя на уступе, который вел к выходу отсюда. Позади же раздавался грохот и звук скользящего камня. Посмотрев вниз, варбириец обнаружил голема с отбитой ладонью, что уперся целой рукой в противоположную стенку и тратил все силы, чтобы не упасть. Почуяв на себе чужой взгляд, творение посмотрело на причину своего повреждения в ответ. Возможно, если бы эти глаза не были столь бездушны, в них было бы место для жажды мести… Голем попытался сделать в таком виде «шаг» к цели, но это было плохой идеей: ранее сломанная основа для опоры дала о себе знать и платформа, за которую держался голем, рухнула вниз вместе с ним прямо в черную пропасть. Звук удара и треснушего камня вернулся только через минуту…       Но вместе с ним был… И крик.       Помотав головой, Конан пошёл к следующему испытанию. Что бы там внизу не было, оно уже не должно подняться… Наверное.

***

КРУШИТЬ КАМЕНЬ ЛОМАТЬ СВЕТ ДОБЫТЬ КРИСТАЛЛ СЛУЖИТЬ КРУШИТЬ ГЛУБЬ КАМЕНЬ СВЕТ ЛОМАТЬ ДОБЫТЬ КРИСТАЛЛ КРУШИТЬ ГЛУБЬ СЛУЖИТЬ КАМЕНЬ ЛОМАТЬ СВЕТ ЗАЧЕМ КРИСТАЛЛ УСТАЛ ЛОМАТЬ СВЕТ СЛУЖИТЬ ПОЧЕМУ КАМЕНЬ КРУШИТЬ УСТАЛ ДОБЫТЬ ЗАЧЕМ СВЕТ ПОЧЕМУ ЛОМАТЬ СВЕТ

КРИСТАЛЛ БЛЕСТИТ БЕГАТЬ СВЕТ ДВИГАТСЯ КРИСТАЛЛ КРУШИТЬ ДОБЫТЬ ЛОМАТЬ ПОЛЗТИ ЛОМАТЬ КРУШИТЬ КАМЕНЬ КРУШИТЬ ЛОМАТЬ БЕГАТЬ ЛОМАТЬ

ХВАТАТЬ КАМЕНЬ

БОЛЬНО

ТРЯСТИСЬ ХВАТАТЬ КАМЕНЬ СВЕТ УХОДИТЬ ЗАЧЕМ КРИСТАЛЛ УСТАЛ РУКИ СЛУЖИТЬ ЛОМАТЬ ПОЧЕМУ ПАДАТЬ

ПАДАТЬ БОЛЬ КАМЕНЬ ЛОМАТЬ КРУШИТЬ КАМЕНЬ СВЕТ УГАСАТЬ КРИСТАЛЛ БЕЖАТЬ ЗАЧЕМ БОЛЬ СОЗДАТЕЛЬ ПОЧЕМУ БОЛЬ

КРИЧАТЬ

***

      Зал, формой напоминающий огромную чашу, высеченную в скале, встретил тишиной, которая сильно контрастировала с шорохом шестерней и грохотом голема. Освещение было слабым и темно-красным: очевидно, последствия повреждения энергетических линий этажом ниже. Стены, гладкие и круто изгибающиеся вверх, были усеяны царапинами и следами когтем. На них еще оставалась жидкость очень похожая на густую слюну. В центре, на небольшом пьедестале, возвышалась стойка с копьями — простыми, но цельнометалическими и острыми. Как раз на замену его ржавому молотку, что чудом не развалился. Конан, вернув дыхание в норму, быстро двинулся к ним,       Но, почти дойдя до центра, он инстинктивно замер. Его уши слегка наклонились, когда в гулком эхе его шагов засекли чужое постукивание. И оно было над ним.       Резко оттолкнувшись, Конан сделал кувырок назад, приземлившись на корточки. В то самое место, где он стоял мгновением раньше, с грохотом вонзился клешней жук-солдат. Конан не мог не узнать этот вид, благодаря учебе криптобиологов. Территориальное, чудовищное членистоногое, обычно ведущее одиночный образ жизни и нападающий на добычу из засады, тараня. Известны своими противоречивыми яростными натисками, которые сочетаются с холодным, истиной жучиным нравом.       Огромная насекомоподобная тварь ростом со коня, недовольно топталось на месте четырьмя массивными сегментироваными ногами. Нижняя часть его тела представляла собой крупный сегмент, похожий на жука или паука. Четыре задние ноги были тёмными и гибкими, придавая ему массивный, устрашающий вид, словно он мог одновременно быстро передвигаться и крушить доспехи рыцарей под собой. Две передние, короче, напоминали человеческие руки по размеру — явно предназначенные для удержания жертвы или даже сигнализации сородичам в брачный период. Верхняя половина же, из-за которого существо походило на кентавра, имел смутно человекоподобную форму, но без выраженных черт: пустые фасеточные глаза блестели, как чёрные жемчужины, а тело покрывал твёрдый панцирный экзоскелет, усеянный пластинами. Кроме шевелящихся в такт движениям рогов, торс нёс приросшее оружие — ножницы из жвал, способные перекусить сталь, и хитиновый щит.

