Идиосинкразия

Последнюю неделю основной эмоцией Сэма был гнев. Не уместные, казалось бы, стыд, неловкость или страх разоблачения, нет. Сэм был зол, и злился на старшего брата. Дин, этот сукин сын, наказывал его за произошедшее — наказывал, как казалось Сэму, сознательно и делал это самым худшим из всех возможных, способом. Он Сэма игнорировал. И прекрасно знал, как того это злит.

***

Дни шли размеренным шагом, неизменным оставалось одно: поведение старшего. Нет, разумеется, Сэмми не был для брата пустым местом, но младший отчетливо чувствовал, как почти осязаемо увеличивалась дистанция между ними. И если раньше старший всегда был рядом — Сэм чувствовал это, даже когда физически Дина не было поблизости — то теперь Дин словно пропал с радаров. Дин пользуется отцом как буфером. Он старается не оставаться с Сэмом наедине и избегает всего: разговоров, взглядов и — больше всего — прикосновений. Когда они в номере втроем, в воздухе чересчур много шуток про маленького Сэмми, короткие мокрые штанишки и прочей несусветной хуеты — Дин отказывается воспринимать его как равного, подчеркивая раз за разом, что братишка еще слишком мал. Это унизительно. Сэм в ответ зло краснеет, морщится, играет желваками, хмурится и молчит. Потому что прекрасно понимает, что именно делает Дин. Старшему всегда было проще напасть в ответ, чем пережить стыд. Всегда проще не осознавать, чем осознавать. Проще отдаться волне первого импульса — страха, плыть за бурным течением собственной психической энергии, не напрягая внутренние мышцы и не задумываясь о месте, куда течение его приведет. В этом Дин весь пошел в отца. И это тоже невероятно злит Сэма.

***

В каждом городе, что они проезжают, не остается, наверное, ни единой шалавы, с которой Дин не успевает переспать. Сэм только от души надеется, что сорвавшийся со всех цепей брат хотя бы успевает пополнять запасы презервативов, что хранит во внешнем кармане дорожной сумки. Девиц много, но что это за победы? Доступные, с низкой самооценкой и уровнем морали. Дин заслуживает хотя бы того, чтобы его женщины были, по крайней мере, умны. Самодостаточны, упрямы, если хотите. Сэма больше всего злит то, что брат считает недостойным его. И это — просто несправедливо. Он заслуживает большего. Сэм заслуживает большего. Он заслуживает всего Дина — ведь именно Сэмми знает какой он настоящий. Не какая-то неизвестная Бэтти, не какая-то случайная Китти и даже не бог-знает-какая Эмми. Сэм. У Сэма, конечно, уже есть опыт. И Сэм — он стопроцентно «по девочкам». Дело в другом. Сэму нравится Дин. И это — совсем иное. В довершение всего, с Дином он всегда чувствует себя в безопасности. Старший брат всю жизнь о нем заботился, отдавал последнее, забывал о себе, заменил ему всех, кого только мог — правдами и неправдами. Стал для него матерью, отцом, братом, другом… на секунду Сэму показалось, что он стал для него даже любовником. Дин никогда не отталкивал его, с ним он мог говорить о чем угодно (при условии, что того хотел сам Сэм), обратиться к нему с какой угодно проблемой. С Дином было лучше, чем с кем бы то ни было всегда. Как выяснилось, жить без Дина просто невыносимо. Дин с рождения был для него берегами, тем местом, где он всегда мог укрыться в самый неистовый шторм. В самом дурном расположении духа он знал, что может рассчитывать на поддержку, завернутую в фантик дружеской подколки, шутки или просто протянутой руки. В самой плохой ситуации он не сомневался — брат бросит все, чем бы он ни занимался и бросится на помощь. Так всегда было до недавнего времени. Теперь Сэм не был уверен, что Дин повторит для него все, на что не раз решался раньше. Сейчас они тонут. Тонут вместе, и вцепиться друг в друга как в спасительные соломинки, уже не представляется возможным. Анализируя то, что произошло между ними той ночью, Сэм для себя выяснил одно: Дин соткан из жизненной энергии, он ей брызжет, ему мало всего, до чего он может дотянуться — еда, деньги, развлечения, удовольствие. И вот, кажется, маленький Сэмми наконец дорос до того возраста, когда начал улавливать еще одно составляющее энергии Дина — секс. До этого они звучали на разной частоте, но пубертат сделал свое дело, и Сэм начал слышать то, что звучало на ранее недоступной для него волне. Он начал действительно понимать, отчего Дина хотят все. У него глаза, за которые можно душу продать. Ресницы, за которые любая девчонка убила бы. Губы, при взгляде на которые в голову закрадываются самые неприличные мысли. Дин, козел конченный, все делает ему назло. Он уходит практически каждую ночь — неважно, с ними ночует отец, или уезжает — Дин теперь постоянно приходит только под утро. И Сэм догадывается, чем он занимается по ночам.

