Пердюмонокль

Пасмурное, мутное утро пробивалось сквозь высокие окна кафе «Эдельвейс», забрызганные узорами от мороза и грязи. Внутри пахло кофе, жареным беконом, влажным сукном сидений и тихим отчаянием людей, которые приходили сюда не для удовольствия, а по необходимости — переждать, согреться, убить время до следующей неприятности. Вишневская и Максимов заняли угловой столик у дальней стены не так давно. Геля сидела забившись едва ли не в угол, инстинктивно выбирая позицию, с которой видно весь зал. Максим был напротив, лицом к двери, его спина была прямым, неприступным утесом. Пес же лежал у женских ног под столом, его теплый бок прижимался к ее голени, тихое, размеренное дыхание было единственным ритмом в этом застывшем мире. Макс медленно, будто взвешивая каждое слово, пересказывал ей разговор с Яшей. Между ними стоял дымящийся кофе и две тарелки с яичницей-глазуньей, где желтки глядели на них круглыми, немыми глазами. Геля бессмысленно ковыряла вилкой в белке, но есть не могла — комок в горле мешал. — Старик рассказал интересную вещь, — начал следователь, отпивая глоток черного, горького кофе. Он не смотрел на нее, а куда-то в окно, на серое небо, будто выуживая слова прямо из промозглого утра. — Он слышал байку. Будто по городу пропадают собачники. — Хозяева собак? — уточнила Ангелина, и она прозвучала чуть громче, чем хотела. Девушка отложила столовый прибор, почувствовав, как пальцы начали вновь дрожать. Этот тремор накрывал ее уже который раз за это утро, начавшись как раз после незванных гостей. — Нет. Не просто хозяева. — Максимов перевел на нее оценивающий взгляд. — Конкретно кинологи. Те, кто работает с породистыми, служебными животными. Профессионалы. — Мужчина сделал паузу, дав этим словам повиснуть в воздухе, пропитанном запахом кофе и жареного жира. — Один из таких… якобы, нашелся потом после пропажи. Вернее, нашлось то, что от него… осталось. Он не стал уточнять, что именно «осталось». Поберег психику. Но в его интонации, в легком напряжении мышц челюсти, читалось все. И даже то, что пытался укрыть. Геля почувствовала, как по спине пробежал рой мурашек, несмотря на теплый воздух кафе. Она обхватила чашку руками, пытаясь согреть ладони, которые внезапно стали ледяными. — Кто нашел? — спросила Вишневская тихо, почти беззвучно. — Яша не вдавался в детали. Он сказал только, что… это не было похоже на работу людей. — Макс произнес это с каким-то странным, отстраненным спокойствием, но его пальцы слегка постукивали по краю блюдца, выбивая нервную, тихую дробь. — «Будто не люди напали, а сам сатана разодрал», — процитировал он слова старика, и в его тоне прозвучала неприкрытая жестокость оригинала. Ангелина прикрыла веки на секунду, но это не помогло. Слова пронзили ее насквозь, оставив после себя осколки в груди. Не люди. Разодрал. Ответ, чудовищный и единственно возможный, напрашивался сам, тяжелый и кровавый, как кусок сырого мяса. Перед закрытыми глазами поплыли образы ее мира: аккуратные вольеры, пронумерованные миски, умные, внимательные глаза, ловящие каждое движение ее руки. И тут же, наваливаясь, приходили другие картинки: искривленные от ярости морды, обнаженные клыки, рык, переходящий в вопль, и та абсолютная, слепая ярость, которую может породить только боль, страх или… изощренная, бесчеловечная дрессировка. Дикий инстинкт, вывернутый наизнанку и заточенный в оружие. Оружие в руках тех, для кого живые существа — всего лишь расходный материал. — Ты ведь был в курсе этой чертовой байки, да? — ее голос сорвался на последнем слове, поднимаясь выше, и в нем зазвучали не упрек, а холодный, ужасающий укор прозрения. Она открыла глаза и уставилась на него через стол. — Еще когда ехали на рынок. Ты держал в уме эти инциденты. Ты знал, что в городе и в соседних областях пропадают кинологи. И все равно повел меня туда, к этому Яше, как на… на живца? Чтобы посмотреть, не клюнет ли на меня еще кто-нибудь? Она говорила тихо, но каждое слово было отточенным, как лезвие. Кофе перед ней остыл, на поверхности образовалась пленка. Максимов не отвел взгляда. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз, там, где обычно бушевали лишь внутренние бури, теперь плескалось что-то другое — не вина, а жесткая, бескомпромиссная решимость. — Не придумывай. Знать слухи — не значит знать факты, Вишневская. В моем деле баек, страшилок и конспирологии — как грязи. Девяносто девять процентов — бред. Если бы я бегал за каждым таким «сатаной с псарни», я бы уже сошел с ума. Я повел тебя к Яше, потому что он — уши. Чтобы понять контекст. Чтобы услышать, о чем шепчутся на улицах вокруг этой флешки. И он дал нам контекст. Жуткий, отвратительный, но контекст. Теперь у нас есть направление. И да, — он наклонился через стол чуть ближе, и его речь стала тише, но от этого только весомее, — теперь я использую тебя как точку отсчета. Не как живца. Как специалиста. Ты — кинолог. Ты знаешь, как они думают. Как работают. Какие породы могут интересовать ублюдков, способных