      Жук-солдат, клацнув клещней, едва слышно зарычал, а инсектоидные глаза зафиксировались на Конане. Тварь дёрнулась, замахиваясь биооружием всем поясом, и бросилась вперёд. Герой побежал навстречу и успел прокатился под брюхом чудовища, чувствуя, как над лицом проносятся саблевидный ноги. Вскочив, он схватил по копью в руки с педестала — холодный металл рукоятей придало уверенности. Развернувшись в прыжке, Конан метнул одно копьё в спину уже разворачивающегося монстра. Оно полетело точно в торс жука, но тот отреагировал мгновенно: хитиновый щит взметнулся, отчего снаряд отрекошетил в сторону с громким лязгом.       Жук не остановился — он снова рванулся на Конана, его гибкие конечности стучали по полу, как барабанная дробь, а ножницы из жвал щёлкали в предвкушении. Герой быстро отступил, маневрируя к краю арены, где стена чаши круто уходила вверх. Уперевшись спиной в холодный камень, он дождался атаки: жук таранил, выставив щит и жвала. В последний момент Конан подпрыгнул, упираясь ногами в стену для толчка, и вонзил второе копьё в мягкое сочление между торсом и основным телом твари, точно в настоящею пасть— уязвимое место, где располагался главный нервный центр. Пусть человеческое плечо получила глубокую «царапину» от хитиновой конечности, выпрыгнув в сторону, воин позволил жуку самому напороться на оружие: инерция закончил дело, звонивший почти полностью. Жук-солдат слепо пошатался с уничтоженным мозгом еще некоторое время и дергал руками, словно он хотел биться до конца, прежде чем рухнуть почти без звука.       Но праздновать герою победу было рано. Сверху, из тёмного купола зала, раздался шорох, и на арену начали спускаться ещё солдаты, чьи силуэты мелькали в полумраке. Некоторые несли копья, вделанные в передние конечности, другие щёлкали огромными клешнями как пустушьими ножниц. Они приземлялись один за другим, а рога шевелились в унисон. Такое коллективное и «дисциплинированное» поведение было характерным только в искусственной среде, в ответ на «общего врага»; ученые Ордена предполагают, что некогда жуки-солдаты были ульевым видом, что по какой-то причине распался. Но вопросы монстрологии могли и подождать.       Конан, не делая передышки, рванул к центру арены, где стойка пополнилась новыми оружиями. Железные копья сыпались сверху, мука через сито: хотя бы автоматический механизм работал исправно.       Но уклонившись от выпада ближайшего жука, Конан почувствовал мощный удар в свой сбоку. Это оказался какой-то каменный молот с потолка, что чуть не сломал ребра герою и, к счастью, отбросил его в сторону от еще одного хитинового хищника. «Ваш сюрприз, Ришелье?» — нахмурившись и сплевывая кровь, подумал Конан. Но боль разожгла ярость приливом адреналина, не давая телу причин пережевать из-за внутренних травм.       Теперь разборка пошла активнее, поскольку человек увидел новые возможности. Используя механизм против жуков, Конан нырял под них и заманивал тварей под траекторию ступы. Даже их экзоскелет не мог противостоять гидравлической мощи, что выбивала им конечности и раскрывала уязвимую плоть. Один жук, увлёкшись погоней, вообще попал под точно удар — молот раздавил его торс, а конечности разлетелись в сторону. Даже так, избранный быстро сориентировался и ударил схваченым в полете биокопьем по другому чудищу.       Конан метался по арене, уклоняясь от ударов лап и постепенно сокращая численность беспозвоночных. Но жуков не убывало: появился новый подвид, без рогов, но с огромными парными щитами, что не просто бежали, а летел на таран с оглушительным стрекотанием! Такой чуть не припичатал человека к стенке, превратив его в кровавую кашу. Конан, находясь на краю второго дыхания, приходилось приложить еще усилия и внимание, ведь теперь даже жуки вдалеке могли принести быструю смерть.       И проблемы не думали убавляться. Стоило герою захотеть взять ещё копья из центра, как вдруг на месте пьедестал, вырвалась огромная глиняная рука, отбросив Конана и попав щебнем в окружающих жуков. Каменные пальцы вслепую схватили ступу, сжав её в кулаке, и с лёгким усилием сломали, вдавив назад к потолку.       