Последний герой

Мы шли по этому пути всегда,

С рождения знали светлый знак.

Я росла, веря: вера и сила — мой стяг.

Ни разу я не усомнилась,

Ни разу не теряла Твой взгляд.

Твоя мощь со мной, направляя мой ад.

Я — голос в хоре, что поёт

Гимн, что ересь их сметёт.

Огнём очисти, дай стать мне костром,

Пламя, что мир обновит огнём.

Так успокой дрожащие руки,

Сомнений в сердце не держи.

Когда вера в большее нас возвышает,

Мы — не винтик, мы — часть единого,

Сдерживая гнев Его святой души.       

***

      Бафомет, с кривой ухмылкой на своей козлиной морде, медленно протянуло свою длань к рыдающей Хильдегарде. Его когти, что шевелились, как живые змеи, дрожали от предвкушения — в голове демона уже кружились образы пыток, одна изощрённее другой, где он сломает её мораль, раздавит волю, превратит в жалкую марионетку, что будет молить о пощаде. Шептать его имя как заклинание вечного подчинения, а каждая слеза станет каплей амброзии триумфа. Демон-колдун видел это ясно: сначала огонь иллюзий, что сожжёт её воспоминания о вере, потом цепи теней, что вонзятся в душу, вырывая куски надежды, и наконец, бесконечный цикл боли, где она забудет даже своё имя, став лишь эхом его воли…       Но в тот миг, когда пальцы почти коснулись её дрожащей кожи лица, пропитанной потом и слезами, Бафомета обожгло неестественное излучение. Абсолютная тьма, холодная и всепоглощающая, как бездонная воронка, что тянула его сущность с такой силой, что каждая частица его бессмертного тела закричала от агонии. Словно миллионы игл вонзились в каждую песчинку тела, разрывая на атомы, а каждый из них корчилась в отдельном аду. Эта тьма была не просто пустотой — она была голодной, жадной, как сама бездна, что пожирает звёзды, и нерожденный почувствовал страх, настоящий, первобытный ужас, какой не знал со встречи с Владыкой.       Его глаза, обычно пылающие адским пламенем, расширились от паники, а тело, всегда полное силы и иллюзорной мощи, вдруг стало уязвимым, как у простого смертного. Магия ушла из него, как пар в небеса, оставив голым перед неизвестным. Костлявые конечности вонзились в землю, царапая грязь, а разум заполнился хаосом невоплощённых идей, цепляющихся за реальность, чтобы не раствориться в ничто.       Из этой бездны, что разверзлась вокруг, раздался голос — древний, гремящий, как гром над первозданными горами, словно эхо из начала времён, когда мир ещё не знал зла, а каждый слог нёс в себе вес вечности, заставляя воздух вибрировать, а землю слегка дрожать.       — ПРЕЖДЕ ЧЕМ ТЫ СДЕЛАЕШЬ ЕЩЁ ОДНО ДВИЖЕНИЯ В СТОРОНУ СЕЙ ДУШИ, ПРОКЛЯТОЕ СОЗДАНИЕ, ВНИМАЙ: ТЫ ПЕРЕЧИШЬ ВОЛЕ ТОГО, ЧЕЙ ТРОН ВЫШЕ ЗВЁЗД, ЧЬЯ ДЛАНЬ ТВОРИЛА МЫСЛЬ И МАТЕРИЮ ПРЕЖДЕ, ЧЕМ ПЕРВЫЙ ИЗ ТВОЕГО РОДА ОСОЗНАЛ СЕБЯ И СКАЗАЛ 'Я ЕСТЬ'; Я, ВЛАДЫКИ ВСЕХ ИЗМЕРЕНИЙ, ИЗГОНЯЮ ТЕБЯ В МЕСТА БЕЗ ВОДЫ И БЕЗ ЗЕМЛИ, БЕЗ ОГНЯ И БЕЗ НЕБА; БРОДИ ТАМ СЕМЬ ДНЕЙ, ПОКУДА ВОЛЯ МОЯ ИЗВЕЧНАЯ НЕ ВЕРНЁТ ТЕБЯ В ЦЕПИ, ГДЕ ТЫ ПРИНАДЛЕЖИШЬ; И ПОМНИ, ТВАРЬ БЕСПЛОТНАЯ, — ТВОИ ЗНАНИЯ НИЧТО ПРЕД МОИМ СЛОВОМ, ЧТО ВЫЧЕРКНЕТ ТЕБЯ НАВЕКИ, ЕСЛИ ОСТАНЕШЬСЯ НЕПОКОРНЫМ.       Униженный демон, корчась в неизведанных муках, попытался ответить из-за упрямства, возможно, заискивать или торговаться за право владеть душой жрицы. Его пасть раскрылась в беззвучном рыке, но тьма поглотила его вопль, и он пропал, растворившись в воздухе, как дым от угасшего костра.       Хильдегарда, сломленная ужасом и виной, рыдала навзрыд, будто не видела и не слышала битвы за ее вечную душу. Женское тело сотрясалось от конвульсий. Голосок, хрипучий от крика, молил сквозь всхлипы:       — Убейте меня скорее! — она не знала к кому обращалась, но чувствовала что находится в его полной власти. — Я отступилась от закона Богини и осквернила Её заповеди. Создала монстров, что несут смерть и разрушение. Мой грех неизмерим, наказание — моя участь, пусть тьма поглотит меня, как я того заслуживаю. Эта страшная грешница не достойна даже перерождение в ничтожнейшую из тварей!       Её разум кружился в вихре вины, и в вихре ее терзали камнями воспоминания о проекте «Кербрер». Она видела лица убитых, слышала крики, и каждая слеза казалась каплей яда, что отравляла её существование, заставляя желать конца, чтобы искупить хотя бы частью боли то зло, что она невольно выпустила в мир.       Но из той же бездны, что изгнала бафомета, выступил форма — величественная, окутанная мягким, но всепроникающим сумерком. Словно тёплый дождь после бури, он бережно подхватил жрицу, уложив поближе к себе, как отец ребёнка. Его прикосновение было аккуратным, полное бесконечного сострадания, что хотело проникнуть в самую глубину сердца, изгоняя страх и заменяя его покоем. «Хватит. Я этого не заслуживаю,» — Хильдегарда хотела в скорби о нарушенных обетах отбить ласку бездны. Но она просто не могла: она заплутала во тьме.       Существо, голос которого был как шелест ветра в первом лесу, спросил:       — Почему ты желаешь смерти, дочь Жены, когда дана тебе жизнь и дыхание, чтобы ты могла познать любовь и служить истине?       Хильдегарда, всхлипывая, подняла глаза. Её лицо, искажённое отчаянием, отразило смятение. Она ничего не увидела, но зато он видел её.       — Я отступилась от закона Верховной Богини, осквернила Её заповеди, создала монстров, что несут смерть, и теперь грех мой неизмерим, наказание — моя участь…       Она повторяла это как утрению молитву, но резко остановилась, словно голосовые связки пропали. Существо, наклоняясь ближе, ответило с глубокой печалью. Его слова эхом отдавались в её душе:       — Верховная Богиня, которую ты чтила, — ложный идол. Тень, что искажает истину, она не твоя создательница, а обман, ведущий к гибели.       — Она… Она не истина? Тогда что? — жрица Познания была разбита и почти не сопротивлялась тому, что назвала бы паутиной ереси.       — Я — Лорд, Единственный бог, твой Господь.       Вопреки обеслености, опухшие глаза широко раскрылись в неверии.       — Ч-… Что?! — дева пыталась осмотреться по сторонам, чтобы понять откуда исходит эти невероятные слова, но сил… Просто не было.       — Я — тот, кто сотворил всё во вселенной: тебя в утробе матери твоей, Дивный мир и всех людей… И Я пришёл не осуждать, а спасти мое любимое творение, венец мироздания и мой тварной образ — человечество. Тебя тоже.       Хильдегарда замерла, в голове все шло ходуном как после бессонных дней работы над проектом. Она, воспитанная в политеизме, где боги множились, как облака на небе, где Верховная была матерью всего сущего, создавшей мир из ничего и наполнившей его жизнью, вдруг столкнулась с… Воплощенным монотеизмом, глупешей из ересей! Ей предстал «Бог», утверждающий, что всевластный и единственный, что создал всё из ничего и поддерживает это, без помощников или соперников, абсолютным Творцом и Хозяином, чья воля — закон мироздания. Хильдегарда захотело отвернуться от глупости… Но… Он же был прямо перед ней?       Её мир перевернулся, словно она стояла на краю пропасти, где множество божеств сжималось в Одно, бесконечное и неизменное, заставив её сердце биться в панике от осознания. Вся её вера могла быть иллюзией, построенной на песке, а истина — в этом Голосе, что эхом отзывался в каждой угольке её тела.       — Покажи себя. Докажи что ты действительно Бог! — в ней нашлась смелость бросить слова в сторону бескрайнего океана воли.       Приподнимая сомневаюшиюся жрицу, существо сказало:       — Не испытывай Господа Бога. Я говорю не бойся людям, когда являюсь к ним, ведь я страшен злу, даже мельчающему. Оно, как вирус, проникло в каждого из отпрысков Мужа и Жены, Первобытный Грех! Я и оно несовместимы, ибо я — Добро, а оно — Зло, и Добро всегда побеждает Зло. Противники мои знают об этом и, в бессилии, зависти и гордости, что я недостижим, нанесли мне страшнейшию рану — испортили вас, моих детей, и сделали так, чтобы благодать моя стало для вас ядом! Потому я укрыт тьмой, дабы свет мой не сжёг тебя… Но я явлю тебе мою апостасию, чтобы ты уверовала в меня.       