***

Последней каплей становится утро перед очередным отъездом. Пока младший удрученно ковыряет вилкой пышные вафли, а отец расправляется со черным кофе и яичницей, помятый и не выспавшийся после вчерашнего, Дин вместо еды успевает склеить официантку — вдвое, наверное, старше него самого. Все еще красивая, все еще стройная, но откровенно непривлекательная, по мнению Сэма. Все в этой женщине кричит о ее доступности, дешевизне и отсутствии чувства собственного достоинства. Дин флиртует при Сэме напропалую — отец только неодобрительно хмурится, но молчит, прячась за утренней газетой — и вот, старший уже трется у стойки и забалтывает разомлевшую… Бэтти? Китти? Эмми? Да как ее? Сэм отворачивается буквально на секунду — хмуро глядит в окно, челюсти сводит так, что больно. А когда снова поворачивается, чтобы одарить спину Дина очередным неодобрительным взглядом — вздрагивает. И Дин, и официантка пропали. Горло перехватывает, в глазах начинает щипать. Сэм сжимает вилку изо всех сил и остервенело пилит ножом вафлю, стараясь не думать, что происходит сейчас где-то на задворках закусочной. Или в кладовке. Или на кухне. Он старается не представлять, как Дин раскладывает эту блядь прямо там, пачкается в ней, увязает всем телом. Как закрывает глаза, как стонет и толкается в нее. В какой-то момент Сэму даже кажется, что он слышит где-то далеко, за стенами, приглушённые стоны, влажные всхлипы и ритмичный стук, с которым что-то твердое (стол? стул?) бьется о смежную стену. Когда Дин, сытый и разомлевший, вновь садится за столик напротив младшего брата, Сэм с глубоким стыдом осознаёт, что ему всегда проще обидеться, чем настоять на собственной потребности. Он даже не удостаивает старшего взглядом, а молча допивает свой кофе, подхватывает потасканный рюкзачишко со спинки стула и, стараясь не сутулиться, идет в машину. Он вообще рад, что теперь Дин ездит на переднем сиденье рядом с отцом. Он не хотел бы случайно соприкоснуться коленями.

***

К концу второй недели исступленного динова марафона «выеби-наебенься» между старшим и отцом разражается скандал: Джон явно дает сыну понять, что не намерен больше терпеть полное отсутствие дисциплины. И если поначалу он думал, что тот просто хочет развлечься — ему можно, более того, ему иногда необходимо — то через десять дней становится ясно: тот и не собирается останавливаться. Диета из секса и алкоголя мало кому идёт на пользу, для охотника она — смерти подобна. Потерять старшего Джон не может себе позволить, и эту мысль он эффективно доносит до Дина, пусть и не в самых парламентских выражениях. Сэм лежит на своей кровати лицом к стене и слышит, как отец жестко отчитывает старшего. Дин по большей части молчит — пререкаться с отцом, все же, прерогатива Сэма. — Да, сэр, — отец громыхает над ним, приводя все мыслимые и немыслимые доводы. Сэм точно знает как выглядит сейчас брат: он морально раздавлен, лицо потеряло краски, а тело — силу и мощь. Дин всегда крайне болезненно переживает недовольство отца. Дин должен быть идеальным солдатом, просто должен. По-другому его просто нет. — Нет, сэр, — едва слышно, голос словно присыпали пылью. — Так точно, сэр, — разговор окончен, а Сэм так и лежит неподвижно на кровати, всем телом ощущая тягучий стыд, которым словно затопило их дешевый номер в придорожном мотеле. — Помой машину, — бросает отец, и старший с готовностью и почти видимым облегчением поднимается со стула. Сэм знает, что Дину всегда было проще искупить вину действиями, а не словами. Дин ненавидит разговоры. А Сэму нужно с ним поговорить, особенно теперь, когда на смену горючей злобе пришло жгучее чувство вины.