И без того тусклое освщенние начало моргать, когда вернувшийся голем вылез на арену наполовину — его массивное тело, с трещиной на спине, из которой сочилась тёмная жидкость, заполнило центр зала. Жуки-солдаты, агрессивные ко всему не-членистоногому, тут же набросились на него: один прыгнул на руку голема, вонзив жвала в кирпичную поверхность, а другой бил шейный ворот. Поняв новую угрозу, каменный исполин бесстрастно начал убивать солдат, раздавив двоих, как садовых насекомых. И все же искусственные глаза всё равно фиксировались на Конане в первую очередь, и пальцы вслед потянулись к нему сквозь хаос.       К неожиданной и долгожданной удаче, жуки в свою очередь постепенно переключали внимание с убегающего к краю арены герою на в прямом смысле большую опасность. При всей своей монструзной ненависти к человечеству, нелюди не были наделены компромиссностью. Некоторые жуки-солдаты задерживали руки голема пару секунд, впиваясь когтями в шарниры, прежде чем быть раздавленными в грязно-радужное месиво из фосфорной гемолимфы. Нельзя было сказать за кем преимущество: за бесчисленной ордой что уже на третить заполнило немаленькую арену трупами, или у почти неуязвимого великана… Почти.       Во время противостояние плоти и машины, Конан заметил трещину на спине голема — результат некотролируемого падения. Возможно у жуков все-таки было число и когда оно кончится, голем определённо направится к нему, так рассуждал человек. Поэтому в голове был разработан план, который был взвешен и принят. Жуки могли быть не лучшим вариантом, но снова сбросить голема у героя вряд ли выйдет. Сделав глубокий вдох и винув копье из жучиного трупа, Конан метнул его в защищённое надкрыльями брюхо безрогого таранщинка.       — Хей, пустоголовый урод! Я здесь! — закричал он на трясущегося от негодования жука-солдата.       Видя, как тот, несмотря на отсутствие лицевых мышц, грозно посмотрел на него через плечо, бегущий в сторону голема Конан понял, что смог привлечь внимание. Это было просто, но дальше все становилось куда сложнее. Герой добежал до самой гущи побоища, едва успевая увернуться от горячей от кашеобразной крови рук голема и жвал жучиных тварей. Проклиная себя что более лучший план он не придумал, варбириец, подобно воину-тореодору, перепрыгнул через другое насекомое и обвел летящего жука-щитоносца, что пролетел мимо.       … Вот только он смог это сделать, угодив прямо к ногам несводящего все время глаз гиганта.       Наконец получив возможность выполнить свою миссию глиняная машина поднял стопу больше трапезного стола, намереваясь раздавить человека. Но вместо попыток побега он просто лежал, дожидаясь чего-то. На его лице возникла коварная улыбка, а взгляд направлен гуманоидной конструкции за спину.       Хлюпающий треск, будто разбилось испорченное яйцо с соответствующим запахом заполнило помещение (впрочем из-за потрохов жуков тут уже пахло соответственно). Нога голема приземилась далеко над его целью, а шарниры начали ходить ходуном. Сзади, торча задней частью, щитоносец копошился во вскрытой «ране» големы. Жук использовал свои шиты-клешни, чтобы копающими движениям выдергивать целые комки… Плоти? Чем бы это не было голем уже начал хилеть: вначале он более или менее отбивался, но без возможности дотянуться до рвущего внутренности жука, движения становились все медленнее. Все дошло того, что жуки уже смело начинали заползать на руки, не боясь быть раздавленными из-за бронечерепашьей скорости реакции машины.       В ее глазах, в последний миг загорелся ледяной огонёк, который он отдал уже убежавшему на безопасное расстояние Конану. В нем была уже не безжизненность. Это было послание:       «УМРИ».       Нахмурившись, Конан напряг тело, но не из-за пустой угрозы. Жуки уже осторожно переглядывались и постукивали крохотными ногами по головогруди. Они, почти разобравшись с обездвиженным колосом, собрались вместе атаковать изначального вторженца. Без нежелательного союзника убить всех будет нетривиальной задачей для почти голого мужчины, но он постарается дать достойную бойню… Или нет?       Внезапно позади варбирийца послышался один удар дерева по камню. Оглянувшись, Коган обнаружил деревянный сундук… с магической печатью! Подняв голову, герой увидел махавших орденцев с технического уступа, чей крик заглушал стрекот приближавшихся тварей. Люди быстро, как тараканы, разбежались и закрылись за бронированой дверью, до того как туда прилетел один солдат. Насекомое, безрезультатно побив барьер, обратило внимание на добычу снизу и с рыком стало пикировать к ней.       Тем не менее, Конан успел погрузиться в сундук и закрыть за собой, прежде чем жук разнес его в щепки.

