Пердюмонокль

Когда в кабинет «108» с табличкой, отполированной до пугающего глянца, вошла Катя Яшина, у Ангелины возникло двоякое чувство. С одной стороны — жгучее желание немедленно испариться или провалиться под шершавый линолеум, причем в два раза сильнее, чем от всех утренних допросов вместе взятых. С другой — дикое, иррациональное облегчение. Потому что если уж на подмогу прилетала эта гремучая смесь сарказма, преданности и кричащей брендовой сумки, то все. Шоу начиналось. Враг будет посрамлен, оперативники — озадачены, а она, пострадавшая, — безжалостно и с любовью вынесена на смех еще до того, как ее выпустят на поруки. Яшина в подобных обстоятельствах была сродни кавалерии с воздушными шариками и фейерверком: положение спасала, но обязательно устраивала предварительный цирк. И дернул же Вишневскую черт указать Катю как «близкое лицо» в протоколе для дальнейшего сообщения о ее задержании. Следовало вывести каллиграфическим почерком «сама справлюсь» там, но правила, как назло, были против ее гордого одиночества. Нет, взяла и махнула ручкой, не глядя, как на автомате. Видимо, сработал древний инстинкт — в беде звать того, кто уже видел тебя в самых идиотских положениях. А Катя видела все: от истерики из-за проваленного экзамена до попыток отобрать собственный кошелек у двух бомжей, подобравших его и агрессивно настроенных не возвращать. Ситуация, конечно, была аховая. Родителей тревожить — ну уж нет. Маму с ее давлением пугать звонком из Полиции? Все равно что тушить костер бензином. Лучше уж сразу написать завещание. Это потом уже, когда жизнь наладится, можно будет как анекдот рассказать. Мама не оценит. Сто процентов. Папа тоже. Других «близких лиц» в радиусе города не наблюдалось. Точнее, наблюдались, но с такими Гелю связывали отношения строго по принципу «здравствуй-пока». Не те люди, чтобы с утра приезжать в участок и вести дипломатические переговоры со следователем. Оставалась… Екатерина. Екатерина, которая стояла на пороге в своем натуральном полушубке, осматривая обстановку взглядом аудитора, прибывшего на внеплановую проверку в особо запущенный филиал ада. Ее взгляд медленно проплыл по потрепанным стульям и столам, пыльным шкафам и полкам, горам папок вокруг стола Гнездилова, следователям с видом людей, которые забыли, как спать, и наконец остановился на Ангелине. Тишина повисла на три секунды — ровно столько, сколько Кате требовалось, чтобы оценить масштаб катастрофы и выбрать тактику нападения. Глаза ее блеснули знакомым Вишневской зловещим, радостным огоньком. Мужчины же тактически молчали, кажется, понимая, к чему все шло. — Ну что, преступница махровая, — раздался голос, приправленный ядреным сарказмом. — Красиво сидишь. То, что надо, для твоего нового статуса. Во, Вишневская! — Она демонстративно подняла оба больших пальца, будто оценивая трюк. — Ты сделала мое утро. Я так скучала по острым ощущениям, а тут целый квест: «Вызволи подругу из лап закона». Гораздо интереснее, чем планировать встречи в календаре. Ангелина простонала — долго, с надрывом, как человек, понимающий, что его только что спасли от пасти льва, чтобы лишь засунуть к тигрице. Уткнулась лбом в ладонь, создав себе хрупкий барьер из собственных пальцев. Противостоять этому смерчу, несущему в себе хаос и запах дорогого парфюма, было все равно что пытаться остановить лавину вязанкой хвороста. Оставалось принять удар на себя и молиться, чтобы в порыве «помощи» Катя не выдала перед всеми присутствующими, скажем, историю про ту самую татуировку или эксперименты с домашней химией в четырнадцать лет. — Яшина, тебе же сказали, что приезжать не нужно, — выдавила Геля, уставившись на свою подругу исподлобья. Ее рука так и осталась прижатой к лицу — последний жалкий бастион. — Тебя уведомили просто из-за… процедуры. Формальность. Соблюдение регламента. Я сама все улажу. Катя медленно, с издевательским тактом, сняла с плеча сумку, чья цена могла бы покрыть месячный бюджет их отдела, и с грохотом поставила ее на стол, едва не смахивая папку с громким заголовком «Дело №…». — Формальность? — переспросила она, широко раскрыв глаза, изображая неподдельное изумление. — А, ну да, конечно. Я так и поняла. Получаю звонок: «Ваше