Пердюмонокль

Около полутора часов отделяли абсурдное утро с петрушкой и чаем от этого его продолжения, которое пахло кровью на сбитых костяшках и новой порцией страха. Теперь реального и вполне ощутимого. Они вернулись в участок. Тот же серый фасад, те же потертые ступени и линолеум коридоров. Но теперь Ангелина шагала по ним не как задержанная, а как потерпевшая, чья жизнь только что раскололась на «до» и «после» выбитой двери. Ее вели, почти не касаясь, но придерживая изредка за локоть, — Максимов шел на полшага позади, его широкая спина была живым щитом, а Катя, бледная и необычайно тихая, держалась рядом с другой стороны, будто боясь, что подругу сейчас унесет порывом ледяного ветра с улицы. Внутри все было так же, и все было одновременно иначе. Запах пыли, свежеотпечатанных бумаг, старого дерева и плохого кофе теперь казался не враждебным, а… укрывающим. Здесь, по крайней мере, были толстые стены и люди с оружием вокруг. Геля машинально отметила это в своем воспаленном сознании. Рационально. Ты в безопасности. Пока что. Максимов провел их уже в знакомый кабинет №108, то же слегка унылое помещение с выцветшими стенами под дерево, разнообразным набором потертой мебели и кипами бумажного мусора. Здесь разило не бардаком, а временем, застрявшим в мелких трещинах. Спертый, застоявшийся воздух был пропитан смесью запахов, каждый из которых рассказывал свою историю. Едкий, пыльный дух старых папок и рассыпающейся на волокна бумаги, пахнущей архивной плесенью и чернильной тоской. Сверху висела нота пота — не свежего, а старого, въевшегося в обивку стульев, остатки стресса и бессонных ночей. — Сиди, — коротко бросил Макс брюнетке, указывая на старенькую софу. — Никуда не выходи. Екатерина, оставайтесь с ней. Пес, — мужчина ткнул пальцем на овчарку, тут же замершую у его ног, — присматривай за обеими. Мохнатый послушно запрыгнул на облюбованное место на диване, забившись в угол и уложив голову на лапы. Максим удовлетворенно кивнул и потом исчез за дверью, и через мгновение они услышали его приглушенный, жесткий голос в коридоре, отдающий кому-то приказы. В комнате повисла тяжелая, какая-то уставшая тишина. Яшина опустилась на все тот же стул, гнездиловский, достала из сумки пачку сигарет, посмотрела на нее, затем на табличку на двери «Курение запрещено» и с глухим звуком швырнула обратно внутрь. Ее руки дрожали. До сих пор. С момента, как лучшая подруга закричала в коридоре и приказала звонить в Полицию. — Гель… — начала она, но голос сорвался. — Позже, — тихо перебила Ангелина, расстегивая пуговицы пальто и скидывая его на подлокотник. Усевшись на продавленные пружины дивана, Вишневская уставилась на свои руки, лежащие на коленях. На запястьях, еще недавно перехваченных грубой силой, уже проступали синеватые отпечатки пальцев — будущие синяки. Она сжала и разжала кулаки, проверяя, все ли на месте. Кости целы. Сухожилия не порваны. Просто ноющая боль. Боль — это терпимо. Хуже было другое — ощущение липкого, невидимого клейма, которое на нее теперь поставили. Словно прямо сейчас откуда-то была наведена снайперская винтовка, и красная точка от ее прицела прожигала дыру в центре лба. Она была мишенью. И не понимала, за что. Примерно через десять минут дверь распахнулась. На пороге стояла Лена. В своем безупречном голубом халате, с небольшим медицинским кейсом в руке. Ее же лицо было непроницаемым, но в глубине голубых глаз плескалось что-то сложное: профессиональный долг, перемешанный с личным раздражением и щепоткой любопытства. — Вишневская, — констатировала она, словно ставя диагноз. — Максимов сказал, что вам нужна помощь. Покажете повреждения? Геля кивнула и молча протянула руки, задирая повыше рукава свитера. Разговаривать не хотелось. И почему-то особенно с этой женщиной. Лена поставила аптечку на стол, открыла ее. Внутри лежало все необходимое на подобные случаи: бинты, пластыри, пузырьки. Она надела латексные перчатки с коротким, щелкающим звуком, который заставил Ангелину вздрогнуть, и села рядом. — Удерживающие захваты, — без эмоций прокомментировала Жарова, касаясь пальцами посиневшей кожи. Ее прикосновения были профессиональными, быстрыми и безжалостно точными. — Сильных разрывов нет, переломов тоже. Обычные гематомы. Нужно охладить, потом разгонять мазью. Повезло. «Повезло», — мысленно повторила Вишневская. «Да, конечно. Мне невероятно повезло, что на меня напали в моем же доме». Лена достала тюбик с охлаждающим гелем и стала наносить его тонким слоем на синяки одной руки. Холод приятно обжег кожу. В этот момент в дверь, не стучась, вошел Максимов. Он выглядел еще более грозным, чем обычно: лицо было напряженным, в глазах бушевала внутренняя буря, которую он с трудом сдерживал. В руках же он сжимал другой тюбик — темно-коричневый, с надписью «Троксевазин». — Лена, — его голос прозвучал хрипло. — Спасибо. Теперь дай я. Она медленно подняла на него взгляд, не прекращая движений. Ее брови чуть приподнялись. — Я справлюсь. Это моя работа. — Я знаю, — он шагнул ближе. — Дай. Пожалуйста. В этом «пожалуйста» прозвучало что-то такое, что заставило Лену замереть. Не просьба, а требование, облеченное в вежливую форму. Глубоко личное требование. Она увидела, как его взгляд прилип к синякам на тонких запястьях Ангелины. Увидела ту самую щемящую, почти незнакомую ей тревогу в его глазах. И ее собственное лицо на мгновение стало каменным. Ревность, холодная и острая, как скальпель, кольнула где-то под ребрами. Последние месяцы, может и год, он уже так на нее не смотрел. Не смотрел, будто еще боялся потерять навсегда. Если только очень-очень редко, в минуты нахлынувшей ностальгии. Женщина молча отстранилась, можно сказать, с преувеличенным пренебрежением, и сняла перчатки резким движением. — «Троксевазин» лучше наносить через двадцать минут после охлаждающей мази, — Жарова кивнула на тюбик в его руке и улыбнулась одним уголком рта. — Но ты, как всегда, все знаешь лучше всех. Эксперт захлопнула кейс и вышла из комнаты, не оглядываясь, под испытующий взгляд Яшиной. Воздух после ее ухода казался менее натянутым, но ненамного. Следователь тяжело опустился рядом с Гелей, положив тюбик на колено. Он не смотрел ей в глаза, его внимание было приковано к ее кистям. — Руки, — сказал Макс просто. Ангелина вновь положила их на свои бедра, протянув более открыто для него, чем для той шатенки. Следователь взял мазь, выдавил немного густой светло-коричневой массы себе на палец. Его движения, такие резкие и уверенные в бою, теперь были неловкими, почти неумелыми. Он коснулся ее кожи и она вздрогнула — не от боли, а от неожиданности тепла его пальцев после холода геля. — Извини, — пробормотал Максим, еще больше сосредоточившись. Макс начал втирать мазь, медленно, тщательно, с таким видом, будто выполнял самую важную работу в своей жизни. Его прикосновения были удивительно бережными для таких грубых, иссеченных мелкими шрамами рук. Геля смотрела на его склоненную голову, на мощный затылок, на то, как мускулы на его плечах играют под тканью водолазки. В этой тишине, под мерный шум жизни участка за стеной, это странное, интимное действие — мужчина, лечивший чужие синяки, — казалось странным. Это было страшнее и волнующе, чем само нападение. — Кто они? — тихо спросила Вишневская, находя наконец-то свой голос. — Шестерки, — так же тихо ответил он, не поднимая головы. — Мелкие сошки. Леонидов их сейчас допрашивает. Я послушал их. Задал пару вопросиков. Они ничего не знают. Им позвонили, дали адрес, сказали найти и забрать «информацию». Ни имен, ни лиц заказчиков. Типичная схема. — Какая информация? — ее интонация дрогнула. Максимов наконец поднял на нее взгляд. В его глазах не было ничего, кроме усталой правды. — Флешка. Тебе подсунули ее в метро. Мы просмотрели камеры