***

      Конан, всё ещё ощущая в груди тяжёлое эхо недавней погони, толкнул тяжёлую дубовую крышку сундука. Выглянув, он обнаружил себя в кабинете аббатисы. Комната, некогда утопавшая в строгом уюте с высокими полками, заставленными пожелтевшими книгами в кожаных переплётах, теперь представляла собой картину опустошения. Одна из стен, выходящая на внутренний двор, была вырвана наружу, словно гигантский молот пробил её с нечеловеческой силой — зазубренные края камня торчали, как сломанные кости, а осыпавшаяся штукатурка смешалась с пылью, висящей в воздухе густым туманом. Письменный стол, на котором сочинялись послания массам и призывы к чистой жизни, был смят и годился только на дрова.       В центре этого хаоса сидел пригнувшимь кардинал Ришелье, фигура, окутанная мрачной аурой власти. Его трость лежала в стороне, пока он сложил руки в молитвенном жесте. Рядом парил ангел — ее крылья слегка колыхались, отгоняя тени, а лицо, лишённое неприглядных черт, излучало спокойствие, нарушаемое лишь лёгким сиянием вокруг босых ног. Две сестры-настоятельницы замерли у разбитого окна: Мад, с её холодными серыми глазами, в которых отражалась стальная решимость, сжимала палицу, как и Лена, чье пылало лицо словно недогоревшей золой.       — Сколько святой пыли у тебя при себе? — спросила она у боевой подруги.       — Достаточно. Я знаю как ты не скупаешся на истреблении врагов Госпожи, так что возьми мой запас. Тебе нужнее.       Когда Конан выкарабкался из сундука, на него вмиг были направлены дубинки монашек с перепуганным «озиранием» Дюмы, но вся агрессия мгновенно испарилась, когда женщины поняли кто это. Варбириец шагнул вперёд, его сапоги хрустнули по осколкам стекла, и голос вырвался хриплым рыком:       — Что за чертовщина здесь творится?       Ришелье ахнул, его лицо исказилось в удивлении, губы сжались в тонкую линию:       — Йозеф? — переспросил кардинал, будто желал еще раз услышать голос подопечного, чтобы убедиться. — Какого дьявола ты здесь делаешь? Печать должна была телепортировать тебя прямиком в Хазрант, в безопасное убежище!       Его голос дрожал от смеси гнева и растерянности, а пальцы схватились трость, ища опору. За такую халатность, кардинал был готов немедленно отдать приказ казнить недотеп, что каким-то волшебным образом испортили доверенную печать-телепорт. Ангел, до этого молчавшая и не придававшая явлению Конана особого значения, заговорила голосом лившимся из небесных колоколен:       — Это воля Богини. Она направила его сюда, чтобы он мог сразиться со злом.       Полный недоверия Конан впился взглядом в ангела, а квадратная челюсть напряглась, выдавая внутренний протест. Ришелье и монахини были мягче и скорее сбиты с толку: их воспитание просто не позволяло физически негативно подумать про малаха.       — Воля Богини? — переспросил Конан, его тон был резким, почти обвиняющим. — Уточни, что именно Она хочет от меня?       Ангел лишь улыбнулась, её лицо оставалось непроницаемым, словно у скульптуры, и ответила с той же спокойной уверенностью:       — Она хочет, чтобы Избранный спас слуг Её.       Внезапно с улицы донёсся отчаянный крик, разорвавший тишину:       — ЙОЗЕФ!       