близкая подруга, Вишневская Ангелина, задержана». Ну, думаю, формальность! Точно. Выпила кофе, сделала маникюр, посмотрела сериал. А потом такая — бац! — и вспомнила. Это же моя любимая Формальность в участке сидит! Решила: не могу же я пропустить такое знаковое событие в твоей карьере. Теперь у тебя в резюме можно смело писать: «Есть опыт работы с правоохранительными органами». Прямой контакт, так сказать. Максимов, до этого момента сохранявший выражение лица, достойное гранитного бюста «Служитель Фемиды», медленно, будто смакуя каждое мгновение этого представления, перевел взгляд с фееричной Яшиной на съежившуюся Вишневскую, а затем обратно. Его левая бровь, вопреки всем принципам служебного хладнокровия, поползла вверх сама по себе, выражая немой, но красноречивый вопрос: «И это — ее близкое лицо? Поручитель?». Если честно, эта парочка поднимала настроение в это тоскливое зимнее утро куда эффективнее, чем Гнездилов с его вечным идиотством. Но одновременно с этим и вызывала головную боль, преследующую его последние несколько дней. Они были шумными и слишком эмоциональными для раннего утра. Просто… слишком. Максу требовался еще час, чтобы проснуться окончательно и расширить свой эмоциональный диапазон. — Барышни, — наконец вставил он слово, голос его прозвучал резко, как удар жезлом по металлическому поручню, и на секунду прервал представление. — Будем считать, что знакомство с процессуальными тонкостями состоялось. Яшина, да? Вашу готовность поручиться я услышал. Вишневская, твою… э-э-э… признательность тоже. Теперь немного помолчите, обе, и дождитесь результатов экспертизы. Ангелина стиснула кружку в ладони, ощущая, как жар липнет к коже через тонкое стекло. Ей хотелось, чтобы этот чай был волшебным зельем невидимости, или хотя бы зельем мгновенной телепортации куда подальше от кабинета №108. Пес на ее коленях не пошевелился от появления нового действующего лица в этом абсурдном спектакле. Напротив, он лишь засопел чуть громче, поджав свои мощные лапы к телу, изобразив позу безобидного маленького щенка, который тут совершенно ни при чем. Умный. Чуял, когда лучше притвориться частью интерьера. Катя, получив официальное замечание, не угомонилась, а лишь перешла в режим тихой, но от этого не менее ядовитой артиллерии. Она устроилась на краю стола Игоря, приняв позу измученной, но доброй крестной феи, застрявшей в отделении Полиции по воле рока и глупости лучшей подруги, потерявшей свою удачу этим утром. Ее взгляд, полный интереса и немого волнения, скользил по лицу Вишневской, словно она изучала редкий, особенно унылый экспонат. — Так, — прошептала она, обращаясь к Ангелине. — Давайте проанализируем ситуацию. Причина задержания — «подозрительные пакеты». Содержимое — предположительно, растительного происхождения. Геля, напомни, что ты там говорила по телефону полчаса назад? Для… желудка? — Она фыркнула. — Очень убедительно для того ППСника. Особенно в семь утра у метро. — Это была петрушка, Кать! Просто сушеная! — выдохнула Геля, чувствуя, как терпение начинает заканчиваться, как тот самый дешевый чай в выданной кружке. — Мама дала. Кто я такая, чтобы отказываться от ее заботы. — Ага, мама, — кивнула Яшина с глубокомысленным видом. — Классика жанра. А «мама» у тебя, случайно, не в спортивном костюме и без определенного места жительства? Не предлагала тебе «подержать пакеты» за скромное вознаграждение? — Кать, — голос Гели прозвучал низко и опасно, как рычание. — Умолкни. Или я вышвырну тебя в коридор через эту дверь, причем головой вперед и без возможности подать апелляцию. И, не дожидаясь ответа, она, не выпуская кружки, потянулась к книге, что валялась на диване за ее спиной — потрепанный том Уголовного кодекса, который выполнял здесь роль и подставки под чай, и средства воспитания особо ершистых гостей. Замахнулась. Яшина послушно, с преувеличенной покорностью, закрыла рот, закусив губу. Она наконец-то осознала, что ее фирменные подколы в данной конкретной ситуации работали не как вентиль для спуска пара, а как газовая горелка под котлом, который и так вот-вот рванет. Катя сделала вид, что внимательно изучает узор на линолеуме, но уголки ее губ все еще дергались в сдавленной улыбке. Несколько