видеонаблюдения на твоей станции, откуда тебя забрали. Флешка, о которой ты ничего не знала и выронила у нас под вешалкой, когда снимала с нее верхнюю одежду. Они думали, что она до сих пор у тебя. И кто-то до сих пор так думает. Катя, до этого сидевшая как статуя, тихо ахнула. — Так вот оно что… Боже, Геля… Ангелина же просто опустила веки. Все встало на свои места. Абсурдное, идиотское стечение обстоятельств. Она была просто удобным слепым курьером. И теперь стала целью. — И там… что именно? — спросила Вишневская, открыв глаза. Страх, липкий и животный, отступал, смываемый холодной волной анализа. Ее мозг, вымуштрованный годами работы с инстинктами, автоматически перестраивался в режим оценки опасности. Она уже не жертва. Она — специалист, столкнувшийся с проблемой. — Адрес, — честно признался Максим, закончив втирать мазь в одно запястье и взявшись за второе. Его пальцы, шершавые от множества мелких шрамов и мозолей, двигались теперь с неожиданной, почти болезненной бережностью. — Только координаты и время. Улица Заводская, 17, склад номер четыре. Завтра, тринадцать десять. Но если за этот клочок цифр готовы выбивать двери и ломать кости… — Он на секунду замолчал. — Это что-то интересное. — Наркотики? — ее вопрос прозвучал не как догадка, а как первый пункт в мысленном списке вероятных угроз. — Первое, что приходит на ум, — кивнул следователь, не отрываясь от своей работы. Его большой палец медленными, почти круговыми движениями вгонял тепло мази в ее посиневшую кожу, и это тепло странным образом проникало глубже, согревая не только мышцы, но и что-то внутри. — Оружие. Деньги. Компромат. Люди. Вариантов — вагон. И все плохие. Макс закончил, отложил тюбик в сторону, но его другая ладонь — широкая, с выпуклыми венами — не убралась. Она легла поверх ее запястья, просто накрыла его, как накрывают что-то хрупкое, чтобы уберечь. Тяжелая. Шершавая. И на удивление, до мурашек, теплая. Это прикосновение было лишено какой бы то ни было двусмысленности — это был жест защиты, утверждение границ: здесь, под моей ладонью, тебя не тронут. Но для ее взвинченных нервов, для тела, еще помнящего грубые захваты, это было слишком. Слишком много. Слишком близко. Вишневская медленно, очень медленно выдохнула, пытаясь вернуть контроль над дыханием. Пальцы с аккуратным молочным маникюром непроизвольно сжались в слабый кулак под его ладонью. Не чтобы оттолкнуть. Скорее, чтобы зафиксировать это странное, парадоксальное ощущение: одновременно в безопасности и в самом сердце торнадо. Тепло его кожи прожигало холод страха, оставшийся в костях, а грубость его рук напоминала о силе, которая только что сокрушила врагов у ее порога. Противоречивые сигналы сводили ее с ума. Она подняла на него глаза. Он же смотрел уже не на ее руку, а на лицо. В его взгляде, обычно таком закрытом, читалась не просто сосредоточенность. Читалась та самая «нечитаемая» смесь — ответственность, вина, и что-то еще, тлеющее в глубине, что она не решалась назвать. — Я остаюсь здесь на ночь? — спросила она тихо. — Нет, — отрезал Максимов, наконец убрав свою ладонь. Пустота на коже тут же стала ощутимой, как внезапный сквозняк. — Здесь безопасно, относительно, но это не жилое помещение. Вокруг тебя будут топтаться дежурные, глазеть работники ночных смен, и в четыре утра включится пожарная сигнализация, которую никто не чинил с прошлого года. Нужна крыша. Настоящая. В этот момент в разговор вернулась Катя. Шок понемногу отступал, уступая место ее фирменной гиперопеке, окрашенной теперь в тревожные тона. — Крыша есть. Моя. Поехали ко мне, Гелька. У меня дверь бронированная, консьерж с лицом цербера и тотальная система видеонаблюдения, которую я поставила после того случая с соседом-нудистом. Идеальное убежище. Максимов покачал головой, не глядя на Яшину, и почти усмехнулся. Его губы распахнулись, намереваясь выдать ответ подруге