Два шота «вечность», лонг «мгновенье» и корвалол

«А потом появляешься ты, и летят к чертям постулаты мои, хронология и режимы. И такое чувство, что Господь создавал тебя по частям из того, что особенно мною ценимо».       Нет, ну что за мудак? Вот скажите, пожалуйста, кто говорит при всех такие слова?       Пока Антон сидел на последних парах, пиная балду, во внешнем мире загорелись фонарные столбы, а на мокром асфальте появилось вечернее отражение фиолетового предгрозового неба. Вокруг был серый, унылый пейзаж. Дождь, ливший несколько дней подряд, смыл всю дорожную пыль, оставив после себя грязь и мокрые кучи опавших листьев. Вдали у серебристого пруда, окруженного скамейками, болтали старики; на лужайках резвились и веселились дети со своими родителями... Антон удивлялся, почему на него люди не оглядывались: такой псих по улицам бродит.       Он впервые был настолько сильно морально растоптан и унижен. В парке за университетским городком шелестели оранжево-красные кроны деревьев, скрывая туман и роняя на землю дождевые капли, слышался тихий радостный лай собаки и смех его хозяина, кричали наглые голодные питерские чайки. Поистине раздражающие звуки. Бесило абсолютно всё и все. Даже любимый бадлон чёрного цвета (единственная не оверсайз вещь в гардеробе), ворот которого Шастун всё пытался оттянуть, тонкую ткань на груди комкал, сжимая пальцами, чтобы не задохнуться от нехватки воздуха, от негодования, от духоты... Беда в том, что Антону во всем мире душно было.       Пряча руку в кармане такого же цвета твидового пальто, он старался не думать, какая муха укусила его преподавателя. Не думал, но пришел к мнению: что бы с ним ни происходило — ничто не извиняло подобного поведения. Ни-что! Парень быстро и возмущенно пересёк лужи и опасно скользкие прелые листья, стискивая подкладку кармана и крутя между пальцами старые проводные наушники.       Он пнул подвернувшуюся под ноги пустую, ни в чем не провинившуюся железную банку (ну, кроме того, что она портила красивый вид исторического Петербурга, да и экологию в целом). Антон пытался считать про себя до ста, но уже пятый раз сбивался в районе двадцати и в итоге перешел на счёт сигаретных бычков и дохлых ворон.       «Я понимаю, что предмет может быть вам неинтересен, но поддерживайте хотя бы видимость дисциплины». Издевался? К следующей лекции все должны подготовиться по всему пройденному материалу, так как Попов устроит незапланированный тест. Просто блеск! Умело сделал так, что теперь в глазах однокурсников Антон выглядел настоящей скотиной! Это же, типа, только у Шастуна недостойное поведение! Зараза. После лекции (большую часть которой он провёл в коридоре со скрещёнными руками и желанием закурить прямо возле кабинета) Антон просил, нет, умолял сделать наказание только для него, но тот даже слушать его не стал. Весь такой не терпящий возражений, «я тут главный».       Слова словно ударялись о невидимые стенки в голове и били с каждым разом все громче и сильнее: «Вы умышленно пытаетесь вывести людей из себя или это происходит само по себе?». Хорошие стереотипы, Арсений Сергеевич, небось взятые из вашей клишированной литературы. Не сказать, что Антон был без ума от мужчин, которые пахли книжной пылью, он просто сразу заострил внимание на том, что тот не расставался с книгами. Жаль, узнать об их сюжете никак не удавалось. Видимо из-за подобного интереса студентов, препод прятал обложки в самодельные, из обычного листа принтерной бумаги.       Или же внимание Антона останавливалось на больших, но аристократичных ладонях, аккуратно стриженных и гладких ногтях (полировал он их, что ли?) или бегущим венам при перелистывании страниц? Он всегда считал, что кисти — самая сексуальная часть тела мужчины. После пресса и ума, разумеется. А у него определённо имелось и то, и другое.       «Не думай об этом. Это, нахрен, чертовски странно, нет? Не будь странным. Не размышляй об этом».       Правильно говорят, в межсезонье — осенью или весной — обостряются не только заболевания, но и ожидания... Очередной раз поймав себя на том, что до боли прикусывал губу, недовольно скривился. Фу, блин. И очередная банка с грохотом полетела на проезжую часть за машиной и тупым водителем, который не притормозил, а решил окатить его грязью. Ну вот, теперь стирать придётся, а в коммуналке это такое муторное занятие. Антон показал ему вслед фак и прокричал проклятия. Ибо нефиг.       «Выйдите». Да его ещё никто и никогда не выгонял с занятий! Ну ничего, Арсений Сергеевич, он запомнил. Он вообще всё запоминал.       Антон пробирался между деревьями. Ветер засвистел в ушах, а ноги заныли. Любимые кеды покрылись землей и на глазах заветшали. У озера было намного тише. Антон оказался у самой кромки довольно большого и идеально круглого пруда с плавающими среди пестрых листьев утками.       Когда-то он мог целыми днями любоваться мирной водой. Тогда его занимали лишь краски, свет, очертания... Это была не вода, а что-то более редкое и драгоценное... Сейчас он смотрел на всё уставшими глазами. Просто загнал сам себя, ну, бывает же, осознаешь, что живёшь как-то не так, и копаешься в собственных мыслях. Антон город не знал вообще. Его заботливые родители подыскали ему комнату в коммуналке, и он рано начал жить без них. Работал, платил аренду, как-то сводил концы с концами...       Будучи ещё совсем юным, он уже просчитывал бюджет на месяц, откладывал деньги на оплату счетов, составлял списки продуктов на неделю, увеличивал жалкие накопления. Днём — учёба, вечером — работа, говоря себе «Моя финансовая ситуация временна. Деньги вокруг меня, я найду средства и сделаю мечту о собственной выставке реальностью».       Ему приходилось бороться с пустотой, с отсутствием цвета. Контуры, очертания и детали он всегда приберегал на потом — для особых случаев приходов вдохновения. Довольствовался карандашными набросками, которые так сильно ждали преподаватели, буквально заставляя зарисовывать окружающие предметы, которые что-то да значили. Но что они могли значить кроме бытового использования?.. Антон ощущал себя наполовину пустым стаканом, вот-вот перегорающей лампочкой, отклеивающимся куском обоев, грифелем, сточенным до острого состояния, до состояния раскола...       Так что там с психологией? Ах, да. Что с Антоном было, когда он случайно увидел этого человека за кафедрой после их неловкого знакомства — мысленный обморок. Единственное, что Арсений сказал при знакомстве — «специализируется на психологии». Возможно ли, что он учился с ним в одном университете? А что, и такие взрослые дядьки у них были. Он перебирал в голове варианты: психолог, психиатр, психотерапевт... кто там ещё? Ну и ладно, психолог так психолог. В голове Антона предстал его образ в кресле с блокнотом у страдающего депрессией пациента.       В итоге он не студент-заочник, как он сначала решил, а преподаватель! Психология то у них только в этом учебном году появилась. Он был готов сгореть на месте со стыда (возможно даже до сих пор). Да там не неловкость, а охуевание. Сплошное охуевание. Точно острый нож предательства, словно родной человек не поделился тайной. Больно неудачно сложилось. Умел же Антон собирать комбо совпадений.       «Ой, добрый день!» —наигранно сказал тогда Антон с злорадной ухмылкой, и тот вздрогнув, наконец заметил его скромную персону. Лицо Арсения вытянулось от удивления, в глазах промелькнула растерянность. У парня вырвался смешок. В них проснулись театрально-актерские наклонности в университетских декорациях. Они вели себя словно по сценарию, делая вид, что не знали друг друга. И делали это так искусно, что заслуживали «Оскар» за лучшую драму. За таким преподавателем студентки, наверное, табунами бегали и вовсе не за зачётами. Мечта с девчачьих плакатов. За таким всегда бегали. Сначала по учебным коридорам, а потом — хоть на обратную сторону земли, на край света, если позовёт.       Никаких нервов у Антона не осталось, когда Арсений Сергеевич в тот же день пошёл его до метро провожать. Ещё и разговор завязать пытался — Антон молчал. За пальто его цеплялся, когда пытался убежать, держал ещё долго, даже если сбавлял темп. В такие моменты казалось, что он прикасался прямо к обнажённой коже, хотя сжимал всего лишь драп.       Воспоминание их знакомства мгновенно заставило его остановиться. И всё это несколько дней назад (скорее полторы недели, но Антон часто любил преувеличивать) и буквально за несколько минут.       По-детски обидно закричать захотелось. Но Антон был взрослым. А взрослые не орали посреди улицы. Взрослые как-то всё это, внутри закипающее, под контролем удерживали. И всё, что позволил себе Антон — прикидывая сколько могла стоить вывеска, зайти в ближайший кабак, заказать еду и шоты, чтобы отвлечься и расслабиться.