тягостных мгновений спустя, нарушая звенящую тишину, раздался сдавленный, уже без прежней бравады, голос Яшиной. — Ладно, прости, Гель, — пробормотала она, больше глядя на свои сапоги, чем на подругу. Пальцы ее, изящные и нервные, потянулись к застежкам на роскошной, но теперь казавшейся неуместно пафосной шубе. Она расстегнула несколько пуговиц, словно эта верхняя одежда была не тканью, а доспехами, которые внезапно стали невыносимо тяготить. Глоток прохладного, пропахшего пылью и бумагой воздуха, казалось, немного прояснил мысли. — Ты же меня знаешь, как облупленную. Моя защитная реакция — это тупая ирония на повышенных тонах. Если я дам слабину и позволю себе реально заволноваться… — Екатерина коротко, безрадостно усмехнулась, — то вместо одной раздраженной женщины в участке будут две истерички. Это уже перебор даже для моего чувства юмора. Она наконец подняла взгляд. И в ее глазах, обычно таких блестящих и насмешливых, Ангелина увидела знакомую, глубоко запрятанную тревогу. Ту самую, что всегда скрывалась за фонтаном язвительных шуток. Это был взгляд той самой Кати, которая в шестнадцать лет, пока Гелю увозила Скорая помощь после падения с дерева со сломанной рукой, злобно материлась на весь двор, а потом проплакала две ночи у нее в больничной палате. Пес на коленях Вишневской, словно уловив смену эмоциональных декораций, лизнул ее руку — грубовато, по-собачьи, но на удивление деликатно. Катя заметила это и фыркнула, но уже без прежней едкости. — Смотри, даже он тебя утешает. Шерстяной детектив с высшим психологическим. У него, наверное, разряд по части успокоения идиоток. Ага, подумал про себя Максим, наблюдая за этой сценой. После всех этих криминальных психологов и модных профилировщиков, которые периодически осаждали их отдел — то для написания книги, то для консультации по особо изощренному делу — было удивительно, что Пес до сих пор не защитил диссертацию по судебной психологии и не повесил дипломы в рамочках вдоль стен. «Кандидат наук по части вынюхивания глупости и магистр успокаивающего сопения». Стоило бы предложить начальству оформить ему надбавку за ученость. Максимов громко, с театральным раздражением, вздохнул, но вступать в дискуссию не стал. Его принцип в подобных ситуациях был прост: пусть отстреляются. Часто в такой нервной, бессвязной болтовне, как дым от костра, проскальзывали полезные искорки — детали, которые начисто вылетают из головы на формальном допросе. Правда, в данном конкретном случае все «детали» откровенно пахли не запрещенным веществом, а чем-то вроде приправы «Хмели-Сунели». И от этого все происходящее казалось еще более сюрреалистичным для очередного начала будничного дня. Вместо вербального комментария он решил перейти к действиям — единственному надежному якорю в море этого абсурда. Он подошел к Вахтангу, который, уткнувшись в монитор после того, как его появление прервало их милую беседу с задержанной, пытался делать вид, что он — просто часть мебели, молчаливый свидетель, а не соучастник утреннего фарса. Не говоря ни слова, Максимов вытащил из-под его расслабленного локтя недавно составленный протокол. Потом, спросив глазами разрешение, забрал из контейнера нетронутый бутерброд. Развернул и откусил. Бумага была уже слегка мятой по краям, где ее хватали чьи-то нетерпеливые и взволнованные пальчики. Его глаза, привыкшие выхватывать суть из кипы текста, побежали по строчкам. Время задержания: 07:17. Место: второй выход у метро «Университет». Причина: «Нахождение в ранее время суток с пакетами, содержащими неизвестное растительное сырье, внешне сходное с наркотическим». Результаты досмотра: «…при личном досмотре ничего запрещенного не обнаружено. Подозрительные вещества были отправлены на экспертизу». Список изъятых вещей был длинным и тоскливым:

1. Полиэтиленовый пакет с ручками, 1 шт., черный.

2. Косметичка, 1 шт., розовая.

Пункты 3-11 были перечислением содержимого этой самой косметички с указанием названий средств, фирмы и веса.

12. Спортивный костюм (брюки и кофта на замке), женский, 44 размера, 1 шт., серый.

13. Полиэтиленовый пакет белого цвета с содержимым зеленого цвета, предположительно растительного происхождения, 3 шт., направлен на экспертизу.

