Пердюмонокль

Сначала было хорошо, потом очень хорошо, а потом так хорошо, что до сих пор плохо.

— Изъятый у вас пакет с сушеным растительным сырьем весом в один килограмм изучат наши эксперты. А пока распишитесь, что вы будете допрошены в качестве подозреваемой, и что предупреждены об ответственности за дачу ложных показаний.

Кто там говорил, что утро должно начинаться с чашечки горячего кофе?

Нет. Утро, особенно предвещающее насыщенность дня событиями, начинается с какого-то молодого парня в форме, останавливающего тебя на перекрестке жесткой хваткой за плечо и показывающего обычный целлофановый пакет с высушенной петрушкой. Твоей высушенной петрушкой. Просто выпавшей из пакета, набитого после поездки к матери. На выходе из метро вышла такая толкучка, что это еще чудо было — остаться живой в час пик. Удивлена ли была Ангелина Вишневская просьбой проехать вместе с ним в участок? Нет. Не так. Она пребывала в культурном ахуе. Декабрь обещал стать самым интересным месяцем за год. Попытки доказать, что это вовсе не конопля, не марихуана или маковая соломка не увенчались успехом. Ее предложение сотруднику патрульно-постовой службы открыть и понюхать содержимое окончилось на его огромных глазах и возмущенном пыхтение в морозный воздух. Ни женщина, ни ее мама даже не подозревали, что в сушеном виде эта трава так похожа на запрещенные вещества! — Три года можете получить, — словно между прочим обронил оперативник, протягивающий ей бумаги для подписи, и как-то хитро прищурился. — В лучшем случае. Вишневская поняла, что ее пытаются кадрить, и небрежно чиркнула на листах шариковой ручкой. Потом, впрочем, без особой надежды, протянула: — Сейчас со мной что будет? Пока работник отдела думал над более тактичным ответом, она устало откинулась на спинку деревянного стула и сложила руки на груди. Хотелось плотно позавтракать и наконец-то покинуть это здание, в котором ей удалось побывать впервые за тридцать лет. Здесь раздражало и не нравилось все. Ну, кроме старого радио, стоящего прямо за спиной мужчины и выплевывавшего хриплые звуки как старик на предсмертном одре. Из динамиков доносилась песня «Я не поняла!», так хорошо описывающая своим названием состояние Гели, и хоть немного помогала задержанной не пасть духом и не нахамить этим идиотам. — Пока пойдете в камеру, а что будет дальше — решит прокурор, — последовало через минуту. — Я-то лично для себя, может быть, что-то и решил. Но там, — он многозначительно поднял глаза к потолку, — считают, что вы сейчас для общества социально опасны. Вы еще зачем-то решили противиться при задержании, зарабатывая для себя больше причин оказаться в изоляторе… Молодая женщина запрокинула голову, разразившись смехом. Что за сюр? Ее определенно хотят довести до ручки, чтобы и в психиатрическую больницу упечь сразу же после разборок из-за чертовой петрушки. Ну да, подралась немного с патрульным. Ведь на то был повод! Нельзя так обращаться с дамами: хватать, кричать и угрожать применением резинового «демократизатора». Отобрать дубинку оказалось довольно легко, но очень опрометчиво. Пока Вишневская поражалась своей смелости, размахивая ею аки гимнастической лентой, паренек забрал казенный предмет обратно и грубовато толкнул ее в салон автомобиля. Рыпаться больше она не стала, мысленно придумывая шутки, как сообщит родителям о своем пребывании в местах не столь отдаленных в случае чего. — Как говорится хорошо там, где меня нет, но ничего, я и туда доберусь, — успокоившись, обронила Ангелина и поймала вырвавшуюся улыбку опера. — Я не буду шалить, если меня покормят там, — вдруг подавшись всем телом к нему, шепотом пообещала молодая женщина. Что ж, эта фраза утром первого рабочего понедельника после больничного для Вахтанга оказалась нокаутирующей. Покачав головой и поразившись ее неумолимому желанию творить и говорить всякие глупости, Леонов захохотал. Ему понадобилась пара минут, чтобы успокоиться и привести себя в порядок. Отвык он, конечно, от попадающего к ним веселого контингента, а особенно от таких красивых девушек, которым не чуждо слово «юмор». Будь его воля, отпустил бы хоть сейчас на все четыре стороны, но — черт дери этот устав — нельзя. Пока