***

      Так часто бывает, идёшь-идёшь себе спокойно, как внезапно проваливаешься в яму творческого уныния. И никогда ведь не знаешь, когда удастся зацепиться за край и подтянуть свою апатично ленивую тушу. Карандаш будто сам скользил по бумаге, изображая правильные черты: высокие скулы, упрямый подбородок с лёгкой щетиной. Границы реальности истончались и таяли, обычные вещи начали казаться необыкновенными и прекрасными, и Антон ощутил красоту и бесконечность. «Что это за... такой... великолепность!».       Он в очередной раз поднял голову, чтобы поймать ещё одну деталь мужчины. Должно быть, тот заметил его краем глаза, потому что слегка повернулся в его сторону. Антон тут же встретился с его глазами. Ясными, нежными и... о, боже, голубыми как жаркий августовский полдень, как синий глубоководный лёд, как... (чтоб он провалился с этими глазами).       Оставалось два варианта — бросить карандаш, спрятать всё в сумку и свалить или же... подойти. Темноволосый молодой мужчина (кажущийся до жути холодным и неприступным) с каменными плечами, лицо которого серьёзное и строгое, резко отвернулся.       Антон, не отдавая себе отчёта в том, что он делал, поднялся и уверенно приблизился к столику. Понятия не имея, почему его так потянуло к этому незнакомцу. Вероятно, он не собирался упускать добычу. — Привет, — заговорил мужчина первым. Тембр у него оказался приятным и глубоким.       Антон откровенно пялился. Его глаза — самые прекрасные из всех, что он когда-либо видел. Тут уже без преувеличения. — Эй, привет, — снова повторил он, кажется, слегка забавляясь. — Вот, — выпалил растерявшийся на миг Антон.       Молча протянул руку увешанную браслетами и кольцами. Сначала незнакомец обратил внимание на них, а потом на наброски, и его эмоции сначала были удивленными, затем заинтересованными, а после этого — восхищенными. — Во имя искусства! Как же мне повезло...       Он протёр ладони салфеткой, хотя Антон готов был проклясться, что те были чистыми, и трепетно взял рисунки, рассматривая каждый штрих. У Антона от этого даже дыхание перехватило. Незаметно для себя он стал раскачиваться с пятки на носок. — Ладненько... Прости, что отвлёк. Просто захотелось отдать их тебе, — он сделал паузу и беззастенчиво добавил на искусственное прощание. — Было приятно наблюдать за тобой. — Нет, подожди. Я скоро вернусь, — он словно намеренно понизил голос, чтобы добавить нотку таинственности.       И в самом деле, прошло совсем немного времени, когда тот вернулся с двумя стаканчиками. Какао Антона было настолько тёмным и терпким, что напомнило расплавленный шоколад. — Должен же я как-то отблагодарить тебя.       Так и познакомились. Смущенно улыбающийся мужчина, слегка наклоняющий голову и спрашивающий его имя. Парень с лукавым взглядом, сжимающий горячий стаканчик в испачканных грифелем пальцах.       И чего это Антона потянуло на взрослых? Экспериментов захотелось? Его гей-радар забарахлил? Ровесников не хватало что ли?! Хотя навряд ли они пользовались подобными брутальными одеколонами. От него пахло ещё какой-то приятной хренью. Скорее всего благовониями, из тех что продавались в разноцветных коробочках. Аромат просто сводил с ума. «Какого хрена со мной творится?» — думал тогда Антон.       Группы студентов склонялись над своими конспектами, разложив их прямо на столах, нисколько не заботясь об их безопасности. Подсвеченные алым облака, негромкая музыка, запах свежей выпечки. Они пили напитки, наблюдая в окно, как цинковые крыши вдалеке пылали от сумасшедшего алого рассвета. — Что ты тут делаешь так рано? — спросил Арсений. — Проблемы со сном. Мне часто снятся... кошмары. А ты? — Люблю по утрам сидеть в кофейне среди людей. Это ощущается приятно, если ты долгое время живёшь один. — Ох, ясно. Мне тоже нравится находиться среди людей, но одиночество я люблю не меньше.       