Хильдегарда, дрожа, сфокусировала взгляд в никуда и увидела… нечто страшное и прекрасное. Перед ней предстал высокий силуэт, чья форма человекоподонобна, но безгранична. Его фигура возвышалась, как статуя, высеченная из первозданного камня, но живая, дышащая, окутанная сизо-сиреневым одеянием, что напоминало священнические ризы первосвященников, переливающиеся светом, словно хрустальный сад в лучах луны среди глубокой ночи. Черные крылья, широкие и величественные, раскинулись за спиной и были частью окружающей бездны, в кою она провалилась. Разглядеть его не получалось, слишком много в одеждах тьмы… но быть может так и лучше. Воображения женщины само дорисовало невозможный облик сего божества, но при том орденка ощущала как извилины мучительно деформировались, пытаясь осмыслить то, что было больше. Хильдегарда почувствовала, как её разум сопротивляется, балансируя между восхищением и отторжением — это было не просто магическое явление, а нечто, что могло разрушить её душу, если бы она осмелилась прикоснуться к нему.       Жрица едва не потеряла сознание от этого зрелища — космический ужас и неземная красота слились в одно. Её тело ослабло, разум затуманился, словно она растворялась в этом антисвете, что был слишком чистым для мира, пропитанного грехом, а сердце билось, как пойманная птица в клетке. Но Бог, почувствовав её слабость, мягко вытолкнул её из бездны, прекратив своё физическое явление.       — Не бойся Меня, дочь, ибо Я — твой Творец, и настанет день, когда победа будет за верующими в Меня, и Я смогу даровать прямое богообщение без страха, ибо грех будет побеждён, а ты станешь частью Единственной Церкви.       И на словах о церкви, из тьмы, что окружала их, робко выступили четкие тени — жители деревни, простые люди в нищих одеждах. Их лица светились смесью страха и надежды, которая Хильдегарда ожидала встретить после победы над вендиго. Впереди шёл жрец в белом балахоне, слегка пожелтевшем от времени, и в таком же колпаке, что слегка сползал на затылок. Селяне пали на колени, их гомон дрожал от волнения… И они начали молитвой благодарить Бога.       — Господь, Ты услышал наши мольбы! Ты явился к нам, отвергшим ложных идолов! Не оставил одних в час испытания!       Веровшая в Верховную тихо ахнула. Оказалось, эти сепаратисты тайно почитали Единственного, скрывая свою веру от Ордена. Верили ли они давно и стало ли это причиной отступничества или приняли Его учения уже после… То было неважно для вечного. Бог, с мягкой улыбкой, что отразилась даже в тёмной вуали, перевёл их благодарности на Хильдегарду, приподнимая её выше над землей.       — Ты, кого Я знал еще рождения твоего, по Моему плану пришла сюда и спасла верующих в Меня; ты должна радоваться что спасла сих невинных от зла.       Хильдегарда, полная сомнений и распрей внутри, увидела, как взрослые и старики молятся на коленях, их губы шепчут слова благодарности. Они не приносили ему жертв, как делали орденцы, ограничившись повторение его имён. «Не уже ли ему достаточно только слов из их ртов? И больше ничего?» Малыши, невиннейшие создания, чьи глаза переполнились детским страхом, постепенно успокаивались, когда они ощутили тепло тьмы, укрывающая их одеялом от пережитого кошмара. Они верили ему и не боялись что Он предаст: они боялись что их божественный… Отец оставит их одних.       Это не могло не тронуть сердце Хильдегарлы — такое могущественное существо, чья сила могла сокрушить горы, проявляло нежность к самым слабым. «Бог не только судья, а любящий Творец, что бережет свои творения. Каждая душа для него бесконечная ценность, ради которой он лично готов являться в испорченный мир. Он не скидывает обязанности на героев или ангелов. Господь явился сам, дабы спасти их. Спасти меня… Господи!». Жрица сжала свой крест, чьи острые края ранили ее руку, и бросила на попираемую землю. Символ прежней веры ушел в океан небытия.       — Да… — глас Единственного прозвучал довольным и полный гордости за поступок разуверовшейся. Словно она не совершила страшное преступление, а показала учителю свое первое изобретение, — Ты узрела правду, Хильда. Теперь от тебя зависит спасение твоей души. Открой Мне дверь в свое сердце.       Окружающие люди, услышав это, воодушевлённо взирали на ту, кто стала уберегающей дланью Бога. Им очень хотелось видеть эту женщину среди себя, спасённых. И уставшей от отсутствия опоры, такой, какой ни один небожитель не способен дать, Хильдегарда хотела этого не меньше.       — Прими мою веру, Господь, и моё почитание. Я хочу следовать за Тобой.       — Ты сделала хороший выбор, — похвалил всезнающий Бог и указал на жреца в белом и сказал, — пусть он примет тебя в Единственную Веру, дабы ты стала одной из Моих избранных.       В следующее мгновение, по Его воле, они оказались посреди озера. Воды были спокойными, как зеркало, не отражая звёзды, а лёгкий ветерок колыхал поверхность, создавая круги. Сами жители деревни внезапно оказались в праздничных одеяниях и, держа заженные свечи, заключили двух людей в кольцо. У шахтёрского жреца, которому доверили такую честь, засияли глазами. Подходя и беря Хильдегарду под руки, он торжественно произнес требуя первого шага Спасения:       — Отринь всех богов, признай Единственного Господа Бога. Да не будет больше у тебя ложных идолов и кумиров. Будь абсолютно покорной Ему, и признай, что спасение только через Него.       Взбудораженная Хильдегарда, чувствуя, как сердце колотится от предвкушения и страха, немо согласилась. Её окунули в воду, задержав под поверхностью.       Прошла минута… Две… Три… Пять…       Вначале она просто держала воздух внутри, но чем дольше ее не поднимали, тем хуже становилось. Холод воды обжёг кожу, лёгкие сжались, готовясь взорваться от давления, а паника накрыла, как тёмная волна. Смертная, которой двигал уже не разум, а животный ужас, начала бороться за жизнь. Но жрец, глухой к ее ударам и подавляемому стону, продолжал крепко держать и топить, пропевая гимны своему Богу. Хильдегарде еще никогда не было так страшно, и она даже взывала к только что отринутым небесам, боясь гибели. Но в этой бесконечной ночи, был только Он. Тьма смерти подступала, унося сознание прочь…       Но эта была тьма Бога. Он коснулся её, и закатившимся глазами жрица увидела как из рта вырвалась густая и чёрная слизь. Неожиданно ей стало легче, как будто она научилась дышать водой. Священик поднял крещеную в темных водах, и он сказал:       — Вот, все закончилось. Мне самому было страшно, когда меня крестили, но путь Господа пусть и неисповедимы, но ведет к Спасению, сестра. Ты испытывала боль, потому что грех внутри тебя боролся за существование, убеждая что без него ты ничто. Теперь его большая часть покинула тебя и ты можешь начать свой путь. Признав себя рабыней Единственного, ты родилась заново и стала свободной. Господь, с торжественным тоном, объявил:       — Сей день — рождение новой сестры Хильдегарды.       И паства возрадовалась, их крики ликования эхом разнеслись по озеру, смешиваясь с плеском волн. Но радость затихла, как только Бог поднял руку, требуя тишины.       — Теперь отправляйся в дальний путь. Взяв големов, ты послужишь Мне. Неси свет Моей истины в тёмные уголки мира.       Неофитка ощутила лёгкий страх, её взгляд метнулся к тенистым берегам озера, за которым таились проклятые машины. Однако Бог успокоил новую последовательницу:       — Демоны непокорны, но подчиняются Мне. Помни: монстры страшны, но божий гнев страшнее. И нет вещи, что вызывает у Меня гнев более, чем несправедливость.