бумажками не подтвердят, что никакие там в пакете не наркотики, из участка ей ни ногой. Лена, наверное, сейчас просто в шоке от того, какую работу ей приходится выполнять. — Готов отдать свой бутерброд, — также доверительно приблизившись к жгучей брюнетке, тихо промолвил мужчина. — Вам на пару часов хватит его? Вишневская активно закивала, радуясь, что не все навыки обольщения потеряны. Вахтанг вздохнул и, выдвинув ящик рабочего стола, достал пластмассовый контейнер. — Берите, — открывая крышку, разрешил он. — Если хотите, то уж два можно. Только съешьте сейчас, в кутузку с едой не пропустят. Расширив от его щедрости глаза, Ангелина и правда забрала два сэндвича, завернутых в фольгу, и один сразу же раскрыла. Ничего экстраординарного, колбаса и сыр, но как же соблазнительно это пахло для нее, с утра позавтракавшей лишь стаканчиком капучино из ресторана быстрого питания у входа в метро. — Вы… хотя бы… скажите, — в перерывах между жеваньем начала она, — имя свое и лучше оставьте номер, чтобы я… вас после… отблагодарила как-нибудь. Окинув ее нечитаемым взглядом и убедившись в том, что ему не кажется, будто бы эта эффектная красотка просит дать ей его контакты, опер написал на листе для заметок заветные цифры и свое имя. — Спрячьте, — протянул бумажку он, — и только не выроните при дежурных. — Так точно, — отрапортовала женщина и глянула на написанное, убирая в карман брюк, — Вахтанг. День для него складывался весьма удачным образом. И это пугало. До глупой и беспричинной чесотки ладоней. Как если бы их Гнездилов вновь начал адекватно разговаривать, забыв о своей прогрессирующей афазии. У него что, по гороскопу сегодня стопроцентная везучесть? — Знаете… — истребив первый бутерброд, темновласка блеснула малахитовым взглядом, но продолжить не дало ворвавшееся в помещение лохматое существо, испугавшее ее почти до упавшего в пятки сердца. — Твою мать! — Не то слово, — поддержал ее испуганный возглас мужской грубоватый голос. — Пес, выкинь эту гадость. Обладатель реплики появился лишь через некоторое время после того, как овчарка вынесла обратно в коридор мужскую туфлю. Сперва Ангелина увидела широкую и мощную спину того, кто закрывал дверь в кабинет, а лишь после чуть удивленное выражение на красивом мужественном лице с выразительными голубыми глазами, так и говорившими об уме, юморе и добродушии. Черт. Откуда у нее взялись такие представления о незнакомце — неизвестно, но думать почему-то хотелось именно так. С высоты своего роста и того положения, которое Вишневская занимала, его фигура казалась впечатляюще массивной и странным образом внушающей безопасность. — Что за посетители с сухим пайком? — Максимов приподнял правую бровь, рассматривая без стеснения брюнетку у стола Леонова. — Ее из-за подозрения в перевозе килограмма наркотиков закинули в наш участок, — откликнулся Вахтанг, вздохнув разочарованно из-за появления новых лиц в их милом диалоге. — Сейчас в камеру придут забирать. Макс присвистнул и двинулся к их импровизированной кухне, организованной в самом углу комнаты, и включил электрический чайник. Короткий щелчок пальцем по затертой кнопке. Пузырьки совсем скоро стали двигаться вверх — привычный шум заполнил кабинет. Прислонившись бедром к тумбе, мужчина неспешно достал посуду из шкафчика. Кружка. Черная и подаренная когда-то давно Леонидовым. Ложка. Стальная и уже с желтым налетом за годы пользования. Спустя столько лет его уже не могло смутить то, что он вот так занимается своим ритуалом приготовления утренней порции кофеина при посторонних. Пусть смотрят. — Тебе хоть сколько лет, девочка? — с наигранной заботой задал вопрос следователь и положил пару ложек кофе в кружку, поглядывая на нее изредка. — Тридцать, дяденька, — с набитым ртом отреагировала на его ехидство Геля, наслаждаясь тихим смехом сидевшего рядом оперуполномоченного. — Это вы из любопытства спрашиваете или на что-то рассчитываете? Как там было?.. Полюбить так королеву, проиграть так миллион? Ага. Мотать срок так по полной. — Я рассчитываю лишь то, сколько тебе суток впаять, — парировал Максим и, плеснув кипятка, сделал глоток обжигающего напитка. — За подобные разговорчики. Ангелина сардонически