***

Ведро воды с плавающей в нем тряпкой стоит у самого капота, из салона снова и снова по кругу доносится хрипловатый баритон Хэтфилда: Metallica всегда настраивает Дина на оптимистичный лад. Этого сейчас не хватает, и дело совсем не в диком похмелье, к которому тот почти привык, не в ощущении вечной грязи, покрывшей вдруг все тело и, что еще больнее, душу. Под размеренные движения тряпкой и тягучие гитарные риффы Дин вновь и вновь проворачивает в памяти события, мысли и ощущения той ночи. Позднего вечера, если быть точным. А когда его чувства обострены до болезненного состояния, Дин странно щепетилен к деталям. Единственная мысль, стучавшаяся о стенки черепа Дина все эти долгие дни была «Боже мой, как я мог? Как вообще это все могло произойти? Ведь это — Сэмми, это — Сэмми!» — Hey, I'm your life, I'm the one who cares, — Джеймс Хэтфилд проницателен, впрочем, как всегда. Это — его младший брат, которого ему надлежит хранить, оберегать, а не… растлить. На протяжении всей своей короткой жизни Дин запросто соглашается на груз чужой вины на плечах. В глазах отца он чаще виноват, чем невиновен, и именно отец втравил удушающее чувство под кожу старшему сыну. Он также давно понял, что способность исступленно исследовать глубины собственного внутреннего ада — вот его настоящий талант, что парень тщательно прячет за ширмой пустословия, пошлых шуток и общей кажущейся примитивности. Он просто не знает, как жить дальше. Как смотреть брату в глаза, как находиться с ним рядом, как дышать с ним одним воздухом. Ему было бы проще себя уничтожить, чем жить дальше со всем тем дерьмом, что теперь кипит в его душе. — You, you're my mask, You're my cover, my shelter, — вкрадчиво напоминает Хэтфилд, и Дин думает, что это, наверное, правда. Правда, которую не хочется замечать, правда, которую не хочется осознавать. Пересилить себя, остановиться, прожить собственные чувства, взять паузу и поговорить — нет, Дин не может найти в себе силы, он не вынесет всего того, что услышит в ответ, не сможет сказать всего, что сказать надлежит. Как старшему. Дин выбирает действия — простые, хорошо знакомые. Беда только в том, что они не вытравят из него разочарование в себе, лишь прикроют, замажут тонким слоем копоти и придорожной пыли — You know it's sad but true! — солист вторит его собственным мыслям. Охота, выпивка и секс — вот, по мнению Дина, лучшее лекарство от всего, особенно от противоречивых чувств, что он теперь испытывает к младшему брату. — I'm your dream, make you real! Больше всего Дин боится признаться в том, что ему понравилось. И это не «понравилось» как «ну да, было неплохо», это, черт бы его побрал, «единственно правильное ощущение, которого я когда-либо испытывал». Это одновременно лучшее и худшее из всех его переживаний. Дин всегда старался просто не думать лишнего. Нет, он не слепой, он прекрасно все видит, он чаще замечает даже то, что обычные люди неумышленно пропускают. Они просто не в состоянии замечать многое. Почти все, если честно. Дин ощущал, Дин видел странные взгляды Сэмми, он кожей чувствовал, как младший стал за ним пристально наблюдать где-то с полгода назад. И вот, рвануло. Он понятия не имеет, что стало последней в их общении каплей, какое его слово, поступок или движение пересилило поверхностное натяжение кажущихся нормальными отношений. И Дин прекрасно понимал откуда и зачем берутся подобные взгляды. Одиночество, дефицит общения со сверстниками и, что важнее, с девушками — вот на что он предпочитал все списывать, ведь это было естественно и просто. Сэм, конечно, та еще взрывная заноза в заднице, но он умный и логичный. Это простой психологический перенос, это пройдет, Сэмми перерастет свои