на такое. Что нужно, чтобы сломать собаку и сделать из нее оружие. Ты нужна мне не как приманка, Ангелина. Ты нужна мне как эксперт. Потому что то, с чем мы столкнулись, — это не просто криминал. Это извращение. И чтобы его понять, мне нужен твой мозг. Твой опыт. Даже если он сейчас кричит от ужаса. Его слова ударили ее неожиданно. Они не были утешением. Они были приговором и… доверием одновременно. Страшным, смертельно опасным доверием. Максим не отрицал, что использовал ситуацию. Он говорил, что использует её. Ее знания. Ее профессию. Превращал ее из жертвы в соучастника расследования. Она могла помочь раскрыть не только ее дело, но и нечто гораздо большее, внести свой вклад. Вишневская медленно выдохнула, разжала пальцы, впившиеся в кружку. — Хорошо, — прошептала Геля. — Предположим, они охотятся на кинологов. Зачем? Чтобы те дрессировали для них собак? Но можно же найти дрессировщиков в тени. Менее щепетильных. Менее заметных. — Можно, — согласился следователь, откидываясь назад. — Но им, судя по масштабу и наглости, нужны не просто дрессировщики. Им нужны лучшие. Те, кто работает с элитой — со служебными собаками, с идеальной родословной и устойчивой психикой. Или… — он замялся, впервые за весь разговор показав неуверенность, — им нужны конкретные люди. По какой-то причине. Может, они владеют какими-то уникальными методиками. Может, у них доступ к чему-то. Или они сами… являются целью. Как часть ритуала, как трофеи. Мы не знаем. Но теперь, — Макс снова ткнул пальцем в сторону флешки на деревянной поверхности, — у нас есть способ это выяснить. — Максимов посмотрел на брюнетку, тяжело и неумолимо. — И теперь самый главный вопрос, что возник у меня после разговора с Яшей. Могли ли тебе в метро не просто подсунуть флешку, а… выбрать тебя? Увидеть, что ты не просто девушка с пакетами, а девушка, от которой пахнет дрессировочным лакомством? Ты носила что-то связанное с работой? Ангелина замерла, сраженная как ударом молнии. В памяти всплыла утренняя картина. Она была в своих удобных сапогах на небольшом каблуке, черных брюках, свитере, шапке, шарфе. Но поверх… поверх была накинута коричневая куртка с нашивкой на рукаве. Маленький, почти незаметный логотип кинологического центра. Стилизованная голова овчарки. Ее куртка была испачкана, когда она собиралась к родителям, и надела эту рабочую, собираясь после возвращения в город заехать в химчистку. — Нашивка, — выдохнула она. — На левом рукаве. Маленькая. Максимов глубоко вздохнул, будто принимая какой-то горький приговор. — Значит, выбор был не случайным. Вероятность совпадения уменьшается. Тебя выбрали целенаправленно. Как кинолога. Как человека с определенными навыками. Или… как часть некого списка. Только назревает новый вопрос… Почему кто-то пытался отобрать эту флешку после, если ты не случайный курьер? — Без понятия. Коротко и честно. Тишина за их столом стала звенящей. Шум кафе отступил, превратившись в далекий, не имеющий значения гул. Геля чувствовала, как под столом Пес слегка напрягся, уловив смену ее настроения. Она машинально опустила руку, запуская пальцы в его густую шерсть на загривке, ища утешения в этом простом, животном тепле. Идея была чудовищной. Ангелина представляла себе своих подопечных — умных, преданных, выдрессированных на защиту и помощь. Представить же их в лапах тех, кто способен вломиться в квартиру и выбить зубы… Это вызывало тошноту. — Значит… тот пропавший кинолог, о котором говорил твой Яша… его могли забрать силой. Как инструмент. А когда он стал не нужен, или отказался… — она не закончила. Закончить мысль было слишком страшно, да и мобильный Макса зазвонил на краю стола. Максимов скривился из-за того, что их прервали, но принял звонок. — Леша, только по делу, — буркнул он, но в его голосе не было раздражения, а скорее усталая привычка. — Что? Это насчет конкретно Заводской или района? Он прислушивался, его взгляд, скользнув по Вишневской, устремился куда-то в пространство, застыв в сосредоточенности. Пальцы свободной руки начали медленно барабанить по столешнице — нервный, но четкий ритм. — Фитнес-центр? — переспросил он, и его бровь поползла вверх. — «Здоровье нации»? Серьезно? А что там было раньше?.. Понятно. Тот самый склад. Давно? Лет пять, говоришь? Геля замерла, следя за его лицом. Хмурость с него спадала, сменяясь живым, почти азартным интересом. Уголки его губ дрогнули. — Ну понятно, — пробормотал он в трубку, и следом прозвучала легкая, хриплая усмешка. — Это было интересно. Спасибо, Леш. Кстати, попроси Вахтанга поискать в базе пропавших за последние полгода кинологов. Ага. Будет еще что-то новое — звони. Что? Нет, уже уехали от Яши. Мы в кафе. Завтракаем. Ага, так и передай. Конечно спросит! Все, давай. Следователь отключился и положил телефон на стол с таким видом, словно только что разгадал первую часть детской головоломки, которая внезапно оказалась частью чего-то большего. — Ну что, кинолог, — сказал мужчина, и в его глазах зажглись те самые