Они ждут "Адвент"

Юнна шла домой по усыпанной гравием дорожке, держа мать за руку. Только что закончилась проповедь Даниила Азарина, которого дети в "Церкви Адвента" ласково называли дядей Даней, и пока её мозг пытался переварить всю информацию, которую получил, Алина, таща за собой дочь, мешала этому важному процессу. —Совершенно не понимаю, – бормотала она. – Как люди могут быть настолько грешны? Неужели не понимают, что скоро конец и нужно успеть встать на путь истинный? Последнее предложение было почти дословной цитатой из проповеди Азарина. Дочь, конечно, ничего не ответила, так как вопросы матери казались риторическими, или, как минимум, обращёнными к Богу, а не к маленькой девочке, которая едва умеет писать, а о значении многих слов из Библии может только догадываться. Попросить у кого-то объяснения этих слов значило бы получить ещё несколько ударов розгами—если не понимаешь Священное Писание, значит грешна и должна понести наказание. Логично же. Дядя Даня всегда говорит, что если бьют, то значит есть за что, нужно просто усвоить урок и впредь быть послушным, а там, наверху, все зачтётся. Даже в сегодняшней речи он затронул эту тему, придав Юнне и всем прихожанам разных возрастов уверенности в том, что соблюдение заповедей и терпение гарантирует вечную жизнь в раю после Второго Пришествия. Юнна не совсем осознавала значимость события, которое пророчат им, но зато уже была осведомлена о последствиях любого отклонения от правил, поэтому делала всё, что скажут. Вот показалась серая панельная пятиэтажка—место, где жила Юнна и её мать, Алина. Они зашли в подъезд, и девочка поморщилась из-за стойкого запаха табачного дыма, который она без труда узнала—не первый год здесь живёт. От квартиры их разделял один лестничный пролёт. Юнне опять стало не по себе. Место это нельзя было назвать непригодным для жизни, но что-то всё равно отталкивало. Переступив порог, девочка опять почувствовала, будто за ней наблюдает целая толпа людей. Наверное, из-за икон, которые были повсюду: на полках, на столе, на подоконнике, над двумя кроватями. Был здесь и портрет проповедника по фамилии Шёлков, который является родоначальником Церкви Адвента и дедом её нынешнего лидера Владимира Шёлкова (это если судить по словам самого Владимира). Юнна с Алиной перекрестились, что обычно и делали, входя в квартиру. Мать прошла на кухню, собираясь приготовить обед, а Юнна села на свою кровать, ясно услышала, как заскрипели под её маленьким весом старые пружины. За окном, что-то радостно крича, играли дети. Юнна привстала, чтобы получше разглядеть их и её брови подскочили вверх, хотя подобное она видела практически каждый день. Кроме субботы, когда нельзя ничего делать, естественно. Перед ней развернулась такая картина: девочки бегали по площадке с распущенными волосами, в шортах! Будто их никто никогда не учил быть тихими, заплетать косы и одеваться правильно, как в Церкви Адвента. Она бросила взгляд на одну из икон, увидела укор во взгляде изображённого на ней святого и всеми силами попыталась сделать вид, что ей эти дети с их грешными играми неинтересны, села обратно, выпрямившись. —Юнна, время обеда, – услышала девочка голос матери и не заставила себя долго ждать. На столе стоят две идентичные керамические тарелки. Сегодня на обед привычное и даже немного надоевшее блюдо—овощной суп. После молитвы, Юнна принялась за еду. Она управилась быстро, так как после одного хлеба на завтрак весь день ходила голодная. В итоге, тарелка девочки была идеально чистой. То же самое у матери. До обеда Алина едва держалась на ногах, но, как и дочь, не признала бы этого ни перед кем. Мать быстро ополоснула посуду, боясь потратить слишком много воды. Нужно максимально экономить, чтобы часть денег отдать Владимиру Александровичу и дяде Дане, а те, в свою очередь, используют их на благо Церкви. Именно поэтому в квартире почти никогда не горел свет. Некоторые люди замечали это, но не удивлялись. Юнна Вольская и Алина Журбина уже давно заработали репутацию "странной семьи" просто своим существованием. Среди соседей о них ходили разные слухи, но никто не горел желанием узнать о том, что происходит на самом деле. С Юнной во дворе не общались, но ей это и не было нужно, да и мама не разрешила бы. Алина обычно уходила на работу рано и возвращалась где-то к 5-ти вечера, но у Вольской постоянно создавалось впечатление, что мать в курсе каждого её шага, неважно, какое между ними расстояние. После обеда Юнна, убедившись, что мать занята на кухне, снова уставилась в окно. Как бы ни старалась, не могла оторваться. Там во всю резвятся её сверстники: качаются на качелях, раскручивают карусель, бегают, смеются. Если эти действия—грех, то почему они все так счастливы?.. Юнна отогнала от себя эти мысли и извинилась перед всеми иконами в их с матерью комнате. Ей было всего 7 лет, но она уже жила в страхе. Боялась, что мать от неё откажется, что Церковь её отвергнет, что не попадёт в рай. Это чувство уже не считалось для Вольской чем-то необычным, стало своеобразной рутиной. В этом и была её жизнь. Она не понимала половину слов из проповедей, которые была обязана слушать, с трудом осиливала Библию, которую была обязана читать, зато прекрасно знала ощущение страха. По закону Церкви Адвента, его она тоже была обязана испытывать. *** Распустив седеющие чёрные волосы, она вздохнула от боли в голове. Хочется спать. Долго-долго. А наутро проснуться в родном городе, позавтракать в кругу семьи, всем своим существом чувствуя свободу. Учитывая не столько её возраст, сколько всю ситуацию в жизни, женщина сомневалась, что вообще когда-нибудь увидит своих родителей, мужа, сына, дальних родственников, соседей. От понимания этого становилось... досадно. За долгое время, проведённое здесь она почти забыла родной язык и, что страшнее, стала с большим трудом вспоминать лица близких людей. А вот от этого факта уже появляется злость на себя. Променять семью на...это? Йозефа 20 лет назад даже подумать о таком не могла. Что-то в её характере изменилось, если она решилась на этот опрометчивый поступок. Она пересчитала деньги в кошельке. Если вычесть сумму, которую она должна сдать Церкви Адвента, да ещё и счета за коммунальные услуги, ей остаётся совсем немного. Опять тот же самый вопрос, который женщина так часто себе задавала: зачем так жить? Йозефа уже давно не грезит спасением, на котором и строится всё вероучение Шёлкова. Она может просто уйти, не являться на собрания, перестать жертвовать кровно заработанные деньги на благополучие аферистов, но они ведь предадут огласке всё, что она рассказывала на исповедях. Ей такой расклад не нравится. А вдруг какие-нибудь фанатики начнут её из-за этой информации преследовать? Хоть тот же Немец. Выходит, её ничего не останавливало, кроме страха... И всё-таки, зачем так жить? Когда она последний раз чувствовала себя в безопасности? Неужели постоянный страх—цена простой ошибки? Она быстро вытерла слёзы, стиснув зубы. Нельзя позволять себе быть слабой, даже когда ты одна в квартире. Ложась спать, Йозефа снова подумала о Родине: "Я уже ни на что не надеюсь, но, если бы мне можно было... Если бы это было моё последние желание перед смертью... Как бы я хотела вернуться туда..." Женщина крепко зажмурила глаза, будто в цветных кругах хотела разглядеть знакомые очертания домов и людей. Ещё немного поколебавшись, она прошептала, и её голос задрожал от еле сдерживаемых слёз. —Господи... Пожалуйста...