гормоны, повзрослеет, и странное напряжение между ними уйдет в небытие, на смену придет крепкая, мужская вместо мальчишеской, дружба — как раньше, когда Сэма еще не настиг сложный подростковый возраст. Дин всегда старался просто не думать лишнего, не пытаться разворошить осиное гнездо. Да и что он должен был сказать? Как нужно было начать такой нужный, но такой странный разговор? «Послушай, я бы и рад, но мы же — братья! Так нельзя!» — Дин, — Сэмми словно из воздуха возник, а за шумом музыки и собственными невеселыми мыслями Дин попросту упустил момент, когда тот приблизился. Вздрогнув, Дин моментально ощетинивается, не глядя бросает брату: — Зайди в номер, Сэм, — упрямый засранец, кто бы сомневался, все так же стоит, не шелохнувшись. — Дин, давай поговорим. Браво, Сэмми, просто классика твоих задушевных бесед. Дин предпочитает притвориться, что не понимает о чем речь: — О чем? — Дин почти слышит, как брат раздраженно закатывает глаза. — О…о том, что произошло — А что произошло? — Дину никогда не надоест раздражать младшего. Он так мило дуется в ответ. — Дин, ты нарочно? Да, вот тебе медаль за догадливость, мелкий. — Нет, Сэм. Но если ты хочешь разговоров по душам, то их не будет. Хочется поплакать — купи себе шоколадку с воздушными пузырьками и включи мелодраму. Помогает. Дин в ответ ощущает взрыв негодования вперемешку с обидой, возникшей вокруг брата почти видимой лиловой вспышкой. Внутри горько, но он отчетливо осознает: так надо, сворачивать уже нет смысла. Он нарочито тщательно оттирает несуществующее пятно на боковом зеркале Импалы. Кажется, даже машина осуждает его — он почти ощущает и это тоже. — Hate, I'm your hate, I'm your hate when you want love! Pay, pay the price, Pay, for nothing's fair! — и снова просто в точку, сукин ты сын. — Ты можешь прерваться и нормально со мной поговорить? — Сэм еще пытается держаться, пытается разговаривать с долей раздражения, упрямства, с толикой силы. Но ему не одолеть старшего: — Могу, но не хочу, — и когда Дин на мгновение поворачивает лицо к брату, его лицо раскалывает фирменная едкая ухмылка. — Дин! — Да что тебе от меня надо? — тряпка с громким хлопком приземляется на крышу, но Дин не спешит выпустить ее. У них разговор будет короткий. — Прости меня, — чуть слышно выдыхает Сэм. И Дин слышит, как дрожит его подбородок, почти чувствует нечеловеческое усилие, которым младший брат пытается сдержать прыгающие губы. Сэм закончился, весь вышел. Быстро же ты спекся, дружище. Опираясь о заднюю дверь Импалы, Сэмми больше не смотрит на брата, не хочет завладеть его вниманием. Скорее, он хочет спрятаться — высокое нескладное тело будто съеживается, уменьшается в размерах, пока тот сползает на мокрый асфальт рядом с машиной. Как только до Дина доходит смысл сказанного, тряпка в его руке замирает. Он слышит слезы в голосе младшего брата, но не они причина ступора, охватившего его. Сэмми уверен, что все то дерьмо, что крутится сейчас между ними — его собственная вина. Дину и сказать нечего — он оглушен, его контузило пониманием. — I'm your life, I'm the one who took you there! Музыка словно отошла на второй план — Дин завис в коконе мертвой тишины с мокрой тряпкой в руке: искаженное болью лицо отражается в заднем крыле Детки. Рядом, совсем у его ног скорчился на корточках Сэм. Его Сэмми. — Дин, не отталкивай меня, — слышится совсем рядом, — пожалуйста. Беззвучная мольба, безмолвная молитва. Дин не может сдержать мгновенный импульс тела и опускается на колени рядом с плачущим братом. — Сэмми, — горло перехватило, на продолжение не осталось воздуха. Дин неловко кашляет, потому что глаза режет, а в глотке сухо скребёт. Как много разных нужных слов он должен сейчас сказать: что он не