потерпевшей. Почти успел. Ангелина перехватила инициативу, закусив щеку изнутри. — Твоя квартира — первое место, где меня будут искать, если эти ублюдки хоть немного покопают, Кать. Ты — моя близкая подруга. Ты была со мной утром в участке. Это очевидная связь. Если они вычислили мой адрес, то и твой будет не проблема. Она говорила ровно, глядя прямо на подругу, и в ее словах не было страха, а только беспощадный анализ. Максимов, собиравшийся что-то сказать, замер. Его взгляд скользнул по женскому лицу, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то вроде удивленного уважения. Даже после всего этого кошмара, когда нервы должны были быть натянуты до предела, ее мозг работал. Не просто работал — он четко, почти по-профессиональному, оценивал риски, просчитывал логику противника. Это было неожиданно. И, черт возьми, впечатляюще. Катя открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли. Она поняла, что Геля права. Она так яростно хотела защитить подругу, что пропустила простейшую логистику слежки. Ее плечи обмякли. — Твою мать… — прошептала Екатерина, сжав переносицу. Следователь помолчал, глядя куда-то поверх головы Гели на доску с прикрепленными фотографиями со старых дел, будто взвешивая что-то тяжелое и неприятное. — Вообще-то есть другой вариант. Моя квартира. В комнате наступила тишина. Катя замерла с приоткрытым ртом, ее взгляд метнулся от сурового лица мужчины к растерянному лицу подруги. Ангелина почувствовала, как по спине пробежала смешанная волна — неловкости, недоверия и какого-то глупого, предательского любопытства. — Твоя… квартира? — переспросила она, и голос ее завучал чуть выше обычного. За эту интонацию хотелось дать подзатыльника самой себе. Ну как школьница, ей Богу! — Да, — коротко бросил Макс, вставая. Он отвернулся, забирая мазь со стола, демонстрируя спину — широкую, немного ссутуленную, будто несущую незримый груз. — Это не предложение, Вишневская. И даже не намек. Это необходимость. Там тебя не станут искать. Там, по большому счету, я и сам редко нахожусь. — Максимов сделал паузу, и его плечи чуть вздрогнули, будто от внутренней судороги. — Там… просто стены. Толстые. Надежные. Он произнес это последнее так отстраненно, будто речь шла о казенном объекте, бункере или гараже, а не о месте, где он спит и ест. Но Геля, с ее обостренным чутьем к полутонам и скрытым эмоциям, уловила подтекст, спрятанный в этой показной простоте. В этих словах звучала не грубость, а щемящая откровенность. Это был не дом. Это было убежище. Место, куда приходят, чтобы переждать бурю, зализать раны и снова уйти. И он предлагал ей этот свой личный блиндаж. Катя первой нарушила тягостное молчание, встряхнув головой, будто выныривая из воды. — Постой, постой. То есть ты предлагаешь моей лучшей подруге, которая только что пережила вторжение и насилие, ночевать у тебя? Один на один? В твоей… берлоге? Это сюжет для плохого триллера, товарищ следователь! Я даже не знаю тебя! — Ты и не должна, — обернулся он, и его взгляд был холодным и прямым. — Ты должна хотеть, чтобы она выжила. Сейчас ее квартира — место преступления. Твоя — следующая логическая точка для проверки, если они не глупы. Здесь, в участке, она как на ладони. Моя берлога, как ты ее назвала, — единственное место, где ее существование не логично. Где ее не ищут. Яшина снова умолкла, но ненадолго. Ее острый ум, обычно занятый составлением букетов и язвительными комментариями, лихорадочно переваривал его слова. Он был прав. Черт его подери, он был чертовски прав. Логика в его предложении была железной, безэмоциональной и от этого еще более убедительной. Она сама только что думала о том, что ее собственную квартиру теперь нельзя считать безопасной. А оставить Гелю одну здесь, в этой казенной коробке, где за стеной мог оказаться кто угодно… Нет. Это было невозможно. Но доверить ее этому мрачному, взрывному