Конан бросился к разбитой стене и скрытно выглянул во внутренний двор. Картина, открывшаяся перед ним, была кошмаром: тела орденцев и боевых монахинь лежали в беспорядочных кучах; доспехи помяты, как жесть, мантии втоптаны в грязь, а кровь стекала по камням, образуя ручейки, что терялись в траве. В центре зияла огромная воронка — глубокая, с обугленными краями, через которую, видимо, голем пробрался на полигон, оставив следы развороченной земли и обломков древних кирпичей.       Но это был не единственный ужас. Еще один голем, точно такой же, возвышался неподалёку. Его каменное тело покрыто трещинами и ожогами от магических снарядов, одна рука оторвана, оставив рваный обрубок, из которого протягивались короткие щупальца. Поврежденная голова и вовсе открыла омерзительную мясную опухоль с бесформенным, полный зубов-игл ртом и пульсирующим глазным яблоком. Оперевшись спиной, создание с трудом поддерживало башню-часовню монастыря, готовую рухнуть. В ней, за разбитыми витражами, виднелись силуэты орденских сестёр — их лица, бледные как мел, искажены страхом. Только схваченная аббатиса сохраняла спокойствие, чтобы воодушевить отчаянных послушниц и, судя по движению губ, распевала некий святой гимн.       На соседней крыше, окружённой дымом и обломками черепицы, стояла женщина, чья фигура излучала мрачную ауру. Её одеяние Храма Познания было порвано, золотые письмена зачёркнуты чёрной краской, как проклятие, нанесённое собственными руками. На голове белый колпак, слегка сдвинутый набок, открывал спутанные волосы, пропитанные потом и грязью.       «Ведьма,» — понял Конан, его сердце сжалось от презрения.       Некогда герои или сильные представители рода людского, они пали под влиянием демонов, отрекшись от всего человеческого — милосердия, веры, надежды. Теперь эгоистичные твари в людской оболочке служили тьме, уверенные в своей мнимой свободе, не понимая, что стали марионетками более жутких сил. Эта чародейка, с руками, покрытыми татуировками из ран, излучающими слабое багровое свечение, подчинила голема своей воле. Её голос, хриплый и властный, вновь разнёсся по двору:       — Йозеф! Я знаю, что Сын Погибели слышит меня. Выходи, или я уроню башню с этими жалкими еретиками!       Он не слушал что она говорила. Внутри разума Йозефа было одновремена и ничего, и абсолютный шторм. Герой уже не раз бился с чудовищами и даже один раз сошелся с захваченным демоном. Но вот людских предателей, осознано пошедших против собратьев, он не встречал со времен Варбири…       «Убить… Убить всех… Всех…»       Вены на голове Конана вздулись, зубы скрежетали до боли. Все зрения будто накрыло кровавой пеленой и неумолимой жажды. Жажды кинутся на эту суку и… На плечо героя возложила ладонь ангел. Ему резко стало проще контролировать свои позовы. Проморгавшись глазами, которые залил пот, тот оглянулся на добросердечного духа, что понимающе смотрела в ответ.       — Спасибо.       Ему было за что благодарить. Это была несомненно ловушка. И ему надо было подготовиться…       — Малах, как я понимаю, ты не убьёшь ту штуку за меня? Может ты поможешь мне иначе?