искорки, которых она не видела с семи утра — смесь иронии и неподдельного любопытства. — Похоже, наша улица Заводская давно сменила профиль. Там теперь не склад, а храм здоровья для буржуев с крепатурой уже лет так пять. «Здоровье нации». Иронично, да? Особенно в контексте того, что нам рассказали. Максим взял со стола флешку, покрутил ее в своих широких, иссеченных мелкими шрамами пальцах. Этот предмет, мгновение назад казавшийся такой страшной угрозой, теперь выглядел почти комично — жалкий кусок пластика с устаревшей информацией. — Это, понимаешь ли, противоречивый знак, — продолжил он, и его голос приобрел какую-то почти педагогическую, увлеченную интонацию. — Значит, адрес — это не адрес. Это намек. Или часть чего-то другого. Он смотрел на нее, явно ожидая ответа, вовлекая ее в этот странный, изворотливый процесс мышления. И Ангелина, к своему удивлению, почувствовала, как собственный мозг, скованный еще минуту назад, начал шевелиться, подхватывая брошенную им нить. — Если это не прямой адрес… то это может быть… зашифрованный пароль к чему-то, — медленно сказала девушка, глядя на корпус съемного носителя, будто он мог сам сложиться в ответ под ее пристальным взглядом. — Или пропуск в систему. Ключевое слово. Я бы хотела сама взглянуть на файл. Не на то, что написано, а на то, как он записан. Может, там метаданные странные, скрытые символы… — Она запнулась, внезапно осознав всю глубину своей просьбы. Это было уже не пассивное согласие, а активное участие. — Но для этого мне нужен мой ноутбук. И… — брюнетка смущенно опустила взгляд на свою одежду под расстегнутым пальто, — если я и правда останусь на ночь в твоей… квартире, мне нужны вещи. Хотя бы минимальный набор. Зубная щетка, сменное белье, пижама. Вишневская произнесла это, чувствуя, как по щекам разливается жар. Просьба звучала невероятно интимно в контексте их едва начавшегося знакомства. Но другого выхода не было. Максимов слушал ее, и на его лице снова появилось то странное, одобрительное выражение. Он не смутился. Напротив, кивнул, как будто она только что предложила самый логичный в мире план действий, и закинул в рот последний кусочек яичницы с тарелки. — Разумно, — просто сказал следователь. — Хорошо, поедем. Только сделаем все быстро. Я зайду с тобой, на всякий случай. Пес останется в машине как сигнализация. Геля качнула согласно головой, чувствуя, как адреналин снова начинает щекотать нервы. Это было опасно, посещать ее квартиру после недавнего инцидента, но иначе нельзя. И в этой опасности снова была та же странная ясность, что и во время нападения. — Понятно. Быстро? Мне хватит пяти минут, — пробормотала Ангелина, наконец-то находя в себе желание позавтракать. Через некоторое время Макс уже расплачивался наличными, оставив в расчетнице чаевые и оплату, и они вышли в колючий зимний воздух. Его Шевроле стояла у тротуара, совсем рядом, угрюмая и невписывающаяся в утреннюю суету. Пес, увидев машину, лениво завилял хвостом и уже уверенно двинулся к кузову. Дорога до ее многоэтажки заняла не больше двадцати минут. Каждый поворот, каждый светофор Максимов проходил с пристальным вниманием, его взгляд постоянно метался по зеркалам. Мужчина не говорил ни слова, и эта сосредоточенная тишина была красноречивее любых предупреждений. Он остановил машину не у самого подъезда, а чуть дальше, откуда была виден вход. — Пошли, — сказал Максим, поворачивая ключ зажигания. Они покинули теплый салон. Мороз обжег легкие. Максимов шел чуть впереди, его широкая спина в кожаной куртке заслоняла ее от ветра и от всего мира. В подъезде пахло, как всегда, какими-то щами и сыростью. Лифт молчал — его, судя по всему, снова сломали. Пара поднялась по лестнице. На ее этаже было тихо, но ее дверь… Дверь была на месте, но вид у нее был потрепанный. Кто-то из ребят отдела после задержания нападавших, видимо, наскоро приладил ее на петли, чтобы можно было закрыть. Рядом с косяком зияли свежие сколы, а сама дверь стояла немного криво. Зрелище было жалкое и унизительное. Геля замерла, связка в руке внезапно показалась ненужной. Максимов шагнул вперед, прикоснулся ладонью к полотну, проверяя, насколько оно держится. Хлипкое. Но стояло. — Вломиться снова — дело трех секунд, — констатировал мужчина. — Входим, берем, что нужно, и уходим. Я первым. Открывай. Ангелина лишь смогла кивнуть, послушно воткнув ключ в замочную скважину, покореженную, но выполняющую свою роль. Личинка поддалась не сразу, покапризничав и заев на половине поворота. Макс перехватил инициативу почти мгновенно, осторожно и без резких движений убрав женскую кисть от замка. Он надавил на механизм, резче вращая ключ, и дверь с тихим скрипом поддалась. Внутри пахло нетронутым завтраком, холодом и… едва уловимым, чужим запахом. Хаос, который они оставили, никуда не делся. Перевернутый стул, осколки на полу, сдвинутая мебель. Но теперь это был не просто хаос, а законсервированное свидетельство ее уязвимости. Вишневская переступила порог только после Максимова, и по