хмыкнула и уставилась на свои зимние сапоги на каблуке. «Однако забавный экземпляр», — подумала она и затем заинтересованно посмотрела на мужчину. — А вы кто такой? — поинтересовалась она, лишь через мгновение осознавая, как звучали ее слова. Нагло. Вызывающе. Бесцеремонно. Геля прочистила горло. — Кхм… Точнее, как я могу к вам обращаться? — Это ты из любопытства спрашиваешь или на что-то рассчитываешь? — глумливо улыбнувшись, отреагировал Макс. Вместо ожидаемого «Туше!» он услышал грустный вздох, и ее голова опять понуро опустилась. Он переглянулся с Леоновым, мол, у нее правда наркотические вещества обнаружили, и получил отрицательное мотание головой в ответ. Задумавшись, Максимов прошел к своему столу и опустился на его край, сжимая пальцами горячее стекло. Мозолистые ладони едва ли отреагировали на ластящийся к коже жар. — Что на самом деле перевозила? — спросил и постарался заглянуть в женские глаза, пытаясь установить доверительный контакт. На женщинах такое срабатывало. Обычно. Когда этого требовала ситуация, Максим знал, как их расположить к себе при помощи низкого тембра, внимательного взгляда и вовремя появившейся улыбки. В этот раз контакта не случилось. Ангелина пялилась на Пса, что развалился на видавшем виды диване, и теребила расклешенный рукав своего голубого свитера. На наркоманку она и правда не была похожа: аккуратный и легкий макияж на красивом лице, уложенные темные волосы, приятный парфюм и стильная одежда. И довольно смелая для той, кого задержали по статье наркотических средств. Либо же глупая. Еще не решил. — Сушеную петрушку для желудка, — как-то стыдливо призналась Вишневская и еще больше почувствовала себя идиоткой, услышав раскатистый грудной смех напротив. — Говорила же маме упаковать ее надежней! — Петрушку, боже, — выдохнул неверяще мужчина, проводя ладонью по щетинистой щеке. — Кто задержал-то? — вопрос был адресован коллеге. Вахтанг, вспоминая, нахмурился. — Новенький наш, Осипов. — А-а-а… — улыбнулся насмешливо следователь. — Тогда понятно, почему сразу не определил, что там у тебя. Осипова их участок взял не так давно после окончания обучения и стажировки. Молодой. Старательный. Оказалось, что даже чересчур. Это настолько же похвально, насколько невыгодно для их отделения Полиции. Если парнишка начнет приводить каждого, кто мало-мальски вызывает у него подозрения, то из-за количества жалоб от незаконно задержанных граждан их рейтинг после проверок не просто упадет, а пробьет дно, потом же устремится к центру Земли. Такое следовало бы пресечь на корню. В дверь постучали. Пришедший не стал дожидаться разрешения и просто вошел, заполняя собой узкий проем. Перед ними появился мужчина в темно-серой форме, хмурый и абсолютно недовольный своей работой, через мгновение уже заходящий в помещение. — Дежурный Васильев. Прибыл отвести задержанную Вишневскую Ангелину в камеру, — отчеканил он, встав по стойке смирно, и зыркнул на нее так, будто пакет с петрушкой она отняла у него. — Если это вы, то пройдемте. Геля скривила лицо, будто откусила не лимон, а проглотила целый амбар с кислотой. На месте она не шелохнулась, с головой нырнув в яркие фантазии о своих временных апартаментах. Мысленно она уже разглядывала облезлые стены с уникальным арт-хаусом из паутины, пробовала на ощупь липкую, многослойную по фактуре мебель и вдыхала тот неповторимый букет ароматов, который так ценится знатоками казенных заведений. Максимов же поджал губы, не планируя вмешиваться. Абсолютно не намеревался. Свою совесть он давно и надежно упаковал в сейф, где она тихо пылилась рядом с инструкциями по технике безопасности и старыми наградами. Пусть идет себе в камеру, пусть посидит, подумает о жизни. Там сейчас, на нижних этажах, провели отопление — все не так и плохо. Протокол есть протокол, заведенный порядок — святое дело. Но тут его взгляд скользнул по ней, по этой Вишневской. И что-то зашептало ему. Не внутренний голос — тот молчал как партизан. Скорее профессиональное чутье, натренированное на десятилетиях лжи и наигранных невинных глаз. В ее же глазах сейчас не было ни страха, ни дерзости, ни расчета. Было чистое, нефильтрованное недоумение. Такое, какое