незнакомцу, у которого в глазах бушевали целые океаны нерассказанных драм? Ее внутренняя защитница, та самая, что пятнадцать лет стояла горой за Ангелину, взбунтовалась. Однако вместе с бунтом пришло и трезвое наблюдение. Она видела, как он втирал мазь. Не как какой-то санитар, а как человек, который берет на себя вину за каждую новую царапину на ее коже. Видела, как его спина закрыла ее от всего мира в тот момент, когда она чуть не рухнула. Это не было жестом расчетливого хищника. Это был жест… усталого волкодава, внезапно обнаружившего под своим крылом раненого щенка. «Надежные стены», — сказал он. И в этих словах не было хвастовства. Была констатация факта. И, возможно, тихое сожаление, что этим стенам больше нечего предложить. — Ладно, — выдохнула Катя, сдаваясь под натиском холодной логики и своих же инстинктов. — Но с условием. Я еду с вами. В качестве… гувернантки. Кухарки? Не знаю. Или наблюдателя от общества. Договорились? Екатерина уставилась на него, выжидающе, вся ее поза выражала вызов. Максимов лишь едва заметно кивнул, уголок его рта дернулся в подобии усмешки, в которой не было ни капли веселья. Две миниатюрные женщины? Его квартира-бункер и не такое выдерживала. Задержанные, коллеги во время расследования тяжелых дел, пара стукачей на временной передержке — пространство, доставшееся от родителей-ученых, давно превратилось в безликий транзитный узел. Пара ночей — не проблема. — Макс! — Леонидов в этот раз в кабинет не вошел, а буквально влетел, распахнув дверь с такой силой, что та ударилась об ограничитель. Его обычно бесстрастное лицо было напряженным, в глазах горел азарт. — Громов разрешил возбудить дело. Развязал нам руки. Максимов поморщился от шума и резко выпрямился, вся его усталость будто сгорела в пламени служебного рвения. Разрешение от полковника — это был зеленый свет. — Отлично. Это, Лешенька, великолепно. Только больше не кричи так. Что с протоколом допроса? — Готов. Из них выжать почти ничего не удалось, кроме общей схемы: звонок, описание девушки и ее адреса, задача — найти носитель. Первая часть оплаты сразу, вторая — после передачи флешки. Телефон — одноразовый, уничтожен. Классика. Тебе, кстати, — Леонидов указал на него пальцем, — Громов сказал быть всегда на связи с нами и не геройствовать. Особенно с гражданскими. — Его взгляд смягчился и перешел на Ангелину и Катю, выражая немое предостережение и одновременно поддержку. Екатерина, рассматривающая обручальное кольцо на пальце Леши, едва не подпрыгнула на стуле, когда в этот момент в ее сумке залилась навязчивая, вибрирующая мелодия. Она вздрогнула, достала телефон, и ее лицо вытянулось. — Блин, магазин… Простите! — Она отвернулась, приняв вызов. — Да, Алена, я слушаю… Что?! Холодильники? Все три? Сломались? Как?.. Мать моя в кисло-сладком, там же наша дорогущая экзотика помрет! Ладно, не паникуй. Вызывай мастеров, я… — Катя обернулась, ее взгляд метнулся между подругой, следователями и телефоном. На лице читалась борьба. Ее империя из трех цветочных магазинов, ее детище, давало сбой во всех точках одновременно. Подозрительно своевременный сбой. Геля, наблюдая за ее мукой, тихо тронула ее за локоть. — Кать, езжай. Ты тут ничем не поможешь, а там — беда. Мы… мы справимся. — Но ты… — начала Яшина, в ее глазах плескались вина и беспомощность. — Я буду под защитой человека, который только что голыми руками разобрал двух громил, — тихо, но четко сказала Вишневская, кивнув в сторону Максима с намеком на прежнюю игривость. — И тебе будет безопаснее подальше от меня, — Ангелина выдавила улыбку, поглаживая предплечье девушки. — Кстати, мне тоже нужно сделать звонок, если вы все не против. Пока Яшина, бормоча под нос что-то очень нецветочное про «всех этих уродов» и «системы видеонаблюдения за три копейки», решала свои проблемы по телефону, Геля достала свой смартфон. Мир звал. Обычный, нормальный