спине пробежали мурашки. Родная квартира встречала ее неприветливо. Следователь же перед ней не просто вошел — он заполнил собой пространство прихожей, его присутствие стало физическим барьером между ней и этим местом. Дверь прикрыл, но не закрыл наглухо, оставив щель для быстрого отступления. — Работай, — сказал Макс тихо, прислонившись плечом к косяку, его взгляд блуждал по квартире, выискивая любые признаки чужого присутствия. — Я здесь. Эти два слова — «я здесь» — прозвучали в тишине разрушенного дома с такой плотной, осязаемой силой, что у Ангелины перехватило дыхание. Она кивнула, не в силах говорить, и рванула в спальню. Действовала на автомате: рюкзак с полки, ноутбук и зарядка со стола, из шкафа — свитер, джинсы, нижнее белье, теплые носки, комплект пижамы. Все сгребалось в кучу без разбора. Девушка метнулась в ванную — зубная щетка, паста, шампунь. Все это летело в рюкзак, который становился неподъемным. Три минуты. Она вылетела из спальни, ворвавшись в прихожую так резко, что едва не поскользнулась на разбросанной обуви. Максимов стоял на том же месте, но его поза изменилась до неузнаваемости. Он больше не прислонялся к косяку, не играл в расслабленного наблюдателя. Он стоял прямо, напряженный, как натянутая тетива, и его взгляд был прикован к чему-то на полу, возле дивана. Так смотрят на вещественное доказательство. Или на мину, которая вот-вот рванет. Ангелина проследила за его взглядом и увидела… свой халат. Лавандовый, шелковый, с глубоким вырезом — купленный когда-то в приступе глупой надежды на личную жизнь, которая так и не случилась. Не потому что кандидатов не наблюдалось, а потому что времени на свидания не находилось. Или не хотелось находить его. Но сейчас халатик валялся там, где она сбросила сегодня утром, в панике натягивая первое попавшееся. Теперь этот клочок шелка лежал посреди разгрома, смятый, невинный, и от него почему-то было невозможно отвести взгляд. Она рванулась, чтобы схватить его. Одновременно с ним. Максим не рванул, конечно, но шагнул вперед, и они столкнулись в узком пространстве прихожей так близко, что она услышала, как тихо, едва слышно скрипнула его куртка. Их руки встретились над халатом. Ее холодные, сведенные нервной судорогой пальцы уткнулись в его теплую, шершавую ладонь. Тыльная сторона. Грубая кожа, выступающие вены, жар, которого она не ожидала — живой, плотный, мужской. Геля отдернула руку так резко, будто обожглась. Халат остался в его пальцах. Мужчина замер. Он стоял, наклонившись, его крупная фигура нависала над ней, и эта поза не имела ничего общего с дракой. Это была почтительная, медленная заминка. Его рука с зажатым шелком на секунду зависла в воздухе, а потом он медленно, очень медленно, выпрямился, поднимая халат. И не отдал. Следователь смотрел на ткань. Тонкую, текучую, неприлично интимную в его грубых пальцах, привыкших к рукоятке пистолета и кожаному рулю. Он смотрел на нее так, будто держал в руках не кусок материи, а что-то гораздо более личное. Его губы дрогнули — не усмешка, нет. Что-то другое. То ли сожаление, то ли вопрос, который он не решался задать вслух. А потом его взгляд пополз вверх. Сначала по ее ногам, замершим в нерешительности. Потом по бедрам, обтянутым джинсами. По талии, по груди, вздымающейся слишком часто. И наконец встретился с ее глазами. В прихожей, в полумраке, среди разгрома, повисла тишина. Густая, звенящая, как перед грозой. Максимов держал ее халат. Ангелина смотрела на него, чувствуя, как жар неумолимо поднимался от груди к горлу, заливал щеки, кончики ушей. Запах — его запах, терпкий, с нотками пороха, кожи и холодного воздуха, смешанный с ее собственным, домашним ароматом лаванды и ванили — ударил в ноздри, заставив голову слегка закружиться. — Твой, — наконец произнес Максимов. Голос прозвучал глубже, тише, чем обычно. Ниже на целую октаву. Это был не тон следователя, не голос напарника. Это был голос мужчины, который только что понял что-то очень важное и теперь не знал, что с этим пониманием делать. Он протянул ей халат. Их пальцы снова встретились. На этот раз прикосновение было осознанным, затянувшимся на долю секунды дольше, чем нужно. Его большой палец — шершавый, горячий — скользнул по ее запястью, там, где едва заметно бился пульс. Случайно? Нет. В его глазах мелькнуло что-то — не триумф, не насмешка, а… подтверждение. — Мой, да. Спасибо, — выдохнула Вишневская, скомкав шелк в кулаке так сильно, что ткань жалобно пискнула. Она сунула халат в уже переполненный рюкзак, застегнула молнию резким, почти агрессивным движением. Сердце колотилось где-то в висках, заглушая звуки с улицы. Эта вещь была слишком открытой, слишком интимной. Ей не стоило ее брать в квартиру едва знакомого мужчины. Даже если этот мужчина внушал доверия больше, чем знакомые около года люди. Но оставить это здесь, в разгромленной квартире… Нет. Только не это. — Четыре минуты, — сказал Максим. Голос снова стал жестким, служебным. Но теперь эта жесткость не обманывала. Она была