Наше будущее

      2001 год, последний год обучения в старшей школе. На удивление, проходит без происшествий. Разве что на теле Стэнли прибавилось мышечной массы, а на лице Ксено - глубина черных мешков от недосыпа. Порою он ходил тёмный, как туча, желая убить любого, кто скажет ему хоть слово не с той интонацией. Стэнли оставалось лишь с любовью терпеть его характер, придерживаясь знания стабильного, как константа - будни закончатся, наступят выходные, Ксено выспится и станет снова милой башковитой язвой которая, на удивление, вместо штрудирования очередного университетского учебника уровня так третьего-четвёртого курса, потащит своего парня на прогулку в парк «развеяться и проветрить мозги, а то так и с ума можно сойти» — «а ты не уже?» — «захлопни свою энтодерму первичной кишки», вот и вся прелюдия. Шнайдер продолжал всё так же работать, но выбор склонил в сторону заправки, потому что совмещать общепит с учёбой в двенадцатом классе нет ну вы вообще ебанулись? В ночную смену на заправку, в дневную — в школу. В перерывах с графиком 2/2 отдых, тренировки и домашка с запасом, чтобы башка совсем не пухла на работе, а то его режим сна не просто уничтожен, а конкретно так разъёбан в хлам, прямо как они с Ксено на выпускном...

***

      — Мне кажется пить самогон не лучшая идея... — С сомнением тянет Шнайдер, заботливо нависая своей тенью, едва различимой в полутьме клуба под светодиодным эпилептическим приходом огромного дискошара под потолком.       Ксено в каком-то углу, чтобы их не вышвырнули отсюда за принесение своего алкоголя, втихую, подпирая коленкой снизу рюкзак, достает стеклянную бутылку самогона и воровато оглядывается по сторонам.       — Это мой самогон. Самый чистый из всех существующих!       Стэнли одаривает его многозначительным взглядом.       — Напоминаю, что в тебе уже две голубые лагуны, одна пина-колада, три мохито, два шота, и четыре космополитена.       — Я ж будущий астрофизик... Мне можно! — Голос блондина пусть и уверенный, но очевидно пьяный. Интонация скачет, язык заплетается, и у Стэнли это вызывает исключительно умиление. Хочется погладить его по непослушным волосам, обнять, поцеловать и рассмеяться, потому что от такой слащавости Уингфилд-Хьюстон обязательно покроет трёхэтажным матом. — Тем более космополитен.       — Ага. — С флегматично-добрым смешком отвечает Шнайдер, закатывая глаза в бок. В нем самом было уже пять порций виски с колой и два лонг айленда.       — Это последняя... Правда. — Тон честности и абсолютной убеждённости из уст Хьюстона, и Стэнли ему верит. Шагает ближе, закрывая своей широкой спиной то, как Ксено немного приседает и хлещет самогон из горла. Глотка четыре — больше не выдерживает, широко распахивает глаза от жжения спирта на слизистой горла, открывает рот и высовывает кончик языка с гримасой боли, делая глубокие вдохи, чтобы умерить ожог. — Ебучие пятьдесят градусов!       Долго Стэнли этой сцены не выдерживает — наклоняется, выхватывает бутылку, сам делает пять глотков и обхватывает чужие влажные губы своими, прижимая своего, определенно, сексуально ноющего парня к стене, пока мимо проходят шатающиеся пьяные тела.

***

      На утро никто из них не может встать. У Ксено похмелье, у Стэна — лень и размышление и тайнах всего сущего глядя в потолок, пока черноглазая пьяная кучка конечностей рядом ноет от раскалывающейся головы.       Конечно, вместе с трезвостью приходят и загоны после пьянки. Они хорошо провели время, если считать неадекватное количество алкоголя чем-то хорошим, и потанцевали под музыку, но Ксено не чувствует удовлетворения, не чувствует себя... живым. Можно ответить, что на утро после школьного выпускного мало кто чувствует себя живым, и это будет чистой правдой, но Ксено умел разграничивать эти внутренние терзания. Почему-то это казалось ненастоящим, неискренним... Он как будто был оторван от реальности и, вероятно, если бы Стэнли там не было, чувствовал бы себя потерянно и пусто.       Но, возможно, ему это только кажется.       Или нет?       Жалеет ли он? Да вроде не жалеет.       Но, кажется, начинает осознавать, что за девятнадцать лет жизни не нашел ничего увлекательного в клубах и алкоголе. Весело? Ну... У него начинает кружиться голова после четвертого коктейля и клонит в сон. Он себя даже ёбнутым не чувствует. Даже чуть чуть. Интересно, сколько для этого надо выпить? Сколько надо выпить, чтобы уйти в беспамятство и... Отпустить. Не думать ни о чем, ни о поступлении, ни о вступительных, ни о переезде... Он пил, но в голове держал, что ещё пара недель и им нужно будет переезжать. А за эти три недели следует собрать вещи, подготовить документы, найти службу доставки и купить билеты, и ещё много всякой мелочи...       Кажется, он не умел расслабляться.       Осознание пришло вместе со слабо поднятой рукой и щелчком пальцев.       Стэнли, на пару секунд позже щёлкнув колёсиком зажигалки, вопросительно посмотрел на просыпающуюся кучу, которую из себя на данный момент представлял Ксено Уингфилд-Хьюстон. — Мнгмгмгмнм... — Мгм.

***

      К концу этого года... Ксено пришел ко многим окончательным выводам относительно своих решений. Это последний рубеж, когда можно было повернуть назад. Когда можно было ошарашить Стэнли внезапной новостью о том, что он хочет остаться, что он не хочет уезжать.       Фактически, если так подумать... С этим городом у него было довольно мало эмоциональной связи. В отличии от Стэнли, любителя порефлексировать и понастольгировать.       Анализируя свою жизнь, Ксено понимал, что она состояла из каких-то странных разбросанных отрывков. Самое сильное чувство его жизни — стремление к изучению всего существующего вокруг. Больше склоняясь к науке, он так же не забывал про политику и историю, отдавая им, однако, куда более меньшее предпочтение. У него не было времени всего мира, чтобы изучать всё, что хотелось, у него не было бесконечное количество памяти и бесконечно сил, чтобы все свои задумки осуществлять. Иногда ему хотелось посмотреть какое-то тупое телешоу на подобии «Топ-модель по Американски», «Измена» или «Большой брат». Но надолго его не хватало, он не мог успокоится, сесть на одном месте и досмотреть до конца. Вскакивал на середине с дивана, шел в свою комнату и садился за учебник, хотя в перегруженную голову ничего не лезло, а затем без сил падал спать. Стэнли оставалось лишь с сочувствием смотреть.       Он лишь надеялся, что с годами это пройдет, и он научится... Отдыхать.

***

      Это были хорошие двенадцать лет. Годы, переполненные победами на научном поприще, близким человеком рядом, который всегда обнимет, выслушает и поддержит, любящий отец и чуткие учителя.       Много дверей открылось начинающему гению в области физики, химии и биологии, не один десяток статей вышел из-под его руки, а прочитанные книги могли заполнить три стеллажа.       Центр Линдона-Джонсона стал его Alma mater. Выступил стартовой площадкой для дальнейшего развития, разжёг и так неугасаемый с годами интерес к науке и космосу.       Ксено обязательно в него вернётся.       Ну а пока...       — Ты собрал чемоданы, Шнайдер?! — Его отчетливый крик сотряс стены чужого дома.

Конец первой арки.