Все было заполнено с каллиграфической четкостью и педантичной системностью. Леонов за долгие годы службы довел до автоматизма не только свой округлый, удивительно разборчивый почерк — редкое качество в их братии, — но и внутреннюю логику документооборота. Каждая запятая знала свое место. Ирония заключалась в том, что эта безупречная форма облекала сегодня содержание, достойное раздела «Курьёзы» в ведомственной газете. Максимов шумно перевернул страницу, тщательно пережевывая свою первую пищу за сегодня, и его взгляд упал на графу «Объяснения задержанного». Там, тем же аккуратным почерком Вахтанга, со всеми речевыми оборотами и даже с сохраненными интонациями, было записано: «Поясняю, что пакеты содержат сушеную зелень (петрушку), выращенную этой осенью на дачном участке моей матери, Вишневской Виктории Петровны, и переданную мне для личного употребления в пищу. О нахождении растительности, запрещенной к обороту, я не знала и знать не могла. Я такое в глаза не видела за все свои тридцать лет, клянусь. Только в сериалах. Прошу вернуть мою зелень, так как она нужна для моего больного желудка и приготовления супа». Следователь почувствовал, как в уголке его рта против воли дернулся мускул. «Прошу вернуть мою зелень». Это было даже лучше, чем он ожидал. Он положил протокол на стол и поднял взгляд на саму героиню повествования. Та наконец-то отстранила от себя собачью голову — пес, кажется, даже обиженно хмыкнул — и посмотрела на Максима. Но это был уже не тот взгляд затравленной зверушки или саркастичной стервы, что был раньше. Скорее опасливая надежда, смешанная с остатками утреннего унижения и какой-то озорной, глубоко запрятанной искоркой, которая зажглась еще в тот момент, когда она царапнула его палец ногтем. В ее широко распахнутых глазах плавала какая-то смесь стыда, абсурдного облегчения и… искреннего, неподдельного любопытства. Она изучала его так, будто он был не следователем, а той самой странной находкой в пакете, которую тоже следовало рассмотреть и опознать. И тут Максим осознал, что смотрит на нее уже не как на «задержанную по делу №…», а просто как на женщину. На молодую и красивую женщину, у которой оказались невероятно живые, зеленые глаза в обрамлении густых ресниц, взъерошенные от утренних перипетий черные волосы и упрямый подбородок, на котором отпечатались следы от ее собственной ладони. Она была одновременно нелепой и чертовски притягательной в этой своей абсолютной, жизненной неправильности. Это осознание ударило его, как неожиданный порыв сквозняка из открытой форточки — резко и неуместно. Он мысленно отругал себя. Что за ерунда? Он видел сотни женщин в этом кабинете — плачущих, истеричных, наглых, хищных. Эта была просто еще одной невезучей чудачкой с пакетом зелени. Но почему-то именно ее абсурдная история и эта смесь дерзости и растерянности цепляли что-то внутри. Возможно, контраст с ее оголтелой подругой, а может, просто усталость от однообразного мрака настоящих дел. — Ну что? — спросила Ангелина, отчетливо чувствуя на себе двойной вес взглядов — оценивающий Максимова и внимательный Катин. Она поднялась с дивана, стряхивая с колен собачью шерсть и налипшую толику унижения. — Как долго ждать эту вашу экспертизу? Мне сказали, проведут экспресс-тесты, а я тут уже вечность торчу, как это дохлое растение в горшке, — кивнула на засохший цветок на подоконнике Гнездилова. Она была смертельно уставшей — не физически, а экзистенциально. Этого одного утра хватило бы на целую психотерапевтическую сессию. Ей отчаянно хотелось горячего душа, мягкого домашнего халата и плотного завтрака, который не пахнет страхом и бумажной пылью. А не этого цирка с недосыпающими операми, стремительно остывающим чаем в кабинете, где даже воздух казался подшитым к делу, и… Да, точно. Бутерброд. Ее спасительный якорь, что бросил ей Вахтанг. Девушка устремила взгляд на забытый пластиковый контейнер, через секунду уже отламывая кусок слегка заветревшегося хлеба с сыром. И в этот самый момент, когда она собиралась заглушить стресс углеводами, дверь кабинета открылась без стука. На пороге стояла незнакомая женщина. Видимо, тот самый эксперт. Завитые коричневые волосы чуть ниже плеч. В голубом, идеально отглаженном халате, с аккуратной папкой в руках и с таким выражением лица, будто она вошла не в служебное помещение, а в зал, где только что устроили погром. Ее взгляд, холодный и выверенный, как скальпель, мгновенно провел инвентаризацию обстановки: задержанная с бутербродом в зубах, взъерошенная яркая подруга, занятой Леонов, Пес на посту