ширмой, за которой он поспешно, неуклюже прятал что-то другое. Макс развернулся — резко, почти по-военному — и снова встал между ней и дверью. Заслон. Защита. И, возможно, бегство. Они вышли, предварительно закрыв кривую дверь. Спуск по лестнице прошел в молчании, но это молчание было наполнено тем странным электричеством, что пробежало между ними в прихожей. Оно висело в воздухе, плотное, как грозовые облака. Оно било искрами каждый раз, когда их плечи случайно соприкасались на узких ступенях. На площадке первого этажа Максимов внезапно остановился и пропустил ее вперед. Его ладонь легла ей на поясницу — невесомо, почти невесомо, но она почувствовала жар его руки через плотную ткань пальто. Этот жест мог быть просто вежливостью. Мог быть контролем. Но пальцы Макса задержались на долю секунды дольше, чем требовала ситуация. И когда брюнетка обернулась, в его глазах все еще мерцало то самое, невысказанное. В машине Пес встретил их тихим поскуливанием и нетерпеливым стуком хвоста по борту кузова. Максимов завел двигатель, и рычание мотора разорвало напряженную тишину. Он смотрел прямо перед собой, на дорогу, но его пальцы сжимали руль так, словно это был якорь спасения. — В участок? — спросила Ангелина, глядя в боковое окно, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Она видела его отражение в стекле — напряженные желваки, плотно сжатые губы, и собственные раскрасневшиеся щеки. — В участок, — подтвердил мужчина. Пауза. Пальцы на руле чуть расслабились. Следователь перевел дыхание, будто сбрасывая с плеч невидимый груз, и вдруг улыбнулся — той самой, редкой, почти мальчишеской улыбкой, которая делала его совсем другим. — А вообще, знаешь, Вишневская, — сказал он, трогаясь с места и вливаясь в поток машин, — ты первая потерпевшая за последние лет пять, которая вместо истерики предлагает самой покопаться в уликах. Обычно люди хотят одного — чтобы их оставили в покое и дали успокоительное. А ты — ноутбук, метаданные, анализ файлов. Это… освежает. Геля покосилась на него, пытаясь понять, шутит Максим или говорит серьезно. — Я привыкла решать проблемы, а не убегать от них, товарищ Максимов. С собаками по-другому нельзя. Если боишься — они чувствуют. Если бежишь — догонят. — Она помолчала, а потом добавила тише: — И от себя, как выясняется, тоже не убежишь. Максимов хмыкнул, но ничего не ответил. Только покосился на нее в ответ, и в этом коротком взгляде промелькнуло что-то теплое и понимающее. Собаки. Он знал этот язык. Пес сзади, словно услышав знакомые интонации, снова стукнул хвостом по борту. Они подъехали к отделению через полчаса, дважды застряв в пробке на центральной улице из-за ремонта дороги. Все это время Ангелина украдкой наблюдала за ним — за тем, как мужчина ловко управляется с тяжелой машиной, как его взгляд цепко сканирует дорогу, как он машинально, даже не замечая этого, поправляет зеркало заднего вида, чтобы видеть своего мохнатого друга. Мелочь. Но она это заметила. И от этого внутри снова шевельнулось то опасное и оттого неуместное чувство, которое она испытала в прихожей. В участке было шумно и… привычно. Пахло едой со стороны столовой, бумагой и служебной суетой. Максимов провел ее через черный вход в служебном гараже, минуя дежурную часть, сразу к кабинетам. Едва переступив порог, Пес же преобразился: из ленивого пассажира он вновь стал служебной единицей. Уши навострились, нос дернулся, втягивая коктейль из ароматов — чужой обуви, свежего кофе, старых протоколов и чьего-то забытого на столе бутерброда. Коротко взглянув на хозяина — «я на задание», — он исчез за поворотом, оставив после себя лишь цокот когтей по линолеуму. В коридоре второго этажа их уже ждал Леонидов. Он стоял, прислонившись к стене, с планшетом в руках и усталым, но довольным выражением лица. — Явились, — констатировал шатен, окидывая их обоих быстрым, цепким взглядом. Скользнул по покрасневшим ушам Гели, по напряженным плечам Макса, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимающую усмешку. — Вахтанг нашел в базе четырех пропавших кинологов за последние полгода. Трое мужчин, одна женщина. Все — с опытом работы со служебными собаками, все — без вестей и с концами. Дела висят. Никто не искал активно. — Он протянул планшет Максиму. Макс издал звук, дающий понять, что услышанная информация отложилась в сознании, и тут же повернул гаджет девушке, давая возможность опознать лица на фотографиях, но Геля лишь отрицательно мотнула головой. Это были не одни из ее знакомых. Абсолютно неизвестные. — И еще. Тот адрес на флешке… — Стойте, — перебила его Ангелина, чувствуя, как внутри закипает любопытство. — Можно я сначала сама посмотрю? У меня есть программы для анализа метаданных. Я иногда пользуюсь ими для… ну, для работы. Чтобы отслеживать подлинность фотографий для соревнований, графики тренировок… — Она запнулась, осознавая, как жалко это звучит по сравнению с тем, что они ищут. — В общем, я могу попробовать. Если дадите разрешение. Леонидов переглянулся с