***

      — Ты поклоняешься Падшему Богу? — спросил Конан громко, вспоминая рассказ Ришелье о секте монотеистов.       Хильдегарда, услышав это, дёрнулась, как от удара, её глаз задергался, а губы искривились в презрительной усмешке.       — Спаситель предупреждал меня, что Его имя будут хулить, называя «Падшим». Но ты, сын погибели, не обманешь меня своей ложью!       Проклинаемый медленно шёл вперёд, сжимая кулаки, но он удержал себя, помня о заложницах в башне.       — Если ты почитаешь «верного спасителя», то почему устраиваешь такое побоище? Твои руки в крови, а не мои. Это не спасение — это бойня.              — Не пытайся совратить меня с пути, мерзкий блудник! — закричала она, её голос сорвался на визг, эхом отразившись от стен. — Мне ведомы твои грехи: твоя похоть и чревоугодие, твоя гордыня! Не используй на мне чары, что дала тебе лжепророчица! Господь предостерегал меня о тебе — ты сын погибели, гонец Конца Мира, пришедший, чтобы заменить собой Бога и нести только смерть, сея хаос и ложь, ведущий души в бездну под маской героя!       Конан остановился. Его брови сошлись, но он не поддался на провокацию, хотя внутри закипало.       — Не мои руки в крови людей, — ответил он спокойно, но с нажимом. — Ты убиваешь тех, кого клялась защищать. Какой «спаситель» велит такое?       — Орденцы ведут человечество на бойню! — волшебница парировала мгновенно. — Они слуги лжи, поклонники ложной богини, что держит мир в цепях иллюзий! Я спасаю души, очищая от идолопоклонства, а ты — воплощение этого кумироделия!       — Даже если ты права, — без веры «согласился» герой. — Взгляни на башню. Все, кроме одной, овцы — простые сестры, жертвы системы, какой была ты сама, не так ли, «сестра»? Ты была их частью и делала все что могла дабы уберечь, а теперь собираешься убить, не моргнув глазом. Всё просто потому что им не повезло родиться?       Хильдегарда открыла рот для еще одного проклятия, как замерла с искреннем изумлением, поняв посыл. Ее мимика, как у Лены, из немилостивого и готового сжечь весь грешный мир, вдруг стала пристыженной. «Погоди… Я действительно тебя задел?» — сначало не поверил Конан, думая что перед ним очередная безмозглая сектанка. Очи жрицы потухли на миг, а их взгляд матался, словно внутренний конфликт разрывал её. Она не сразу, пытаясь огрызнуться, но сделала глубокий вдох и закрыла глаза. Беря наставление у «Господа», её губы шевелились в беззвучной молитве. Выражение заплаконного лица стало немного легче, пусть и полное презрения к мужчине.       — Даже дьяволы могут говорить правду, чтобы обмануть. Но правдой от этого она быть не перестает. Воистину, Господь учит милосердию… Б, спустить монахинь. Они должны увидеть гибель лжеспасителя и уверовать в Единственного, кто спасет их от демонов… Быть может, по чудесной милости божьей, когда я размажу тебя, ты сможешь хоть так оправдаться, «герой».       Голем, с гулом суставов, протянул руку к окну башни, чтобы дать жительницам монастыря платформу, на которой их спустят. Но в этот момент, когда Хильдегарда позволила себе расслабленно посмотреть на явленую через нее Доброту, ее веки сузились с подозрением. В дыре башни мелькнула… Монашеская мантия! Лик перекасился в гримасе предательства.       — Обман! — взвизгнула она, размахивая руками. — Б, сломать! Раздави их всех, как ложь, что они несут!       Конан понял: Мад, которую он послал освободить заложниц, пока он тянет время, заметили. Со спешкой необходимо переходить к следующему шагу плана. Он ринулся вперёд, крича:       — Дай мне крылья!       И в тот же миг, словно откликнувшись на его зов, из-за спины вырвалась сгусток света. То ангел Верховной, чье оперение с золотыми прожилками хлопнули с хрустальным звоном. Маленькие, но адамантиевые руки подхватили Конана под плечи, и герой почувствовал, как его ноги отрываются от земли. Хильдегарда, всё ещё стоящая на крыше, лишь успела моргнуть, когда ангел с молнией взмыла и доставила Конана к жертвам. Малах не задержалась: у Иозефа было несколько секунд прежде чем часовня рухнет без опоры машины.       Башня уже начала крениться, её стены тяжело скрипели, как старые деревья под тяжестью времени, оседая. Мышцы варбирийца напряглись, и мозг заработал на пределе, расчитывая силы и направление. Сверхчеловеческая скорость, выкованная годами тренировок, взяла верх — он с разбегу врезался плечом в витраж на противоположной стороне, разбив на сотню, если не тысячи осколков. Он схватил двух сестёр, чьи лица были вытянутыми и полными ужаса, как у загнанных оленей, и швырнул их вниз. Человек, прежде чем девушки успели бы пикнуть, прододжил бросать вниз по две за раз.       Но вместо верной гибели от быстрых рук героя, внизу их ждали ветви яблонь. Колючие, но упругие, готовые смягчить падение. Монашки кричали, пока мантии трепыхались, как крылья и все же они оставались живым, приземлившись туда. Да, раненными и готовыми покляться, что они уже попали на Небеса, но живыми.       Оставалось четыре — аббатиса и три послушницы, сцепившиеся в последнем объятии. Башня наклонилась почти под прямым углом, разбитые камни сыпались, как град. Один из них скользнул по раненому плечу Конана, у которого не оставалось времени. Сжав челюсть, он схватил последнюю возможную пару из двух младших сестер, и со всей силой забросил их в сторону сада. Их крики затихли в грохоте конструкции, и Конан, надеясь что попал, не теряя ни мига, прижал к себе оставшихся, кричавших ему прямо в уши.       Дальше был момент свободного падения, полный пылевого тумана и короткого момента боли в спине, от плеч до таза. По крайне мере, так это видел Конан. Мир перевернулся набок и герой всё ещё крепко держал относительно невредимых жриц. Голая земля, усеянный щебнем и мусором, стала полом, а потолоком был свежеразбитый витраж, чей выпавший осколок чуть не попал в глаз. «Сломал только одно ребро и вроде некритично местил позвоночный диск? Мог упасть хуже,» — обнадеживающе и кратко констатировал мужчина, и осмотрел прижатых к груди дев.       Послушница, юная, с растрёпанными волосами, смотрела на него, как на дикого, но благородного зверя — с удивлением и желание потрогать «гриву». Аббатиса, старшая сестра, бросила на неё опытный взгляд, полный осуждения, но полностью игнорируемого. Конан, уже знакомый с этим, выдохнул и прохрипел, морщась от застрявшего в плече камня:       — Потом встретимся.       Девстеница ахнула, её лицо налилось привытым смущением, а глава монастыря переключило осуждение, убавив наполовину, уже на открыто флиртовашего героя. Но он не дал старой монахине времени возмущаться. Сделав резкий кувырок, человек унёс их к стене, перекатываясь по оставляющим кровавые полосы осколкам стекла, но он не остановился. В этот момент стопа голема, топтавшего остов башни, обрушилась рядом, сотрясяя землю. Конан прижался к стене, защищая сестёр, и затаил дыхание, ожидая следующего шага плана.       Топоп разорвал шум похожий на молнию. По яростной машине, попало разряд градин, что слегка, совсем ненамного его отколкнули. Это была Лена, выскочившая из тени колонны с палицей, держа ту, как ствол порохового ружья. Эти дубины, коими награждали старших монахов и боевых офицеров, являлись реликвией Ордена, созданные алхимиками и кузнецами по очень старым чертежам. Имея большую стоимость, святая палица могла стрелять пробивающим броню «святым песком», причём сравнительно быстро. Дёрнув металлический кожух, начтоятельница досыпала пыль в оружие, и новый выстрел разнёс воздух, оставив искрящийся след.       Хильдегарда, заметив магическое оружие, побледнела и резко обернулась к голему, закричав:       — Б, убить! Раздави эту язычницу, пока она не застрелила меня!       Её приказ эхом разнёсся, на что механизм согласно шел уничтожать новую цель. Тем временем Конан, вылезший из-под обломков, остался один вне поля зрения. Его взгляд скользил по руинам в поисках оружия и, увидев останки одежды мага, он мрачно улыбнулся.       Не только он получил шанс действовать. Из обломков основания башни, где раньше была лестница, вылезла Мад. Её серые глаза, полные стальной решимости, впились в предательницу, не оставляя места для жалости. Покрытая холодным потом Хильдегарда, услышав шорох, резко повернулась, чтобы встретиться лицом к лицу с бывшей сестрой. Лицо исказилось от ужаса, и она завопила:       — Нет, сюда! Б, уничтож-…       Её слова оборвались выстрелом. Пули из палицы угодили в цель, отбросив Хильдегарду назад. Еретичка с криком скатилась с крыши, её тело безжизненно рухнуло на землю, оставив за собой кровавый след. Тишина на миг повисла над двором, прерываемая лишь стоном ветра…       Но, к огромной неудаче седой настоятельницы, последний приказ падшей уже достиг угрожающе повернувшегося автоматона. Мад, спрыгнув вниз, не успела. Не успев забраться достатончно глубокого, старуху схватила массивная рука машины. Искусственный гигант не стал милостиво давать шанс на побег: стоило ему коснуться плоти, он сжал ладонь с такой силой, что хруст костей не успел смешаться с криком.       Сестра Лена, видя все это, закричала отчаянно, её голос дрожал, как мольба о чуде:       — Мад! Нет!       В следующий миг рядом с ней с влажным шлепком приземлился неузнаваемый кусок мяса — всё, что осталось от боевой монахини. Ткань рясы была пропитана кровью так сильно, что казалась частью раздавленной плоти. Крик Лены застрял в горле, взгляд красных глаз ушёл в пустоту на сотни лей. Но затем все лицо связало судорогой и в каждом непроизвольном движении морщинистого лица читалась невероятная злоба. Издав безутешный вой, выжившая начала стрелять по голему, шагая к нему, словно готовая вступить в рукопашный бой.       Монстр, с его неживой маской и шарообразным живым глазом, выражавшим смесь равнодушия к страданию и убийственной угрозы, спокойнно пошел к ней на встречу.       — Ты про меня забыл, ублюдочный булыжник? — как можно громче Конан выдал свое местоположение. Он собирался разобраться с рукотворным в тишине, но желание спасти и обезумевшую от потери орденку изменили планы.       