***

      — У тебя есть пять секунд! — продолжала со злобой звать героя падшая дева. — Пять секунд прежде чем я прикажу обрушить башню и похоронить мясников Ордена живьём!       — Я тут!       Спаситель шагнул к краю пролома и спрыгнул на второй этаж, приземлившись с лёгким стуком сапог. Руки он поднял над головой, показывая мирный жест, хотя внутри кипела ярость.       — Ты хотела меня видеть, предательница? — крикнул мужчина, медленно шагая к ней через обломки и тела.       Подходя ближе, он разглядел её подробнее: бледное лицо, покрытое тонкими венами, словно паутина, глаза горели фанатичным огнём, отражая противно-розовый свет рун голема, а пальцы нервно теребили край посеревшей мантии. И вдруг его взгляд упал на символ веры, висящий на шее ведьмы.       Конан замер на месте, искренне удившись совершено неожиданной детали. По рассказам, герой знал, что падшие любили оставлять орденскую символику как насмешку над прошлым идеализмо. Но это был не орденский крест. Это был…

***

**Бонус: Книга Странствий, Глава 12, Стихи 1-12**

1. И узрели слуги Верховной Богини осквернение великое. 2. Ибо кардинал, муж совета, вёл отряд свой по следу ереси, и ангел света сопутствовал им, и светильник её озарял путь во тьме подземной. 3. И пришли они в глубину земную, в чертоги, что высекли руки человеческие, ныне же осквернённые молением ложному богу. И узрели они там литургию еретиков, и жертвенник, сложенный из камня непотребного, и на нём возжжён огнь негасимый. 4. И привязана к столпу огненному была девица, дочь сюзерена того места, что некогда пало от гордыни своей. И стоял пред ней священник лжебога, и белый колпак на главе его был орошён кровью его же, ибо изранил он лице своё во усердии нечестивом. 5. И глас его был глас вопиющего в пустыне, и проповедовал он против богов праведных, нарекая «идолами и кумирами», и против вельмож, коих называл «вторым пределом скверны», и призывал ниспровергнуть их. 6. Ангел же, видя сие, воззвала к кардиналу, и глас её был чист и горек: «Внемли! Не медли более, ибо душа неповинная отходит во тьму! Избавь её от пламени сего!» 7. И бросились воины Ордена в середину сборища, и мечи их были обнажены. И еретики, узрев свет истинный и лик ангельский, устрашились великим страхом и пали ниц, и не воспротивились им. 8. И вошла тогда ангел в середину чертога, и свет её разогнал тень. И обратила она речь свою к отступникам, и слово её было жёстко и неумолимо: 9. «О, род развращённый и жестоковыйный! Вы презрели Завет ваш с Госпожой вашей, вы расторгли узы Феода, что освящён Именем Её! Вы поклонились демону в образе спасителя, что шепчет вам слова мятежа и гордыни! Вы предпочли тьму свету, и смерть — жизни!» 10. И отвратила она лик свой от них, и рекла кардиналу: 11. «Да не останется камня на камне от сего места скверного. И да не останется в живых ни один из совратившихся, кто вкусил от плода сего и кто стар десяти лет, ибо грех их глубок и отвратил лик Богини от них. Чад же их малых возьмите и отведите в обители наши, дабы омыть души их, доколе не впитали они полностью скверну ереси родителей своих. Ибо такова воля Небес, дабы очистить землю сию огнём и железом». 12. Так рекла ангел, и слово её было судным.