Максимом. Тот едва заметно кивнул и вернул планшет другу. — Попробуй, — Леонидов пожал плечами. — Если ничего не получится, то предлагаю передать флешку нашему Ивану из отдела информационной безопасности. Но если у тебя есть спецсофт… Они прошли в кабинет №108. Знакомый диван, знакомый запах. Геля скинула рюкзак на стул и вытащила свой ноутбук — старенький, но надежный, с наклейками персонажей из мультфильмов на крышке. Поставила его на стол, куда указывал Макс, и замерла. Розетка была в метре от нее. Шнур питания лежал рядом. Но руки не слушались. Максимов, что-то обсуждавший с Леонидовым у двери, краем глаза заметил ее замешательство. Девушка сидела неподвижно, глядя на ноутбук, и в ее позе было что-то детское, почти беспомощное. Он подошел ближе. — Что-то не так? — спросил тихо, чтобы не привлекать внимания Леши. Вишневская вздрогнула, подняла на него глаза. В них плескалось странное смущение. — Я… — Она замялась, чувствуя, как краска заливает щеки. — Это глупо. Очень глупо. Но… я боюсь втыкать вилку в розетку. С детства. Меня однажды ударило током, когда я пыталась включить торшер. С тех пор… — Ангелина беспомощно посмотрела на шнур. — Каждый раз прошу кого-нибудь. Даже на работе. Коллеги уже привыкли. Смеются, конечно, но… Она не договорила. Максимов слушал, и на его лице не появилось и тени насмешки. Только какое-то новое, теплое выражение, которого она у него еще не видела. Мужчина молча наклонился, взял шнур из ее рук, нашел розетку у своего стола и воткнул вилку коротким, уверенным движением. Несколько искр вылетело из-под его пальцев, удерживающих кабель. Ноутбук пиликнул, загорелся индикатор зарядки. — Все, — просто сказал Максимов, выпрямляясь. — Работай. А мы пока с Леонидовым обсудим остальное. Он отошел, оставив после себя легкий запах, и Геля поймала себя на том, что смотрит ему вслед дольше, чем следовало. Этот большой, задумчивый, покрытый видимыми и нет шрамами человек только что отнесся к ее дурацкому, детскому страху с такой простой и естественной бережностью, что у нее защипало в глазах. Никто никогда не делал этого так… спокойно. Без шуток, без «да ладно, это же просто розетка», без упоминаний, что это ее очередной каприз. Просто взял и сделал. Молча. Как и развел холодной водой чай часы назад. Она тряхнула головой, прогоняя наваждение, и уставилась в экран. Пальцы сами нашли знакомые клавиши. Первым делом — отключить автозапуск, чтобы никакой скрытый код не активировался сам. Потом — запустить песочницу, виртуальную среду, где можно безопасно открывать подозрительные файлы. Вставила флешку. Система пискнула, опознавая накопитель. Геля открыла его, скопировала единственный документ в изолированную папку и принялась за работу. Сначала — стандартный анализ свойств. Дата создания, дата изменения, программа, в которой файл редактировали. Все чисто, слишком чисто. Тогда она полезла глубже. Открыла в текстовом редакторе, не в обычном Блокноте, а в том, что показывал невидимые символы, разрывы строк, служебную информацию. Пусто. Вишневская запустила программу для просмотра метаданных. Обычно она использовала ее при отборе участников на соревнования, для просмотра, когда сделано фото, на какую камеру, какие настройки применялись, был ли причастен фотошоп. Многие отсеивались сразу. С текстовыми файлами все сложнее, но тоже можно покопаться во «внутренностях». Распаковав документ двумя кликами мышки, перед ней поползли строчки и вся техническая информацию, пришитая к документу, — кодировка, размер кластера, контрольные суммы, история сохранений. Девушка не во всех терминах разбиралась. Программирование было обычным хобби, без фанатизма. Но опыта и знаний заметить среди этого технического мусора аномалию? Было предостаточно. Блок данных, приписанный в конце файла, после официального окончания текста на странице. Вишневская выделила его с замиранием сердца, экспортировала в отдельный документ и применила простейший декодер base64 — один из тех, что используют для встраивания картинок в текстовые файлы. Нажала «преобразовать». Через минуту на экране появились цифры. Координаты. И короткое название: «Объект 4305». — Есть! — выдохнула неверяще Ангелина, и в ее голосе прозвучало торжество. — Тут действительно скрытый тег, Макс! Не в самом тексте, а в служебных слоях файла. Координаты. И… и еще кое-что. Отсылка на старый военный объект. Максимов мгновенно оказался рядом, нависнув над ее плечом и оперевшись ладонью рядом с корпусом ноутбука. Его близость снова отозвалась где-то внутри волной, омывающей с ног до головы, но брюнетка заставила себя сосредоточиться на экране. Выдохнула. — Ты уверена, что это не очередная ловушка с недействительным адресом? — Нет, смотри, — показала Вишневская пальцем. — Это не просто координаты. Это привязка к старой системе навигации. К военным картам. Это закладка, сделанная специально. Кто-то хотел, чтобы тот, кто получит флешку и сможет ее проанализировать, нашел именно это место. Вот тут, — она ткнула в строчку