Его руки были облиты синий свет в посохе, что разгорелся ярче с каждой секундой. В один момент голем, осознав угрозу от предмета, что уже оторвал его конечность, эмоционально сжал свой глаз и бросился к герою. Гигант прыгнул на человека прежде чем он успеет использовать артефакт, но и Конан прыгнул заранее. Благодаря идеальному прицеливанию, вырвавшийся на свободу синий шар маны, миновав выставленную на защиту ладонь, угодил точно в голову.       Взрыв!..       Тяжело дышавший Конан, чьи черные волосы выпали из диадемы, превозмогая боль, чувствовал себя сдавленным… Но раз он это чувствовал, то значит не умер и мог осмотреться.       Он был прижат вплотную к стенке, а согнутые ноги, которые были измазаны в черной крови, уперлись в шарообразное туловище голема. Плоть и камень оторвавнанного череп лежала десятком метров дальше. Конан, не отводя от него взгляда, видел, как жизнь покидает сохнуший глаз голема, превратившись в пустую раковину из обломков чей-то статуи. Лена, всё ещё стреляя по богохульному автоматону, будто он мог неожиданно подняться, бежала на выручку Конану. Помогая тому вылезти, мужчина еще раз осмотрел повисшие щупальца, что выступали из трещины демонической машины. Голем был повержен.       Из развалин кабинета, что был прямо над ними доносился слабый шорох. Голос оставленного молится за победу кардинала Ришелье прозвучал неловко, дрожа от надежды:       — Всё закончилось?.. Иозеф? Мальчик мой, ты жив?       Конан, тяжело дыша, вытер пот со лба и, похрипывая, прочистил горло. Он оглянулся на Лену, яростно колотившую палицей по непробиваемому панцирю мёртвого голема.       — Жив, «дядя». Оставайтесь там. Я скоро поднимусь…       Конан повернулся, оставив низкую монашку с её бессмысленной пинанием трупа, и направился к другому краю двора. За обрушенной башней, за кустами, он обнаружил виновницу произошедшего. Хильдегарда укрылась там с пробитой выстрелом грудью, и пыталась сделать полный вдох. Лужа кровь уже образовала небольшой слой грязи, в котором был замаран слетевший колпак. Казалось невозможным, но она выжила, пусть и находилась при смерти.       — Прости меня, Господь… — её губы шевелились, шепча извения, будто ее покровитель был рядом. — Я подвела Тебя… Моя мягкотелость снова дала обмануть меня… Искушена состраданием…       Конан остановился над ней. Его тень упала на её лицо, озаряемое слабым светом закатного Солнца.       — Думаю, мы сегодня выяснили чье божество оказалось сильнее. Что ещё сказал тебе твой бог? — спросил он голосом грубым и требовательным.       Хильдегарда подняла голову. Затуманенные болью глаза, вспыхнули презрением. Она зашлась кашлем, харкая кровь, и начала сыпать угрозами:       — Проклят будь, сын погибели! Ты — ложное спасение, монстр, посланник Конца Мира! Единственный предупреждал меня о тебе, о твоём грехе, что отравляет души! Ты-кх проклят! Ты-экххх… Т…       Голос падшей затих, и Конан подумал, что она испустила дух. Он собирался уходить, оставив орденцам разбиратся с покойницей, как вдруг прозвучало:       — Варбирь…       Последний варбириец замер. Обыденное лицо налилось напряжение, как и вся поза. Никто кроме Верховного Совета и увезеных по монастырям ветеранов не знали про его родину. Он медленно вытащил из кармана маленький молоток и снова навис над улыбавшейся через боль Хильдегардой. Конан не прикоснулся к ней, чтобы случайно не оборвать её жизнь. Не прежде чем она даст ответы.       — Продолжай, — прорычал он, его голос дрожал от гнева. — Что Падший знает о Варбири, ведьма?       Вероотступница слабо рассмеялась, когда кровь булькала в её горле, но смех был полон горькой насмешки.       — Он был там… Он и Апостол… Видели всё… Двухсотая комета, что послала княгиня, правящая в воздухе… В ней таилось одно из худших бедствий, что обрушится на людей — ты, Лжеспаситель…       Дева сохраняла некоторое время молчания, злорадно испытывая милость победившего воина, пока герой, не рявкнул. Не видя, но слыша растущий гнев, жрица снова закашлялась, плюнув кровью ему в лицо. К ее несчастью, Конан сохранил непоколибимое желание узнать правду, прежде чем размажить её голову об стену. Голос окреп, полный уверенности, как будто она видела всё своими глазами:       — Ты сам не помнишь? Тебе не было и восьми, но твой гнев был невыносим!.. Ты подсознательно жаждал смерти окружающих и в ту тёмную ночь призвал демонов…       — Ты… — почти нечеловеческий рык прошел через сжатые зубы выжившего. Его ноздри расширились, когда он вобрал в грудь в воздух как после удара.       — Да… Из-за своей жажды славы ты запер эти воспоминания, чтобы чувствовать себя героем. Нужным миру. Но каждый мужчина, каждая женщина, старик и ребёнок — их смерть осталось на твоей совести!.. Ты не спрячешься от этой правды, нет… Взгляни вокруг — эти люди могли узреть величие Господа, но ты убил их своей безнаказанностью!       — Если из твоей пасти вырвется хоть еще одно фальшивое слово…       — Убьёшь меня, ха? Ты в этом неплох… Это ведь не просто так. Без милости Господа, мной бы владела сила куда злее и смертей было бы больше. Ты ведь хотел достойного вызова и сделал все для него, да?.. Ты будешь проводить этот ритуал снова и снова. Снова звать демонов на пир. Снова видеть смерти «спасаемых»… Снова побеждать по колено в телах… Скажи, скольких ты уже убил? Сколько ещё должно погибнуть, чтобы накормить твоё эго?       Конан сжал молоток до белизны в пальцах, а их суставы хрустнули, как ветви под тяжестью варбирийских снегов. Взгляд голубых глаз озверел: в них уже не было естественной ясности и прозорливости — только пламя. На вопрос «почему он себя так долго сдерживал?», Конан не мог дать ответ. Нечто скрытое глубокого в мозге, что добровольно похоронно под хмелем и феромонами, постучалось. Оно просило… Продолжения. «Убить… Убить снова…»       –… Видел бы тебя Каркан…       Жизнь Хильдегарды прервалась на этих словах.       Но не от железной руки Конана. То была судорожно нажимающая на курок пустой палицы Лена; она получала свою небольшую месть. Конан, не шевелясь, как голем, впился в неё взглядом. Настоятельница заметила пронзительный взор подопечного, одернувшись. Она не была напугана, нет: женщина просто впервые видит что Конан может злиться по-настоящему. Гляделки продолжались с минуту, пока взъерошенный варбириец медленно опустил молоток, а дыхание выровнялось.       Он отвернулся, вытирая кровь с лица, и начал думать. Он ненавидел убитую сектантку за ложь — что сам герой устроил демоническое вторжение… или за правду, что демоны пришли за Избранным? Племя варбириецов было уже обречённо, когда на остров упала комета с ним, или мрачной судьбы можно было избежать? И что это только что с ним случилось? Прежде герой не испытывал такого жгучего груди эмоции даже при битве с монстрами… Но когда он дрался с кхаоси насмерть…       Эхо грохота. Вдруг из воронки в центре двора донёсся шум — низкий, скрежещущий, как будто камень о камень, но с влажным хлюпаньем, словно кто-то бросался говяжьей вырезкой. Конан шипнул про себя: «Дерьмо. Только не говорите, что эта штука… Да, это оно».       Оттуда вылез сильно повреждённый голем — тот самый, что гонялся за ним на полигоне, теперь изуродованный битвой с жуками-солдатами. Его глянцевые кирпичи были покрыты глубокими трещинами, откуда сочилась вязкая жидкость, похожая на масло. Керамические пластины на груди, с эмблемой рогатого зверя, были изъедены кислотой от химозных внутренностей. Целые сегменты отсутствовали и через них виднелась пульсирующая плоть — органика, что выросла внутри, как лишайник в кирпичах. Одна рука была оторвана у плеча и торчащие из обрубка щупальца дымились, слабо дёргаясь. Подкосившиейся ноги, шарнирные и мощные, теперь хромали, и казалось что — один шаг — и механизм развалится. Бесстрастная маска лица треснула пополам, открыв пасть, что заняла все пространство и жадно глотало отравленный для нее воздух, кусаясь в агонии.       «Оживший труп», ведомый директивой, посмотрел на людей и заметил сородича. Игнорируя что орденцы бежали в другую сторону, великан сделал неловкий шаг и, сломав шарообразное колено, рухнул на остов другого голема. Казалось вот он и умер, словно найдя внутри себя что-то живое и оплакивая потерю. Но все были не так.       Когда машина упала на полую грудь, её ладонь вонзилась в панцирь, из-за чего конечности ранее сломанного автоматона едва сдвинулись. Плоть из одного рукотворного ужаса перетекла в другого — за считанные секунды мертвое мясо внутри рвалась наружу, ломая конечности, перестраивая тело сразу обоих в кошмарный гибрид: торс треснул как яйцо, щупальца поменяли местами руки и ноги и где только можно прорубались отверстия, из которых с животной жадностью высовывались новые глаза и рты. Пока голова одного была взята в руку, другой «близнец» повис на тонкой тентакле, как переспелый плод, болтаясь из стороны в сторону. И несмотря на всю видимую даже сквозь неживой камень мучения, рукотворный воин не забыл про свой долг.       Издав невозможный шум — смесь скрежета многотонного валуна и рёва быка — существо по-тараканьи ринулось к Конану, прикрывшего собой Лену.       Но прежде чем герой придумал, как быть, сверху упала тонкая, как прут, фигура в зелёном одеянии из растительного материала. «Эльфийка», сразу понял человек, с длинными желтоватыми волосами, развевающимися как лучи весеннего солнца, крикнула на синдарине:       — [Салатрак!] — и яркий луч света, как копьё дневной звёзды, заполнил двор, ослепив всех.       Когда вспышка угасла, от химерического голема осталась одна ладонь с щупальцами, что как будто еще не осознали своей смерти. Конан перевел взгляд с ликвидированной угрозы на остроухую отлюдку. Та одарила его своим и лишь сонно улыбалась. Мужчина не был экспертом в мимике эльфов, но даже он смог заметить скрытое разочарование в уголках ее миндалевидных глаз. Кажется, он ей не понравился.