мир. Надо было позвонить в кинологический центр. Ее смена начиналась завтра в восемь утра. Собаки, графики тренировок, вольеры, шерсть, слюни, радостный лай. Мир, который казался теперь невероятно далеким и до невозможности желанным. — Алло? Сергей Петрович? Это Вишневская… Да, случилось кое-что… Нет, не заболела, но, кажется, меня слегка вляпали в кино. Только не в комедию… Мне нужно несколько дней. Возможно, чуть больше… Нет-нет, серьезно, жива-здорова, просто… семейные обстоятельства. Внезапные и очень настойчивые. Да, спасибо за понимание… Извините за неудобства. Она отключилась, чувствуя себя виноватой за туманное объяснение и за то, что оставляет своих подопечных. Но выбора не было. В это время Яшина, закончив свой разбор полетов, с грохотом сунула телефон в сумку. Ее взгляд упал на Леонидова, который стоял у стола, бесстрастно просматривая принесенные с собой распечатки. Мужчина был… ну, в ее вкусе, если коротко. Спокойный, ухоженный, в выглаженном костюме, собранный и с такими руками, которые, казалось, никогда не дрогнут. И вот этот взгляд — оценивающий, цепкий — скользнул по ней на секунду дольше необходимого. Катя почувствовала странный, забытый за давностью лет толчок где-то под ребрами. «О, мама…» — пронеслось в голове. Но тут ее глаза уловили холодный блеск обручального кольца на его безымянном пальце. И все внутри моментально скукожилось, как дорогой букет, брошенный на мороз. «Ну конечно, симпатичный. И, конечно, занят. История моей жизни в трех актах: увидела, обалдела, получила по носу». Она отвернулась, сделав вид, что поправляет прядь волос, и ее лицо снова стало деловым и слегка язвительным. — Ладно, моя сказка здесь закончилась, — заявила Яшина, хлопая себя по бедру. — Цветы зовут, а точнее, вопят о помощи. У них там, кажется, восстание машин началось — холодильники бастуют хором. — Она подошла к Гели, обняла ее быстро и крепко, шепнув на ухо так, чтобы слышали только они две: — Ты звонишь мне каждые три часа. Даже если будешь спать — пиши СМС. Точка. Смайлик. Что угодно. А этот твой новый телохранитель… — она кивнула в сторону Максима, который о чем-то коротко говорил с Леонидовым, — если он хоть пальцем тронет без спросу, ты сразу орешь. Я подниму на ноги всех своих поставщиков тюльпанов, и мы закопаем его так глубоко, что к следующему сезону он прорастет ландышами. Поняла? — Поняла, поняла, — улыбнулась Вишневская, возвращая объятие. — Езжай, спасай свою ботаническую империю. Обожаю тебя. Проводив Катю взглядом, Ангелина обернулась к мужчинам. Максимов уже заканчивал разговор. — …значит, так, Леша. Ты координируешь отсюда. Мне хватило по горло прошлого раза, когда твоя жена выносила мне мозг из-за твоих ранений. Лучше начни составлять черновики ордеров для меня, чтобы Громову придраться было не к чему. Они скоро понадобятся. А я, — он потянулся за своей потрепанной кожаной курткой на спинке стула, — еду на другой допрос. Нужно поговорить с Яшей. Он сейчас перебазировался на другой блошиный рынок. Услышав это имя, Геля невольно насторожилась. «Яша»? Звучало как что-то из криминального фольклора. Максим, заметив ее выражение, коротко пояснил, уже направляясь к выходу: — Осведомитель это наш, расслабься. Мужик в возрасте. Знает все, что шевелится в городе, особенно в промзонах. Если на Заводской что-то заваривается, Яша об этом хотя бы краем уха, но слышал. И чего расселась-то? Одевайся. Не оставлять же тебя здесь одну. Поедешь со мной, — махнул он рукой в сторону двери, а Пес разразился звучным, нетерпеливым лаем, подскакивая с дивана. — С нами. Поедешь с нами. Простите, шерстяной сыщик, чуть не забыли о вас. — Да, конечно! Одну секунду! — Ангелина, немного оглушенная этим поворотом и очарованная реакцией овчарки, стала натягивать свое пальто поверх теплого свитера и черных скинни джинсов. Кончики недосушенных ранее волос выглядывали из-под белой