цифр, — указан объект «В/Ч 4305, кинологический центр». Но это… это же старый ипподром! Точнее, территория рядом с центром. Я знаю это место. Расформирован в две тысячи пятом. Там до сих пор остались полуразрушенные вольеры. Мы с коллегами как-то ездили туда на экскурсию, когда я только начинала. Местные рассказывали, что там бродят слухи о собаках-призраках. Бред, конечно, но… Геля запнулась, осознав всю значимость находки. Не просто пустырь. Конкретное место. Связанное с собаками. С историей. Максимов не шевелился. Он смотрел на экран, потом переводил взгляд на нее, потом снова на экран. В его глазах, обычно таких сдержанных, сейчас плескалось что-то, очень похожее на изумление. Брови медленно ползли вверх, словно Макс впервые видел этого человека, сидящего рядом. — Ты… — начал следователь и замолчал, подбирая слова. — Ты сейчас, Вишневская, сделала то, на что наш Иван из отдела кибербезопасности потратил бы полдня и кучу мата в адрес криворуких хакеров. — Он покачал головой, и в уголках его губ дрогнула усмешка — не ироничная, а какая-то… мягкая. — Я, конечно, ожидал, что ты умная девушка. Но чтобы настолько… Максим не договорил, но в его взгляде читалось все. Восхищение. Неподдельное, мужское восхищение женщиной, которая только что разобралась в цифровом ребусе быстрее, чем их штатный специалист. Леонидов, до этого молча наблюдавший из-за своего стола, не выдержал и присвистнул. Он подошел ближе, заглядывая в ноутбук поверх плеча Максима. — Ни фига себе, — протянул он, и в его голосе звучало искреннее уважение. — Ангелина, вы… это… вы где так научились? Вас в кинологическом центре и хакерству обучают? Или это секретная программа внутренних подразделений для дрессировщиц? Геля смущенно улыбнулась, чувствуя, как краска снова заливала кожу — но теперь уже от гордости, а не от неловкости. — Нет, просто… — Она пожала плечами. — Когда работаешь с собаками, постоянно сталкиваешься с документами. Родословные, ветеринарные карты, видео с тренировок. Иногда попадаются подделки. Конкуренция в нашем мире — злая штука. Приходится учиться отличать правду от липы. Ну и фотографии с соревнований часто подделывают, приходится проверять метаданные. Само как-то пришло. — Само, — хмыкнул Максимов, и в этом хмыке было столько скепсиса, что Геля рассмеялась. — Само, говоришь? А Иван у нас с дипломом по информационной безопасности, и то копается как сонная муха. А ты — «само». Он выпрямился, но не отошел. Вместо этого его рука на секунду легла на ее плечо — короткое, греющее прикосновение, от которого по спине побежали мурашки. — Молодец, — сказал мужчина, и это простое слово прозвучало весомее любых комплиментов. — Ты только что дала нам реальную зацепку. Не слухи, не байки — координаты. Конкретное место. — Это что у нас вырисовывается?.. Кто-то из знающих пометил территорию? Тот, кто в курсе и старых карт, и местной географии. Человек, который знал, что данные могут перехватить, и зашифровал их двойным слоем. Человек, тоже неплохо умеющий работать с кодами и программами. — Добавил Леша, присаживаясь на край стола. — Вряд ли те, кто вербует, стали бы вот так заморачиваться. — Значит, это мог быть тот, кто смог сбежать от них, — медленно произнесла Геля, чувствуя, как холодок бежит по спине. — Тот, кто пропал… или кто замешан… он мог работать именно там. С теми, кто коллекционировал кинологов и собак. Или он мог узнать об этом месте из чьих-то разговоров. Теперь он решил спалить их контору? Или… или это ловушка для таких, как я. Слишком любопытных. Флешку подкинули, а потом пытались отобрать. Не понимаю ничего. Много информации. Пальцы Макса неосознанно сжались на женском и хрупком плече в знак немой поддержки. Он повернулся к Леонидову, и его лицо снова стало деловым, сосредоточенным, но в глазах все еще теплился огонек. — Леш, пробей эту воинскую часть. Все, что можно. Когда расформировали, кому перешла территория, не было ли там каких-то арендаторов, кто работал в последние годы. И параллельно подготовь группу. На всякий случай. Чуть позже надо будет съездить и глянуть, осмотреть. Леонидов кивнул и вышел, забрав с собой планшет и папку с бумагами. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, и в кабинете снова воцарилась тишина. Теперь — настоящая, полная, без фонового шума чужих разговоров. Максимов убрал руку с ее плеча, но не отошел. Просто стоял рядом, давая ей время переварить информацию. Вишневская сидела неподвижно, глядя на экран ноутбука, но мысли ее были далеко. И только через минуту девушка вдруг осознала, где именно сидит. Она обвела взглядом стол. Старый, массивный, с потертой столешницей. На нем — ничего лишнего. Монитор, клавиатура, потрепанный блокнот, пара ручек в подставке, кружка. Ни фотографий, ни сувениров, ни милых безделушек. Рядом, на столе Леонидова, напротив, было уютно и по-домашнему: рамка с фотографией Лены, смешная кружка с надписью «Лучшему следователю», календарик с видами гор, маленький кактус в горшке. А здесь — пустота. Стерильная, почти