бывает у человека, которого внезапно поймали и обвинили в краже луны с неба. «Черт. Опять», — пронеслось в голове у Максимова, и знакомое раздражение — не на нее, а на всю эту дурацкую ситуацию — кольнуло за ребрами. Осипов-то новенький, рьяный, из него еще этот служебный энтузиазм так и прет, как пар из утюга. Щенок. Накосячить мог запросто, и, судя по этой картине «невинный агнец на фоне обшарпанного кабинета», именно это и произошло. И вот это — это уже било по самолюбию. По той самой, едва живой, но все еще шевелящейся части его, которая ненавидела идиотов и дурость в работе. Пускать на самотек такую очевидную ошибку — это уже не протокол. Это непрофессионализм. А это Максимов ненавидел даже больше, чем ранние подъемы. «Вахтанг, будь добр, запиши в мое личное дело: опять не удержался», — в своих мыслях обратился он к коллеге и, тяжело вздохнув, произнес то, что мгновенно возненавидел сам: — Она посидит у нас. До результатов экспертизы, — голос Максима прозвучал не как предложение, а как приговор, высеченный в камне. Оспаривать было примерно так же продуктивно, как спорить с дверью. Хотя у Гнездилова иногда это все-таки приносило результат. Тому удавалось договориться. Переговоры, правда, всегда заканчивались на моменте, когда эта самая дверь встречалась с его физиономией. Но отрицательный результат — тоже результат! Молодая женщина уставилась на него, словно он только что материализовался из тумана как восьмое чудо света, и принялась быстро-быстро хлопать пушистыми ресницами с частотой взмахов колибри. Вахтанг, наблюдая эту сцену, не выдержал и выдал сдавленное предостережение: — Макс!.. Тот, не удостоив коллегу взглядом, лишь раздраженно шикнул и сделал такой взмах рукой дежурному, будто отгонял назойливую муху. Васильев замер в легком ступоре, явно вычисляя в уме, какая статья устава подходит для ситуации «начальство ведет себя странно». — Если что — все шишки на меня, — бросил Макс, и эта волшебная формула сработала моментально. Через секунду в кабинете снова осталось трио. Младшие по званию сотрудники отдела знали лучше: перечить следователю не стоило. — Чай будешь? — спросил он уже совсем другим, почти хозяйским тоном. — Сахара сколько? Две? Или три, чтобы слаще было, чем будущая свобода? Вишневская почувствовала, как волна дикой, иррациональной радости накрыла ее с головой. Осознание, что сейчас не придется тухнуть в камере, пахнущей тоской и чужими грехами, заставило ее буквально подпрыгнуть на месте. — Я интерпретирую этот прыжок как «Да»? — фыркнул Максим и направился к тумбочке, где с видом гостеприимного бармена извлек чашку для гостей. — Можешь приземлиться. Сегодня принимаю благодарности не в виде поклонов до пола, а в вербальной форме. Слова, знаешь ли, тоже котируется. — Елки-палки, спасибо большое! — запальчиво выдала брюнетка. — Я думала, придется на шконке ютиться. — Там обычная скамейка стоит, — заметил Вахтанг, теряющий с новой знакомой нить связи. — На которую лучше не ложиться, не садиться и вообще держаться от нее при возможности дальше. Ангелина поморщилась, кажется, понимая причину такого совета, и ощутила на себе уже мнимую свободу. Выдуманные цепи больше не гремели на руках и ногах, поэтому она шустро переместилась в сторону кожаного дивана со спящей овчаркой. Вахтанг же расстроенно качнул головой, устремляя свое внимание обратно к монитору, где курсор мышки забегал по компьютерным файлам. Недоеденный бутерброд остался лежать на фольге. Геля присела на корточки у дивана — тихо, почти бесшумно, по всем канонам скрытного перемещения. Увы, ее мастерство пропало впустую. Пес ее учуял моментально, будто она звенела погремушкой и была облита валерьянкой. Служебная овчарка, машина из мышц и инстинктов, даже бровью не повела — просто открыла глаза. Два черных ока уставились на нее без тени собачьего смущения. Слишком уж осознанный взгляд, подумала девушка, для существа, которое должно видеть мир в двух красках: «свой» и «чужой, которого надо кусать». Она наклонилась над ним, и его хвост тут же выдал всю подноготную — забил дробь по диванной обивке. Уши прилипли к макушке в почтительном, выжидательном прижатии. Ну конечно! Весь его мир — это