шапки черными волнами, когда она двинулась следом за мужчиной и четвероногим помощником. Леонидов, наблюдавший за этой сценой, улыбнулся. Его улыбка была совершенно другой — не саркастичной и не уставшей, а спокойной, почти доброй. Он видел, как Максимов, обычно такой закрытый и взрывной, сейчас действовал с несвойственной ему суетливой заботой. И ему, Алексею, это нравилось. В глубине души он давно считал, что его другу пора обзавестись женщиной. Не очередной мимолетной связью, а кем-то, кто сможет пробить эту броню цинизма и вытащить его из вечного трансового состояния. И эта Вишневская, с ее странной смесью уязвимости и стального стержня, казалась… перспективной кандидатурой. Пусть и в крайне сомнительных обстоятельствах. — Не переживай, Макс, — сказал Леонидов ровным, успокаивающим голосом, собирая бумаги со стола Леонова. — Здесь я все подготовлю. А ты… веди себя прилично. Не пугай людей. Особенно тех, кто уже и так напуган. Ангелина? Вы же не тушуйтесь, если он начнет рычать. В его тоне не было упрека, только легкая, братская подначка и одобрение. Максим лишь фыркнул в ответ, но в его взгляде, брошенном на Леонидова, мелькнула мгновенная, но ясная благодарность. Леша был единственным, кто никогда не пытался его переделать. Если подобные фразы и проскакивали, то это были либо шутки, либо вынужденное поддакивание Лене — для проформы. Не всерьез. Он просто принимал его — со всеми его бурями, провалами и этой вечной, самоубийственной готовностью лезть в самое пекло. И сейчас, кажется, Леша принимал еще и ее, эту странную попутчицу в их хаосе. — Прилично — это не про меня, знаешь же, — пробурчал Максим, но уже открывал дверь для Вишневской, пропуская ее вперед с неловким, но каким-то галантным жестом. — Не переживайте, Алексей, ведь я кинолог. Я знаю, что делать, когда рычат, — усмехнулась Ангелина, замирая в проеме и смотря на темноволосого мужчину из-под ресниц с легким вызовом, прежде чем перевести взор на Максимова, доставшего шапку из кармана. Ее слова висели в воздухе, игривые и двусмысленные. Леша хохотнул. Максим же, натягивая на лысую голову простую черную шапку с отворотом, остановился на секунду и бросил на нее взгляд. В его глазах, под густыми бровями, вспыхнула искра — не злости, а скорее, дикого, азартного интереса. «Ах вот ты какая, — будто говорил этот взгляд. — После всего этого еще и шутишь». Он ничего не сказал, лишь хмыкнул и махнул рукой: «Пошли». Они вышли на задний двор участка, где в ряд стояли служебные машины и личный транспорт сотрудников. И среди этого серого и синего казенного автопарка выделялся один зверь — пикап Шевроле Сильверадо. Красно-черный, цвета старой, запекшейся крови и ночи. Вид у него был брутальный и видавший виды: поцарапанные пороги, мелкие вмятины на кузове, словно от града, и слой городской грязи, въевшейся в колесные арки. Это была не машина, а продолжение характера хозяина — неуклюжее, мощное и абсолютно бесцеремонное. Пес, увидев своего железного коня, радостно завилял хвостом и рванул вперед, легко запрыгнув через борт прямо в кузов. Он улегся там на старый, пропахший соляркой и собакой брезент, положил голову на лапы и смотрел на них умными глазами, будто говоря: «Я готов. Вы там только поторапливайтесь». — Ты только глянь на него! Сразу понял, куда ему. Садись, — бросил Максим, обходя машину и открывая пассажирскую дверь, — пока он не начал убирать за собой свою шерсть. Геля забралась на высокое пассажирское сиденье. Внутри пахло кожей, дизельным топливом, мокрой шерстью и еще чем-то металлическим — возможно, оружием. На торпеде валялась пачка влажных салфеток, пустой термос и увесистая рация. На зеркале заднего вида висел одинокий, потертый брелок в виде пули. Символично. Максим завел двигатель. Мотор рыкнул низким, недовольным басом, вздрогнув всем телом. Следователь вырулил со двора, и пикап, будто чувствуя начало