казенная чистота. Как в гостиничном номере, где никто не живет, а только останавливается на ночь. Геля почувствовала, как внутри шевельнулось что-то острое и щемящее. Этот стол был зеркалом его души — такой же пустынный, функциональный, лишенный чужого тепла. Место для работы, не для жизни. Ангелина медленно повернулась на стуле, закинув ногу на ногу, и посмотрела на Максимова снизу вверх. В ее взгляде снова появилась та самая игривость, что была утром, в самом начале их знакомства, когда она только переступила порог этого кабинета. — Слушай, — протянула брюнетка, чуть склонив голову набок. — А у тебя тут… аскетично. Прямо спартанские условия. Ни тебе цветочка, ни фотографии любимой собаки в рамке. Даже кактуса нет. — Она усмехнулась, кивнув в сторону стола Леонидова. — Вон у Алексея как уютно. А у тебя — будто в командировку приехал и завтра уезжаешь. Навсегда. Девушка сказала это легко, почти шутливо, но в ее голосе прозвучала неподдельная, искренняя нотка. Ей вдруг захотелось узнать, почему. Почему человек, который так много работает, так много живет в этих стенах, не оставляет здесь никаких следов себя. Максим замер. Его глаза скользнули по столу, как будто он впервые его видел, потом вернулся к ней. Он не обиделся, не нахмурился. Наоборот, на лице мелькнуло что-то похожее на удивление — и тень давней, привычной боли. — А зачем? — спросил следователь просто, и в этом «зачем» было столько всего, что Геля на секунду забыла, как дышать. — Кому это надо? Мне — нет. Раньше, когда я был ж… — Он оборвал фразу на полуслове, сжал челюсть, но потом, видимо, решил, что скрывать нечего. — Раньше, когда у меня была семья, у меня был и дом. Уют. А теперь… теперь есть работа. И Пес. И этого достаточно. Мужчина говорил это спокойно, без надрыва, но каждое слово отзывалось в груди Гели глухой, тяжелой нотой. Она смотрела на него — на этого большого, сильного человека, который умел вышибать двери, людей и, скорее всего, ловить пули, но который, оказывается, давно перестал жить. Он просто существовал. Функционировал. И вдруг ей захотелось сделать что-то… глупое. Нелепое. Что-то, что нарушит эту стерильную пустоту. Девушка потянулась к своему рюкзаку, порылась в нем и извлекла на свет божий маленький брелок-антистресс — игрушку в виде аппетитной, ярко-красной косточки. Геля с улыбкой положила предмет на край стола Максимова, рядом с клавиатурой. — Вот, — сказала брюнетка, поднимая на него взгляд. — Теперь у тебя есть косточка. Не кактус, конечно, но тоже мило. Это игрушка-антистресс. Я душу ее в ладонях, когда много работы, представляя чью-то шею. Псу тоже понравится. А если он ее сожрет — я принесу еще. У меня таких много. Она улыбнулась, и в ее улыбке было столько тепла и той самой, уютной домашности, которой так не хватало в этом кабинете, в его жизни, что Максим на мгновение застыл. Мужчина смотрел на нее, на эту нелепую красную косточку на своем пустом столе, и в его глазах, обычно таких сдержанных, вдруг что-то дрогнуло. Следователь не улыбнулся — нет, улыбка была бы слишком простой. Но выражение его лица изменилось. Стало мягче, человечнее. — Косточка, — повторил Макс тихо, и в его голосе прозвучала нотка, которой Ангелина еще не слышала. Что-то между удивлением и… благодарностью. — Ну надо же. Теперь у меня есть косточка. Он протянул руку, взял игрушку, покрутил в пальцах. Мягкая, эластичная, смешная, с нарисованными глазками. Абсолютно не вписывающаяся в суровый антураж кабинета следователей. — Спасибо, — сказал Максимов, глядя на нее. И в этом «спасибо» было все. Геля почувствовала, как кончики ушей горят. Она отвернулась к ноутбуку, делая вид, что очень занята сохранением файлов, закрытием программ, но краем глаза видела, как Максимов аккуратно поставил косточку на видное место — прямо перед монитором. — Знаешь, что? — вдруг сказал он, и в его интонации появились новые, незнакомые ей нотки. — Может, ты и права. Может, пора что-то менять. Не все сразу, но… понемногу. Девушка обернулась. Он смотрел на нее, и в этом взгляде не было ни капли той прежней отстраненности. Был только он — настоящий. Уставший, потрепанный жизнью, но живой. И тянущийся к ней, как к единственному источнику тепла в этой ледяной пустыне. — Начнем с малого, — продолжил Макс, кивнув на косточку. — А там, глядишь, и до кактуса дойдет. И до фотографий. И до… всего остального. Следователь не договорил, но и так было понятно. «До всего остального» — это значило до жизни. До той самой, нормальной, человеческой жизни, которой у него не было так давно. И в которой, если она захочет, могло найтись место и для нее. В кабинете снова повисла тишина, но теперь это была не та тяжелая, гнетущая тишина, что была раньше. Теперь она была наполнена чем-то новым, теплым и пугающе-прекрасным. И Геля, глядя на эту дурацкую красную косточку на пустом столе, вдруг поняла, что боится уже не за свою жизнь. Она боялась за свое сердце. Потому что оно, кажется, начало тихо и неотвратимо оттаивать. Как и его.