Они ещё долго сидели, болтали о какой-то ерунде в этом тёплом, по-домашнему уютном кафе, определённо ставшим для Антона любимым. Провели пару отличных часов, отхлёбывая сладкий какао с корицей, лавандовый раф из закрытого стаканчика и периодически флиртуя. Многие люди не представляли своей жизни без этого бодрящего кофе, и Арсению он тоже безумно нравился.       Когда его новый приятель, взяв дипломат, медленно двинулся к дверям, так и не завязав пояс серого пальто, сердце Антона сжалось. Воздух заметно похолодел, хотя был ещё только день. Он выскочил за ним на неширокий канал Грибоедова. Спас на Крови пламенел в далеке. Приличные чистые кошки из разных заведений, абсолютно равнодушные к окружающей их суете, бродили тут и там, греясь в последних лучах осеннего солнца. Одна спрыгнула с капота чёрного мерседеса, который пикнул сигнализацией. Антон удивился, как Арсений вообще смог так удачно припарковать машину в центре города. Да и в принципе, откуда у того такая дорогая тачка. — Подвезти? — мужчина с вызовом посмотрел на Шастуна, а тот лишился дара речи. — Мне нужно узнать тебя немного получше... чтобы знать, что ты не причинишь мне вреда, чтобы полностью тебе доверять и... ну, ты понял.       «Молодец, просто браво. Не очень умно подкатывать, а потом сбегать». Но не хотелось куда-то ехать всего на один или несколько перепихонов, потом быстро одеться и свалить в закат. Хотелось ближе узнать, не потому что страшно, а потому что действительно интересно стало. Потому что не должно вот так вот в сердце стрелять и мысли из головы выветривать.       Питерский интеллигент добро хмыкнул и погрузился в свой внутренний монолог. Чего он мог ожидать от мальчишки? Но похоже, такой ответ ему понравился даже больше. Антон предпочитал верить в это. — Если ты ищешь чего-то особенного... во мне не найдешь. Я мнительный, нервный, скучный и старомодный. — А я упрямый, грубый и приставучий. Вот и посмотрим, кто кого. — Посмотрим, — губы мужчины тронула лёгкая игривая улыбка с отбеленными зубами. — Что ж, был очень рад познакомиться.       Он протянул руку. Парень с запозданием неловко вложил свою, сжимая пальцы и тоже улыбнулся. — И... спасибо за рисунки, они мне очень понравились, я буду их хранить. До встречи, Антон... — мужчина, кажется, скользнул подушечками пальцев по его ладони, когда убирал руку. А затем порывисто обнял его.       «Так, бля. Вот это что было?». Пробежал ток, ударил в солнечное сплетение. В груди заколошматило. Потому что холодно. Больше причин для таких странных реакций быть не должно. «А ещё?» — однако подумал Антон. Ему было мало. С ума сойти. Прошло немного времени — а его уже физически влекло к нему.       «Жди следующей встречи. Представляй. Предвкушай» — говорил взгляд мужчины. И Антон уже ждал, представлял и предвкушал. Они обменялись номерами телефонов и вк, отчего Антон внутренне визжал. За всю ночь и глаз не сомкнул... пытаясь не позволять себе думать о нём. Но он вновь и вновь погружался в бескрайнее синее море, в его профиль в соцсети. А сколько раз прозвучало собственное имя его голосом, так мягко и по-доброму...                    Антон редко вёл себя прилично. Он хотел лишь подразнить, расслабиться вечером, он не раз так развлекался. И как, подразнил?.. Понравилось?.. И вот так пропали его мечты на сон.