и… Максим. Стоящий у своего стола с таким же куском хлеба, что и у подозреваемой. Их глаза встретились на долю секунды — и в воздухе что-то щелкнуло, как предохранитель на старом, но все еще опасном устройстве. В кабинете повисло то самое напряжение, которое всегда возникало при ее появлении. Даже Вахтанг, обычно непробиваемый, слегка откатился на своем стуле подальше, лишь кивая в знак ее прибытия. Все уже сотрудники их отдела Полиции давным-давно знали, что Лена была не просто экспертом. Она была бывшей женой их лучшего сыщика Максимова. А ныне — женой его лучшего друга и коллеги, Леонидова. Они расстались болезненно и громко, и причиной был не только его тогдашний запой, заглушавший работу и жизнь, но и его характер — упрямый, замкнутый, несносный в быту. Но старые раны, как оказалось, не рубцевались. Они лишь покрывались тонкой, хрупкой пленкой, которая рвалась при каждом таком случайном соприкосновении. Она до сих пор ревновала — не к женщинам, а к той тени былого, к которой он, казалось, так и не вернулся. А его до сих пор тянуло к ней — не как к женщине, а как к живому напоминанию о другой жизни. О той, где пахло не пылью и порохом, а ее духами, домашним кофе и горячим ужином; где были планы, а не протоколы; где он был другим человеком. — Экспертиза готова, — произнесла Лена голосом, лишенным каких-либо интонаций. Она отрывала каждое слово, будто приклеенное к бумаге. Ее взгляд скользнул по Ангелине, оценивая, сканируя, и в нем мелькнуло что-то недоброе. Женская интуиция, отточенная годами первого брака, разбитого на части «счастливый» и «горький», и последующего наблюдения со стороны, мгновенно уловила странную атмосферу в комнате. Не просто напряжение задержания. Что-то еще. Что-то между этой брюнеткой и Максимом, который смотрел не на документ в ее руках, а куда-то мимо, с напряженным, знакомым ей выражением лица. — Лена, — кивнул Максимов, и его голос прозвучал чуть хриплее обычного. Он откашлялся, запил чаем. — Быстро справились. — Когда нет ничего сложного, справляются быстро, — парировала она, делая шаг вперед и кладя папку перед ним на стол. Жарова не села. Она стояла, как судья, оглашающий приговор. — Образцы №1-3. Отрицательная реакция на все основные группы наркотических и психотропных веществ. Морфологический анализ подтверждает: сушеные стебли и листья петрушки кудрявой. С почвенными примесями. — Женщина снова посмотрела на Ангелину, и в ее глазах вспыхнул холодный, ядовитый огонек. — Поздравляю. Ваша… мамина забота не имеет криминальной ценности. Только кулинарную. Геля, замершая с бутербродом у рта, медленно опустила руку. Она почувствовала ледяную волну, исходящую от этой женщины в голубом халате. Это была не простая холодность специалиста. Это было что-то личное, направленное именно на нее. И она, к своему ужасу, поняла что. Или ей показалось, что поняла. Катя же, сраженная наповал этим новым поворотом сюжета, застыла с открытым ртом. Ее внутренний детектор сплетен завыл на полную мощность. О, Боже. Это бывшая. Это точно бывшая. И она явно не в восторге от того, что видит. А видит она Максимова и ее Гельку в одном кабинете, когда вторая должна была быть в камере. Катя едва сдержала торжествующий визг. Это была не просто драма. Это был готовый сериал с любовным треугольником, криминальным антуражем и петрушкой в главной роли! — Значит, я свободна? — тихо переспросила Ангелина, глядя уже не на Лену, а на Максимова, ища в его глазах подтверждения. Но ответила Лена. Резко, четко, перехватывая инициативу. — С точки зрения химического анализа — да. С точки зрения здравого смысла… — она позволила себе тонкую улыбку, — я бы на вашем месте выбирала более надежных поставщиков зелени. И более подходящее время для ее транспортировки. Чтобы не создавать лишней работы нам. Шутку, если это была она, никто не оценил. Максимов нахмурился. Старое, знакомое раздражение кольнуло его под ложечкой. Этот тон. Этот вечный, менторский, уничижительный тон, который он ненавидел с ранних лет их совместной жизни. — Спасибо, Лена, — сказал он, делая акцент на имени, и взял папку. — Мы тут сами разберемся с выводами. Не первый день работаем. Она выдержала его взгляд, и на ее лице промелькнуло что-то болезненное, спрятанное за броней холодности. Затем кивнула, резко развернулась и вышла, закрывая за собой дверь громче, чем нужно. В кабинете осталось тяжелое, неловкое молчание, густо замешанное на прошлом, которое только что ворвалось в настоящее, пахнущее не петрушкой, а до сих пор старыми обидами и чем-то еще, что так и не было забыто.