***

      В главном храмовом зале аббатства воздух был пропитан ароматом свежей смолы и ладана, смешанным с лёгким привкусом пыли от недавних работ. Зал, некогда повреждённый вторжением шабашистки и её антропоморфных слуг (в общедоступной летописи указали именно так) теперь сиял в былом великолепии благодаря усилиям Ордена. Мастера-каменщики, вызванные из ближайших городов, трудились день и ночь, восстанавливая каждую трещину, а витражи дулись на месте. Высокий сводчатый потолок, украшенный фресками битв с демонами, был очищен от копоти, и теперь лучи утреннего солнца пробивались сквозь окна, отбрасывая цветные блики на полированный мраморный пол. В центре стоял главный алтарь, огромный монолит из белого камня, увенчанный статуей малахи с распростёртыми крыльяи, а на алтаре нанесено изображение людей, что раскинуло руки навстречу божественному. Вокруг горели сотни свечей в золотых подсвечниках, создавая атмосферу святости и ожидания.       Зал был заполнен до отказа — собравшиеся здесь люди и отлюди представляли собой мозаику разнообразия, словно весь Дивный мир сошёлся в одной точке для сегодняшнего вечера.       Жрецы разных богов стояли плечом к плечу. Их одежды и атрибуты отражали характер их небесных покровителей. Помимо крупных культов вроде Арес или Посейдон, были и почитатели меньших божеств: вот седобородый служитель Гефеста, в мантии, расшитой молниями, с молотом на поясе, что гудел от внутренней силы; рядом — полуобнаженная жрица Матери-Сыра-Земля, покрытый таким слоем грязи и раститетльности, что он мог считаться одеждой; дальше — воинственная фигура культиста Мирмидии, по мифам, скованной дочери Гефеста и Арес (несмотря на все усилия Храма Гостеприимства, теологическое просихождение богини-стратега остается противоречивым). Нашлось место даже «вымершим культам» — кто-то из орденцев установил идолы богов, у которых не осталось живых последователей. Среди них был Атон, диск с тысячью дланей Бога Солнца, Митра, держашая баланс между любовью и войной семирогая богиня, Юпитер… «За каждым одиноким образом стояла история исчезновения целого народа…»       Представители знатных родов добавляли блеска: щедрый аристократ из Нового Вестерланда в бархатном дублете с гербом льва, окружённый телохранителями в латах и обсуждающий последний военный поход; смуглый купец из Арасалима в шелках, увешанный драгоценностями, с расчётливым взглядом, хвастующийся выкупленной из рабства невесткой и «сосудом, исполняющим желания»; и, конечно, подавляющая большинство из королевских родов хазрантов. Все они были известны как надёжные союзники Церкви, на чьи пожертвования организовались ответные походы Ордена и содержались поселения на фронтирах. Разумеется за еще большую сумму, им позволили лично лицезреть исторический момент, что должен был приблизить их в благому касанию Богини, «или вроде того». Конан в целом не возражал против эксплуатирования своего образа героя, пока деньги шли на спасения чьих-то жизней; ради такого можно и не скромничать.       Послы отлюдских цивилизаций выделялись особенно: сегодня своим присутствием смогли почесть только эльфы и дварфы, или квенди и дави, как их народы самоименовались.       Они держались максимально далеко друг от друга, словно невидимая стена разделяла их. Когда они вошли в зал, их пути пересеклись всего раз: квенди, грациозно скользящие по мрамору, и дави, тяжёлой поступью топчущие пол, замерли на миг. Когда их взгляды скрестились в холодном молчании, и без слов, лишь кивками и едва заметными жестами, они поделили пространство — эльфы заняли левую сторону зала, а дварф правую. Не было открытой агрессии: ни оскорблений, ни толчков, только напряжённая тишина, как натянутая тетива лука, готовая сорваться, но сдерживаемая умелой рукой дипломата. Если бы не человечьи толпы между ними, всё могло кончиться куда неприятнее.       Эльфийская группа состояла из тринадцати особей: королевы, прибывшей сюда первой, и её двенадцати вельмож. Представителей остроухого народа, известные своей андрогинной, почти идентичной друг другу внешностью можно было отличить только по одежде. Рыцари, или их аналоги, носили на себе доспехи с белыми львиными шкурами или одеяние магов с изображением серебряной башни, что добавляли им мужественности, подчёркивая стальное зерно в их глазах. Монарх же была одета в, на первый взгляд, обычное платье, но если бы она позволила приблизиться (чего она не делала, а свита прятала её за собой от «блудных» глаз людей), то открывалась чудесная картина: каждый узел и поле её платья было не просто тканью, а буквальной миниатюрной картиной, изображающей сцены, понятные немногим из людского племени — это были легенды, в которых эльфы воспитывались.       В отличие от раздробленных царств людей, у всей эльфийской расы была только одна монархическая линия, которой подчинилась любая колония добровольно. Квенди не делились подробностями своего уклада, потому среди историков Ордена популярна радикальная теория, что эта Королева, собрав лучшее из лучшего, застала ещё эпоху Сада. Многие из них были готовы драться, лишь бы приблизиться к месту, где она была, и выпытать каждую деталь у клочка земли, на которую она наступила.       Также их группу выделяла ещё одна немаленькая деталь: единорог. Разумное животное, символ чистоты и строго охраняемое Орденом как вторых послов Верховной Богини к людям после малахов. Хотя возникли трудности с охраной и требованием освободить благородное создание, эльфы смогли продавить своё — белоснежная кобыла покорно стояла на месте, не смея дышать и поднимать морду выше улыбающегося лица королевы. Судя по тому, что её уголки губ поднялись на долю градуса выше, ей нравилось подчинённое животное, как богатой девочке нравится дорогая кукла.       Если эльфы были подобны застывшим, идеальным изваяниям, холодным и недоступным, то дварфы — или один единственный дави — представлял собой их полную, почти сатирическую противоположность.       Ростом он едва ли дотягивал до пояса самого щуплого из присутствующих оруженосцев, смахивая на ребёнка: мальчика лет до десяти. Большая голова с высоким, умным лбом, гладким, словно отполированным — всё это лишь усиливало сходство. Но любое искушение сюсюкаться с этим «дитятей» мгновенно испарялось, едва взгляд скользил ниже. Его тело, скрытое под слоями практичной, лишённой всяких украшательств одежды из грубого вощёного полотна и толстой кожи.       Именно это впечатление неуклюжести и делало его облик столь обманчивым. Количество снаряжения, амуниции и просто вещей, которые он на себе нёс, могло бы снарядить целый разведывательный отряд. Пояс, больше похожий на узкую кузнечную наковальню, был унизан кольцами с ключами, щипцами, свёртками с неизвестными травами и маленькими, но явно туго набитыми кошелями. Сумки всех размеров и конфигураций болтались на бёдрах, за спиной, на груди, и каждая издавала свой собственный звук: глухой перезвон склянок, шуршание пергамента, мягкий стук деревянных заготовок. От него пахло дымом, сушёным мясом, горной сыростью и чем-то едким, химическим — запах лагеря, мастерской и арсенала, слитые воедино. За спиной, возвышаясь над его макушкой на добрых два его роста, он нёс некий предмет, завёрнутый в промасленную кожу. Очертания были сглажены, но угадывалась несимметричная, удлинённая форма, обещавшая внушительную тяжесть. Два тонких, но прочных ремня крест-накрест удерживали ношу, впиваясь в узкие плечи дави. Впрочем он, казалось, не замечал её веса, как не замечает человек собственного скелета.       Но главным, расовым атрибутом была его борода. Она не просто росла — она жила собственной жизнью, монументальный памятник самому себе. Густая, спутанная, цвета воронова крыла с проседью, будто припорошенной инеем, она ниспадала густыми прядями почти до самых пят. В неё были вплетены тонкие металлические нити, крошечные шестерёнки, обломки рунических камней и застрявшие, казалось, навсегда щепки и крошки хлеба. Она была его летописью, его доспехами и, возможно, его одеялом. Сказать это был контраст между «детским» личиком и многолетней гордостью — значит сказать ничего.       И при всей этой внешней неотёсанности, грубой силе и комичной, карликовой наружности, посол дави вёл себя не как затворник. В отличие от эльфийских вельмож, замерших в добровольной и надменной изоляции, он сновал между группами людей, как прыткий, юркий барсук. Его высокий, пронзительный, совсем не соответствующий мощи голосок постоянно раздавался то тут, то там. Горняк мог обратиться к напыщенному дворянину, тыкая коротким пальцем в его расшитый золотом дублет и предложить подшить «защитной руной» в обмен на редкоземельный металл в виде его кольца. Или заявить жрецам, что их ладан пахнет не «по-ладановски» и поднести им дар, приговоривая что «отрывает от сердца». Дварф шутил, советовал, сплетничал и давал оценки, словно был здесь не чужеземным послом на величайшей церемонии тысячелетия, а завсегдатаем местной таверны.       Это прежде всего было связано с особыми связями с людьми, которые развивались на протяжении веков. Во время эпохи Четырех Бедствий, дварфиская раса пострадала особенно, поскольку после всех катаклизмом ранее райские пещеры, где они обитали, превратились в тунели полные долгой или страшной смерти. Используя накопленную веками богатства гор, что они добыли шахтерским ремеслом, считая махание киркой спортом, королевства дварфов кое-как смогла наладить торговлю с поверхностью и более-менее встать на ноги.       Это также спровоцировало рост интереса к машинерии - если для поддержания общества не хватает рук, надо сделать так чтобы в имеющиеся помешалась как можно более "навороченная" кирка. Каждая новый шестерно-пружиный помощник по хозяйству не стоил легкодоступного золота, поскольку минуты покоя с кружкой пенистого были несоизмеримо ценее. Поэтому нередка была ситуация, когда дварфы боролись за право выйти на поверхность, чтобы "заняться торговлей": то есть оставить приличный запас драгоценностей в людском пабе или иначе развлечься от темных будней недружелюбного подземелья. Так ранее жившие сами по себе, подобно остроухим, культура сынов скал постепенно изменилась и стала более «ксенофильной». У всего была цена, включая выживания.       В тоже время, у быстро развивающегося Союза Кланов, он же Конкорд, были серьезные проблемы. Дварфы не были самым плодовитым видом, а вот естественных хищников во всех средах обитания - с избытком. Союз с Орденом также находился в патовой ситуации. Церковь требовала отказаться от автономности караков (цитаделей-государств) в пользу полной феодальной модели, "компенсирующий пацифизм" налог, а еще полное подчинение всех инженеров Храму Познания. Дело было не столько в "жадной аристократии" (влияния коих, увы, нельзя отрицать), а в том что хоть города дави были неприступными крепостями, на захват которых ушло бы больше богатств, чем хранилось внутри; на протяжении тысячи лет, линией обороны многих из них был непосредственно сам Орден - разумеется борящиеся за собственную жизнь люди защищали подземников бесплатно и соответственно требуемый налог должен был ликвидировать "несправедливость", как мирные провинции платят фронтовым. И хоть по соглашению удалось достигнуть отказа от создания "рискованных" изобретений, компромисса между двумя мирами на радость монстра еще нескоро случится, если вообще будет.       После того как последний гонец доложил о том что их сюзерен не придет, начался ритуал: героическая клятва.