команды, строгий тон и работа. Ласка без повода, видимо, в табели о рангах у них не значилась. Суровые мужчины вокруг, им не до сюсюканья. А ведь под всей этой выдержкой и дисциплиной — просто живое существо, которое хочет, чтобы за ухом почесали. Ясное дело — служебная овчарка, вся жизнь по уставу и командам, а тут отчаявшаяся девушка подкралась. Девушка, от которой пахнет не формой и потом, а чем-то человеческим, вроде ласки без повода. Как ни дрессируй, а предательская потребность в простом тепле у пса все равно осталась. — Красавчик какой, — Вишневская состроила умиленную рожицу и без страха поднесла кисть к носу собаки, давая познакомиться сперва со своим запахом. — Как зовут? — Пёс. Голос хрипловатый прозвучал у нее за спиной. Максим наблюдал с каменным лицом, как его боевой товарищ, этот шерстяной монстр, способный перекусить предплечье, тычется мокрым носом в женскую руку, предавая все устои служебного собаководства. — Оригинально, — фыркнула Геля, прикрыв рот ладонью, чтобы не рассмеяться ему в лицо. У этих оперативников фантазия, как и кофе, видимо, одна на все отделение. Невкусная и абсолютно некачественная. — Чай, — мужчина протянул ей кружку, следя за реакцией. — Для наркоперевозчиков. Максимов ждал, что их гостья покраснеет, начнет возмущаться, доказывать свою невиновность, как все «приличные» барышни в подобных ситуациях. Но получил в ответ лишь хищный, растянутый в усмешке оскал. Ангелина глянула на него снизу вверх, из-под ресниц — взгляд лукавый, пытливый и настолько пристальный, что по спине на миг пробежал холодок. Медленно, не отрывая глаз, она выпрямилась, взяла кружку. Длинный ноготь царапнул его палец. «Нечаянно», — мелькнуло у него в голове автоматически, по шаблону. «Специально», — мысленно пропела себе Вишневская, наслаждаясь моментом. — М-м-м… — протянула она, сделав пару обжигающих глотков. — Вкусный. Но горячий, до слез. Разбавить бы… — Вот! — вдруг подпрыгнул на стуле Вахтанг, до этого мирно ржавевший в углу. — Не я один пью разбавленный чай! А вы кричали еще: «Извращенец! Извращенец!» Вишневская с любопытством покосилась на Макса. Тот не дрогнул, лицо — вырубленное из гранита безразличие. Проигнорировав выпад коллеги, он молча забрал у нее кружку, ушел к кухонному гарнитуру, выплеснул половину, разбавил водой из графина — без церемоний. Без возмущений. Молча. Вернулся, сунул обратно. — Теперь устраивает? — вздернул бровь, уставившись на брюнетку с глазами цвета ядовитой зелени. Сперва он думал — линзы, мода нынче такая. Но присмотрелся и отмел: сквозь дешевый пластик так ясно не читались эмоции, да и не завораживали они, как эта колдовская хмарь на дне взгляда. — Вполне, — сияюще улыбнулась ему Ангелина и плюхнулась на диван рядом с Псом, запустив пальцы ему за ухо. — Плюшка ты, тебя бы расчесать, шерстище-то… Овчарка в ответ звучно фыркнула, будто сказала: «Согласен», и водрузила свою лохматую голову ей на колени. Геля рассмеялась, тихо и мягко, продолжая ласки даже несмотря на остающуюся на ее одежде темную шерсть. — Что за фокусы? — на переносице Макса залегла глубокая складка. Он наблюдал, как его вышколенный, недоверчивый к незнакомцам пес ластился к ней, словно тот самый продажный Барбос с района, который лизал руки всем, кто бросал ему кость. — Ты его гипнотизируешь? — Я кинолог, — пожала плечами Вишневская, продолжая чесать. — Собаки меня любят. Или ненавидят. Третьего не дано. Логично же? «Кинолог, говоришь», — мысленно осклабился следователь, глядя на эту картинку счастливого единения. — «Смахиваешь больше на ведьму полевого замеса. Пришла, пару слов сказала, и уже весь служебный состав поплыл и пес разложился послушно в позе невинного щеночка». Но вслух выдал нейтральное, с легким налетом, как говорит Леонидов, старческого цинизма: — Интересно девки пляшут… — И пляшем мы тоже, — кивнула она, не моргнув глазом. «И лапки лягушек, наверное, засушиваешь для приворотного зелья», — продолжал внутренний монолог мужчина, чувствуя, как привычная картина мира в его отделе давала трещину, а как его грозный четырехлапый «радар» закатывал глаза от блаженства. Дело пахло не просто петрушкой керосином. Пахло настоящей, духоподъемной жареной дичью.