охоты, плавно, но уверенно нырнул в утренний поток машин. — А этот… Яша, — начала Геля, глядя в боковое окно на проплывающие огни просыпающегося города. — Он не опасный? — Опасный? Яша? — Максим усмехнулся, перестроившись и остановившись на светофоре. — Яша опасен только для своего кошелька и печени. Но у него уши — как спутниковые тарелки. И язык еще тот. За бутылку хорошего коньяка и пару штук на «пропитание» он может рассказать такие вещи, какие нам и за месяц не раскопать. Главное — отфильтровать правду от баек. Он свернул с шумной магистрали в более спокойный, даже уютный район старых двух- и трехэтажных домов. Небо над ними все ещё было тяжелым, свинцово-зимним, но где-то в разрывах туч уже пробивался холодный, размытый свет — намек на солнце, которое никак не могло выбраться наверх. — А почему он соглашается говорить с тобой? — не унималась Вишневская. Ей нужно было говорить, чтобы не думать о том, что ждало их впереди. — Ты же… полицейский. — Потому что я однажды не посадил его сына за решетку, когда мог, — ответил Максим просто, без пафоса, честно. — Парень его был молодой, глупый, да еще и пьяный. Оказался причастен к драке, в которой пострадало двое. Драться не умел, как после выяснилось. Я дал ему шанс. Не знаю зачем. С тех пор Яша считает, что должен мне. Или боится, что я передумаю в какой-нибудь момент. Он снова замолчал, сосредоточенно всматриваясь в дорогу. Ангелина же смотрела на его профиль. Суровый, жесткий, с упрямым подбородком. Человек, который живет по своим, непонятным ей правилам. Но в которых, как она начинала понимать, находилось место и для странной, избирательной милости. Впереди, на пешеходной улице, начинался тот самый блошиный рынок — не какой-то убогий базар, а скорее, своеобразная достопримечательность. Вдоль расчищенных от снега тротуаров уже выстроились ряды прилавков, лотков и просто расстеленных на брезенте сокровищ. Пахло корицей из соседней кофейни, старыми книгами и воском для дерева. Продавцы, укутанные в теплую одежду, неспешно раскладывали товар: фарфоровые статуэтки, потертые чемоданы, советские значки, хрусталь, книги в потрепанных переплетах, старую электронику. Здесь царила атмосфера неторопливого копания в прошлом, а не отчаяния. Максим припарковал свой грубый пикап на ближайшей улочке, где он смотрелся как зубодробильный инструмент среди акварельных пейзажей. Пес, почуяв знакомые запахи, оживился, но остался в кузове, положив голову на борт и наблюдая за происходящим умными глазами. — Жди здесь, — сказал Максим, выходя из машины. Он застегнул куртку и сунул руки в карманы. — С Псом. Если что не так — сигнал. — Мужчина постучал костяшками пальцев по клаксону. — Два коротких. Я быстро. Геля кивнула, ее взгляд скользнул по оживающему рынку. После мрака участка и ее взломанной квартиры это место казалось островком почти нормальной жизни. Она наблюдала, как Максим неспешной, но уверенной походкой направился вглубь рядов. Его крупная, темная фигура резко выделялась среди пестрой, неторопливой толпы коллекционеров и просто зевак. Он не искал — он знал, куда идти. Через пару минут она увидела, как следователь остановился у одного из прилавков, заваленного книгами и разным мелким антиквариатом. За прилавком сидел пожилой мужчина в очках с толстыми линзами и старой меховой ушанке, из-под которой выбивались седые пряди. Яша. Они обменялись парой слов, и старик махнул рукой, приглашая Максима за прилавок, к небольшой железной печурке, от которой шел слабый тепловой шлейф. Ангелина послушно осталась в нагретой кабине, слушая сопение Пса сзади и далекий гул рынка. Сидя в его машине, в этом стальном коконе, пахнущем им, она чувствовала парадоксальное спокойствие. Здесь, среди этого мирного утреннего развала, ее жизнь зависела от разговора с чудаковатым стариком на блошином рынке. Абсурд. Но именно этот абсурд сейчас и был ее реальностью.