***

      Церемония стала для Конана испытанием куда более изнурительным, чем любая схватка с монстром, честно говоря. Сам акт был пустой формальностью — несколько строчек текста, которые каждый помеченный Богиней обязан был вызубрить и отбарабанить... Но в особом случае Избранного, этих строчек было несколько тысяч. А ведь суть укладывалась в одно ясное и чёткое предложение: «Я пойду в Маккай и убью грёбаного Дракона вместо вас!»       Однако дьяконы Ордена, с их патологической страстью к превращению простых вещей в многочасовые пыточные мистерии, растянули это на целых четыре безостановочных часа декламации. И это был ещё укороченный, поблажливый вариант, выпрошенный Конаном с помощью авторитета. Первоначальный сценарий, составленный каким-то явно помешанным на самобичевании теологом, предусматривал двадцать пять часов непрерывного чтения. Конан мысленно послал благословения всем богам, что Ришелье удалось настоять на компромиссной версии с вырезанием исторических справок и цитирования изречений видных деятелей. Даже снисходительный кардинал был не очень доволен прошением героя, но признался, что и сам не выдержит слушать его столько. Возможно где-то в Колхе, в своем гробу завертелся составитель мегаломанской речи и собирался востать во имя мести за неуважение к его творческим трудам.       Наконец, последнее эхо слов Избранного затихло под сводами зала и раздались положенные овации. Настало время принимать поздравления и дары. Процессия растянулась ещё на часов пять. Купцы, герцоги, жрецы — все стремились прикоснуться к Избранному, вручить ему оружие, деньги, карты или припасы в обмен на упоминание их имени перед Небесами. Конан принимал всё с каменным лицом, кивая и бормоча благодарности, уже чувствуя, как усталость въедается в кости глубже, чем хмель во время городского фестиваля. К счастью, он обладал священным правом приказать уступить место следующему слишком уж настойчивым фанатикам, которые слишком долго возлагают на Героя большие, но повторяющиеся надежды.       И вот подошли предпоследние — посольство эльфов.       Впереди всех, холодная и невозмутимая, как утренний иней, шла королева. Вблизи её внешность была ещё более поразительной. Её лицо казалось высеченным из янтаря мастером, одержимым идеей невозможной симметрии и чистоты линий. Короткий нос и губы столь бледные, что казались лишь намёком на уста. Желтоватые как солома волосы в основном спадали за спиной, но две косы прикрыли собой длинные, торчащие в стороны уши (у солдат они скорее были прижаты к голове или спрятаны под шлемами). А бездонный взгляд, точно как у Конана, все также остался при ней. Но главное — её глаза… Они выделались: если у других из народа лесов они были светлыми — зелеными или голубыми, — то вот королева обладала кариеми очами, который впрочем отдавали золотым блеском в свечах.       Она остановилась перед ним и, задирая ровный подбородок (человек знал, что для эльфов это не жест высокомерия, а нейтральное приветствие; прощались они, наоборот, склоняя головы), принялась молча его изучать. Минута тянулась за минутой. Воздух загустел. Наконец, терпение Конана лопнуло.       — Говорите, — бросил смертный коротко, без учтивости.       Один из гвардейцев, стоявших за спиной королевы, сделал шаг вперёд. Его благородное лицо энати исказила почтенная, но возмущённая гримаса.       — Бедо, и Говад, и Аранел пэдэд, — что значило «Жди, Спаситель, Королева будет говорить»       Однако сама королева лениво подняла руку, останавливая заносчивого стражника.       — Эль’Драт, мой рот ещё не высох, — сказала она, приклонив голову влево и хитро поглядывая на самого интересного человека.       Свита и, показалосоь, весь зал замер в немом шоке, отпрянув назад от владычицы. Правительница лесов произнесла это на хазранти, церковном языке Ордена, в который эльфийское государство не входило. Для её вельмож это было двойным ударом по гордости: общаться на «Общем» языке считалось плебейским, а уж на языке людей — немыслимым унижением. Остроухая дева впрочем с невозмутимым видом была горда своей «выходкой», которую подчиненные и не мыслили осудить. Конан лишь кивнул, на его лица играла едва уловимая ухмылка:       — Мог бы попрактиковаться в синдарине. И да, я действительно мало знаю, ваше квендичество.       Губы эльфийки ненадолго приняли идеально круглую форму от лёгкого удивления, прежде чем она тихо, почти беззвучно… захихикала. Дело в том, что она, наклоняя голову налево, только что жестом сказала ему: «Ты знаешь мало» — одно из двух эльфийских оскорблений (вторым было слово «неговорящий, немой» в значение «не эльф»). По какой-то непонятной людям причине, эльфы старались как можно меньше двигать языком, что было странно для расы именовашей себя «говорящие», и поэтому имели целую систему жестикуляций для невербального общения. Конан плохо был знаком с эльфийской культурой языка тела, но этот жест так часто появлялся в разговорах между орденцами и остроухими, что даже стал подсознательно распространён среди людской элиты приграничья.       — Вежливо прошу, назовите своё имя, — продолжил Иозеф, соблюдая формальности.       «Ню’Люси Диклониум,» — ответила она, не шевеля губами. Звук родился прямо в воздухе, лёгкий, как паутина. Конан заметил лёгкое мерцание вокруг её рта — она использовала магию, чтобы её слова не подслушал никто, кроме него. Видимо даже такая информация про правительницу лесного народа была государственной тайной. Человек ухмыльнулся, поскольку гипотеза в его голове звучало все более правдоподобно. Стараясь подражать мимике королевы Диклониум, Конан сразу и прямо бросил:       — Вам не нравится, что я не из вашего рода?       Эльфийская женщина даже не попыталась скрыть своего отвращения к окружающей обстановке. Ню’Люси лениво провела взглядом по залу, по людям, и её лицо скривилось, будто от запаха тухлого мяса, перед тем как вернуть полухмылку.       — Не нравится, — подтвердила она просто и, сделав небольшую паузу, зевнув.       Широко и без стеснения. Физиология эльфов исключала рефлекторный зевок благодаря магическому дыханию через кожу и соответственно эффективного снабжения мозга кислородом. Это был специальный, для «низших рас», жест этакого тотального, вселенского пренебрежения. За спиной гвардейцы одобрительно вдохнули ртами.       — Но тот факт, что ты по всем остальным пунктам соответствуешь Пророчеству, что явлено нашему народу… — она прищурила свои янтарные глаза, изучая его с ног до головы, и тут же вернула взгляд в прежнее, скучающее состояние, — …признаю. Передо мной Избранный.       Затем Ню’Люси, прижав слегка уши, закрыла глаза полностью. И словно по невидимой команде, все двенадцать вельмож, будто марионетки с обрезанными нитями, рухнули на землю. Не в поклоне, а именно упали, согнувшись в почти невозможной позе, благо их эластичные, невесомые доспехи позволили им сжаться в тесные, почти шарообразные формы. Прямо перед ними было сложены жезлы и клинки, как бы предлагая их взять. Это был высший знак уважения и признания у эльфов — добровольная сдача перед величием другого. Такого поклонения были достойны единицы героев из детей лесов, не то что люди... Потерянная честь зато компенсировалась тем, что существо низшей расы являлось "малахом из плоти" в глазах эльфийской знати.       Конан хмыкнул. Прерывать этот ритуал было бы верхом невежества. Он молча принял эту странную дань, стоя прямо и чувствуя себя немного нелепо. Лишь когда самый старший из гвардейцев, не поднимаясь с колена, произнёс что-то на своём языке, королева открыла глаза. И так же мгновенно, как пали, эльфы вскочили на ноги быстрее, чем можно было моргнуть.       — У меня есть дар для Героя, — объявила королева Ню’Люси Диклониум. — И это моё слово.       Конан, помня урок, наклонил голову вправо — жест, означавший в данном контексте признающие ошибки «Объясни, я слушаю».       Королева подправила лик, будто встретилась с потерянной и жалобной сиротой.       — Люди не умеют ценить вещи. Ломают, теряют, портят. Если они не могут оценить ценность материального, как они смогут понять ценность слов? — она кинула взгляд на дверь, за которую уносили дары всех прошлых просителей. — Мой дар — это не меч и не щит. Это послание. Оно тебе ещё очень пригодится.       На этом величественная дева развернулась, не став ничего объяснять дальше. Один из вельмож подскочил, подставив сцепленные руки, чтобы помочь ей взгромоздиться на спину единорога. Без единого взгляда назад, не дожидаясь окончания церемонии, эльфийское посольство торжественно и молча проследовало к выходу, оставив за собой шлейф лёгкого недоумения и оскорблённого человеческого достоинства. Без их присутствия почему-то орденцам стало легче дышать... Герою оставалось только мысленно положил этот «дар» в долгий ящик вместе с остальным хламом, который ему ещё предстоит разобрать на предмет полезности.       Пока серебристый отблеск эльфийской делегации растворялся в дверном проёме, в зале повисло лёгкое, оскорблённое молчание. Пока высокие фигуры покидали сцену, на нее восходила высокая образно. Дварф бросил короткий, дерзкий взгляд в спины удаляющихся квенди. В нём не было ненависти или злобы — лишь спокойная, почти профессиональная оценка, с какой кузнец окидывает кривую подкову, которую не он ковал. Он не произнёс ни слова, не издал презрительного фырканья. Комментировать их нахальный уход он счёл ниже своего достоинства.       И в этом был главный контраст. Если эльфы были чужемирными, неприкасаемыми существами, чья чужеродность резала гостеприимных хозяев храма, то дави удивительно казался человечным. Вернее, он не старался им казаться — он был плотью от плоти этого мира, его фундаментом и основанием. Его телодвижения были лишены малейшей скромности элегантных остроухих, которые, казалось, стыдились самого воздуха в людском храме. Он стоял твёрдо, дышал глубоко, и его присутствие не нарушало гармонику зала, а, наоборот, укрепляло её, словно в стене появилась новая, несущая опора.       Если квенди в насмешку называли «потерявшимися малахами» за их вечную отстранённость и чудовищное чувство собственной важности, то про этого сына скал можно было бы сказать, что он — «маленький человек». Не в смысле роста, а в смысле своей сути. Дварфы терялись на фоне людей — они были их логичным дополнением, как птица что чистит зубы хищного зверя из Жаркоземия. Внешне они выделялись, разумеется, но на это разница двух рас и кончалась.       Дави шел тяжёлой, уверенной походкой к Конану. Его большие, умные глаза, скрытые в тени нависших бровей, смотрели на Героя без подобострастия, но с глубоким, неподдельным уважением.       — Я… э-э… — он хмыкнул, потерявшись в словах, и ткнул себя коротким пальцем в грудь. — Я тут за всех дави. Ну за все кланы говорю и верховного короля Тогрима. Особенно за тех дави, кто сюда не добрался. Попутчики мои… Не добрались вообщем. Извини, если звучу не так напыщенно как эльги: говорить с тобой должен был другой, а я кузнец косноязычный то…       В его голосе, внезапно осипшем, повисла вся горечь горных троп, вездесущих пропастей, внезапных камнепадов и таких же неожиданных засад монстров. Конан, видевший подобное в глазах молодых ветеранов-ополченцев, лишь молча кивнул и сжал на груди кулак: соболезнование, понятное без слов. Оценив жест, дварф кивнул в ответ, благодарный за то, что не пришлось объясняться.       — Я уже заказал парням в ближайшей часовне отпевание. Помолишься Верховной Богине, пожалуйста? Пусть вернет их души в наши очаги.       — Обязательно посещу.       Карлик шмыгнул носом и быстро тыльной стороной ладони утер скупую мужскую слезу, затерявшуюся в гуще бороды. Затем, с неожиданной для его «недоразвитой» фигуры подземника ловкостью, он скинул с плеча тот самый гигантский свёрток, который нёс за спиной. Древко гулко стукнуло о камень.       — Держи. Можешь прям здесь открыть.       Конан, вздохнув, развернул промасленную кожу, не долго гадая что ему преподнесет еще один экзотический гость. И был приятно впечатлён.       В его руках лежал молот. Но не грубая кувалда подземного рудокопа, а произведение оружейного искусства. Он был выкован из светлого, почти белого металла, но его древко и головка были инкрустированы чистым золотом, уложенным в сложные, геометрические узоры, напоминающие схемы горных жил или рунические письмена. С одной стороны головки молота находилось широкое «жало» — острый, загнутый вниз клюв, предназначенный для того, чтобы пробивать доспехи или панцирь, цепляться за щиты и ломать кости. Ощупав и слегка порезавшись, герой был готов поспорить, что им то можно было без труда пробить и жуков-солдат, и голема. А с другой стороны молот радовал каплевидной пластиной с большую книгу, даже больше головы человека по площади. И в завершении по бокам располагалась два креста Верховной Богини, в качестве украшения или вырывающиеся из жеод цитрина.       Когда Конан тронул пальцами металл и, как говорилось выше, порезался, молот отозвался. По золотым жилам пробежала дрожь, и они вспыхнули ровным, тёплым, героически-золотым светом. Он не отражал свечи, а именно сиял, словно внутреннее пламя вулкана, заключённое в металл. Таким же ответным, жадным блеском засверкали глаза Конана. В его душе, привыкшей к надёжной тяжести стали, что-то щёлкнуло. Он перехватил рукоять, почувствовав её идеальную, живую балансировку. Он понял это оружие, а оружие поняло его ещё до первого удара. Из всех дарованных орудий смерти, дварфийский молот стал его новым фаворитом.       «Возможно даже новый друг,» — с озорством воину уже не терпелось потренироваться с ним.       — Это Калмараз, — голос дави прозвучал торжественно и глухо, как эхо в пещере. — Молот Войны. Его ковал мой народ, включая меня. Из поколения в поколение. Переплавляли, переделывали… ждали. Ждали того, кому его передать. Героя, что сразит Драж Архонта Армагеддона.       При словах, значивших упоминание Архиврага всуе, да еще и в доме Небес, по залу прокатилась волна тревожных шепотов. Люди, ещё минуту назад любопытствующие, невольно отшатнулись, крестясь. Имя главного врага всего живого, произнесённое вслух, было как удар грома в ясный день, чего не должно было быть в отрепетировано церемонии. Дварф, видя вызванный переполох, смущённо отступил на шаг, засуетившись.       — Прошу прощения… мне пора.       И, кивнув Конану на прощание, кузнец развернулся и буквально растворился в толпе, затерявшись среди людских спин так же легко, как и появился. Оставив Героя наедине с сияющим молотом и тяжёлым, навалившимся грузом ожидания еще одного народа.       «У тебя теперь есть еще одна причина сдохнуть, трехглазый ублюдок».

***

      Мужская келья погрузилась в тишину, нарушаемую лишь мерным дыханием Конана и потрескиванием оплывающей свечи. Сумки, туго набитые всем необходимым для долгой дороги, стояли у стены, готовые к отправке. Воздух был тяжёл и неподвижен, словно само аббатсво затаилось в ожидании.       Конан сидел на краю своей походной кровати, его мощная фигура была сгорблена под невидимым грузом. На коленях, поперёк мощных бёдер, покоился Калмараз. Пальцы варбирийца лежали на тёплом от золотой инкрустации металле, будто ведя безмолвную беседу с оружием. В этой минуте одиночества, на пороге величайшего пути, его ум был далек. Он мысленно прокладывал маршрут по карте, которую зазубрил до последней трещинки, видел чужие земли, чужие реки. И видел его. Виновника.       И человек был… уверен в своей победе. Эта уверенность была не юношеской бравадой, которой он не беднел, а холодным, стальным расчетом. Вопрос был в тяжести судьбоносного боя. С момента явления Дракона прошло две тысячи лет. За это время чудовище наверняка готовилось, становилось сильнее, хитрее, обрастало новой мощью, зная о том, что где-то там, в сотнях километрах будет взращена его смерть. Армагеддон ждал его. И у смертного не было причин отказаться от встречи с абсолютным злом.       Эта мысль не пугала человека, а лишь заводила сильнее, как пружину. Чем дольше он медлит, тем больше невинных душ отправится в небытие. Эта простая, неоспоримая математика звала его в путь, заставляя подняться с кровати. Он должен идти. Сейчас.       Дверь скрипнула. На пороге, опираясь на резную трость, стоял кардинал Ришелье. Но это была не та властная, незыблемая фигура, что собирала советы и отдавала приказы. Это была его тень, отпускающий единственного сына на войну старик. Его лицо, обычно бесстрастное, было серым и обвисшим, словно с него забрали последние годы жизни. И дело было не в сегодняшнем нападении — в его слепых, неприкрытых молочных глазах читалась иная, более личная и глубокая тревога.       — Конан… — его голос, всегда твёрдый и воодушивляющий, теперь звучал хрипло и полным сомнения. Он заколебался, собираясь с силами. Было видно его желание просто освободить дорогу. — Стоит ли… может, стоит продолжить обучение? Ещё неделя… месяц…       Он сам не верил в то, что говорил. Конан посмотрел на него своим ясными взором и просто, без раздумий, покачал головой:       — Нет.       Один короткий слог, прозвучавший как приговор. Дюма вздохнул. Глубоко, понимающе. И тогда что-то в нём надломилось. Словно неловкий, хрупкий старец, кем он казался, но не был, орденец сделал шаг вперёд и обнял Конана, уткнувшись лицом в его мощную грудь. Его плечи затряслись от беззвучных, но оттого не менее горьких всхлипов. Это было прощание. Он знал, что больше никогда не увидит своего воспитанника, этого «грубого, неотесанного мальчугана», который за годы обучения заменил ему того, кем он дорожил больше жизни.       Конан замер на мгновение. Затем его огромная рука, способная крушить камни, с неожиданной нежностью великана легла на спину кардинала. Он легко приподнял худое, почти невесомое тело, держа его в воздухе в этом неловком, искреннем объятии, как отец держит ребёнка. Он держал того, кто помог ему собрать в кучу осколки его души после того, как весь его мир — племя варбирийцев — обратился в пепел.       Через минуту Ришелье отступил, прощупав промокшие веки, пытаясь вернуть себе тень достоинства.       — Лена… — прохрипел он, откашлявшись. — Она пойдёт с тобой. Аббатиса назначила ей епитимью в виде изгнания… но, если честно, это была её инициатива. Она считает, что принесёт больше пользы рядом с Героем.       — Разве в Пророчестве не сказано, что я должен дойти до цели один? — Конан приподнял бровь.       — Так и есть. Но это касается лишь войск Ордена. Как выяснилоссь после досконального изучения Храмом Книгопечатания и уточнения у архивальикрии Михаэлье, существует исключение: Героя могут сопровождать «сподвижники». Мы пытались использовать эту… лазейку, чтобы приставить к тебе отряд элитных ополченцев. Или хотя бы других героев.       — И ничью кандидатуру не одобрили? — варбириец усмехнулся, закатив глаза от очередного доброго жеста Небес. — Богиня часто решает так как мне не нравится. Иногда кажется что сама себе палки в колеса вставляет.       Ришелье… к удивлению избранного, поддакнул с полным пониманием богохултства, но… При полной отсутствии осуждения! Впрочем кардинал быстро отвернулся: видимо это соглашательство было еще одной невольной оговоркой из-за чувства надвигающиеся разлуки. Голосом же седовласый мужчина вернул старую ухмылку.       — Ничью… кроме одной. — он обернулся к двери. — Войди.       Из проема выскочила силуэт с шумным лязгом пластин. В небольшую комнату буквально втиснулась фигура, почти не уступающая Конану в ширине плеч и мощи. Высокий, могучий, закованный с головы до ног в доспехи из отполированной до ослепительного блеска платины. На его массивной кирасе, прямо на груди, был вычеканен герб: нетронутое, идеальное яблоко, пронзённое насквозь прямым крестом — символ одного из самых набожных рыцарских орденов — Рыцари Плода.       Через решётку закрытого забрала, искажавшего голос до низкого металлического тембра, раздалось приветствие, гулкое, как удар колокола:       — Да хранит тебя Богиня, Иозеф. Я — паладин Атом. И твой щит на этом пути.

***

**Бонус: Книга Скитаний, Глава 12, Стихи 13-44**

13. Но кардинал, муж именуемый Ришелье, восстал против слова ангельского. И простёр он руку свою, дабы удержать меч ближнего своего, и воззвал громким голосом: 14. «Нет! Не подниму руки моей на чад человеческих, дабы не пролить кровь невинную во имя кумиров ложных и жестокости, что прикрывается личиной святости! Ибо истинная вера — в милосердии, а не в истреблении!» 15. И вот, дивное знамение явилось: девица, что была привязана к столпу, простёрла руки свои, и узы её пали, яко не бывало. И сошла она с костра невредима, и глас её был твёрд и ясен: 16. «Слова сего мужа истинны! Люди сии, коих вы зовёте еретиками, стяжали дух истинный и милостивый, коего я не ведала в чертогах отца моего, среди вельмож и стражей Феода. Они отвергли ярмо земное, дабы обрести царство небесное в сердцах своих!» 17. И обратилась она к ангелу, и рекла: 18. «Бог истинно любящий не требует плоти и крови чад своих! Он ценит всякое дыхание Своё, и всякая душа пред Ним равна! И нет меж нами ни господина, ни раба, ибо всем нам суждено быть царями в Дивном мире Его, свободном от греха и принуждения!» 19. И прежде нежели ангел могла изречь хулу на сии слова, весь народ, единодушно, возгласил едиными устами: 20. «Именем Господа Единственного, изгоняем тебя, дух лукавый, что явился в одеяниях света чужого!» 21. И тогда явился Господь. 22. Не в ослепительном сиянии, но в благоговейной тишине, что объемлет всё. И ангел, взиравшая очами духовными, узрела Его — и узрела не образ милосердный, но Истину, пред коею всякая тварь ничтожна. И объял её ужас совершенный, ибо позна́ла она всю меру своего отступления. 23. Но не дал ей Господь изречь хулы. И тьма беззвучная, живая и послушная воле Его, окутала её, и смолк глас её, и не стало её пред очами людей. 24. И рек тогда Господь к народу Своему: 25. «Я избавил овец Моих от гнева слуги неправедной, что возжелала суда там, где подобает лишь милость. И возвращу её в обитель, уготованную всем духам мятежным и всем грешникам, ожесточившим сердца свои, — в место, где пребывать им до Часа Суда Моего». 26. И пал народ на лица свои, и восславил имя Господа Единственного, ибо узрел милость Его и суд Его праведный в один день. 27. И увидел Господь скорбь в сердце кардинала, печать молчаливого страдания, что тот пытался утаить от взора Всевышнего. И рек Господь, и глас Его был тих, но проникал в самую глубь души: 28. «Чадо Моё, Ришелье. Сокрыть смятение сердца твоего от Меня не удалось. Говори же. Я слышу». 29. И пал кардинал на колени, и излил душу свою: 30. «Господи мой… Неужели суд Твой будет немилостив к заблудшим, но всё же людям? Разве не творения Твои они, любимые и несчастные? Разве любовь Твоя к ним слабее ненависти Твоей ко греху?» 31. И понял Господь, о ком скорбит душа его, и отвечал: 32. «Нет никого сильнее Меня, и Я есмь Любовь. Но Я есмь и Справедливость. И дал Я всем человекам шанс избежать участи сей. И не сделал исключения даже для того, кого ты в сердце своём поминаешь — для Лжеспасителя». 33. При сих словах народ в страхе отпрянул, один лишь Ришелье стоял в скорби безмолвной. И простёр Господь туман Свой чёрный, живой и тёплый, и обнял им старца, как дитя своё, и прошептал: 34. «Понимаю Я тяжесть в сердце сына Мужа; волей Моей ты отвратил его от Меня…» 35. Но тут же глас Его стал суров: 36. «Но да ведаешь ты: Лжеспаситель сей наделён дарами демонов, что суть проклятия. И использует он их, дабы склонять окружающих ко греху, губя в первую очередь себя. Не единожды приходил Я к нему и посылал вестников Своих, дабы отвратить от пути рабства греху. И шёл Я устами твоими и от обратного, зная что он обратно Мне. И готов был Я даровать ему место особое подле Себя, и право судить человечество передать в руки его, если отречётся он от Лжепророчицы и яда её. Но не надо ему судить, ибо уже вынес он приговор человечеству в сердце своём: смерть». 37. И разрывался тогда кардинал от слёз, вопрошая: «Для чего же? Для чего так?» 38. И внезапно глас Господа прозвучал с ясностью обличающей: 39. «Ришелье. Пребывая рядом с сим Лжеспасителем, коий использовал колдовство против приёмного отца своего, ты заразился влиянием его. И посеял он в душе твоей мысль, что может он заменить тебе семью, коей ты лишился». 40. В ужасе великом онемел кардинал, ибо пала пелена с глаз его, и осознал он всю глубину манипуляции и то, как жестоко играли им всё сие время. 41. Поняв, что Лжеспаситель пытался заменить ему семью, подобно тому как Лжепророчица пытается заменить Бога, воззвал Ришелье из самой глубины израненной души: 42. «Отрекаюсь! Отрекаюсь от сего зла! Обещаю впредь не вспоминать о Сыне Погибели в сердце своём!» 43. И воодушевился Господь ревностью его, и одобрил его: 44. «Благодатью Моей да осенён будешь! И как встретил ты ныне веру истинную, так встретишь после смерти и семью настоящую, в чертогах Моих вечных».