может, что Сэму не стоит быть с ним рядом, что Сэму не стоит повторять его ошибки, что Сэм должен быть нормальным, он должен жить спокойной, нормальной жизнью, а то, что происходило с ним тогда, что продолжает происходить с ними сейчас — это ненормально, это шаг в противоположном направлении. И Сэму нужно развернуться и бежать прочь что было сил. — Дин, — Сэм поднимает лицо — все еще детское, залитое слезами, а под носом — целый водопад, и снова повторяет одно и то же, как заведенный — Дин, не бросай меня, не надо! Как можно бросить родного брата? Дин — не девушка Сэма, даже не парень. С ними ещё можно порвать отношения, а с братом — невозможно, брат — это навсегда. Дин молчит, все его заготовленные слова растворяются в прогретом солнцем воздухе, в голове звенит — как звенело всегда, когда Сэмми плакал. Все его существо хочет одного — чтобы слёзы высохли, чтобы брат улыбнулся. Пусть лучше сучит и выпендривается, как обычно. Слез Дин выдержать не может. Никогда не мог. — Сэм, ну ты чего, — Дин не может перебороть себя и дотронуться до младшего. Он только ставит ладонь в дюйме от кисти брата. Сэмми нельзя пачкать, а Дина уже не спасти. Сэм не упускает этой мелочи из виду, и в его груди словно взрывается фонтан боли и понимания. — Дин, я прошу тебя, не надо так со мной, не надо со мной так! — голос срывается в крик, и Дина как кнутом вытягивает вдоль позвоночника. Пара человек на парковке оборачиваются в их сторону. Не думая, не анализируя, Дин рывком прижимает к себе младшего, все что угодно — лишь бы он перестал мучить себя. Сэм тут же вцепляется в футболку брата мертвой хваткой — как утопающий хватается за спасательный круг — до судороги в пальцах, до боли под ногтями. Сэм все ещё плачет в голос — но это уже слёзы облегчения, которые он по инерции не может остановить. Сэм-Сэм-Сэм, — стучит в мозгу, пока Дин изо всех сил прижимает скорчившегося брата к себе. Он смотрит прямо перед собой и не видит ничего вокруг. Объятие — это «прости», это — «все как раньше» и это же — «все изменилось». — Прости меня, Дин, — голос у Сэма осипший от слез, на лице — та самая жалобная гримаса, которой старший совершенно не может сопротивляться, — прости, мне не надо было…не надо... — лицо его морщится, глаза вновь наполняются слезами. Он искренне сожалеет о содеянном, но облечь произошедшее в слова не может — слишком страшно. Сейчас Дин видит только Сэмми — периферия умерла. Его лицо так близко, что Дин может рассмотреть каждую родинку на нижней его части — в уголке губ, на подбородке, который Сэму приходится брить не чаще раза в неделю. — Все нормально, Сэмми, — шепотом, пусть каждый звук достигнет нервных окончаний, пусть из звуков медленно сложатся слова, пусть их смысл осядет в теле, разнесенный по клеткам кровяными тельцами, — такое бывает. Сэм видит, как губы Дина — совсем рядом, ближе некуда — шевелятся, чувствует тёплый выдох на собственной коже и проклинает себя за обещание, которое дал брату тогда, в темноте. Он не может рисковать. Он не переживет. — Все хорошо, Сэмми. Все нормально, — улыбка получается какая-то грустная. Взгляд Сэма не может от неё оторваться, младший сглатывает — слишком выразительно, чтобы можно принять этот жест как нечто иное, невинное. — Дин, — младший не успевает закончить очевидную, глупую и несбыточную просьбу. Старший упустил момент, когда их лица сблизились почти вплотную и только сейчас ощущает горячие ладони, приземлившиеся на его бедра. Сэму не нужно заканчивать предложение, чтобы Дин понял о чем тот просит. Дыхание у старшего сбивается, словно под дых получил. Момент колебания, во время которого Дин успевает мазнуть взглядом по губам, поспешно вернуться к глазам и снова к губам. Это — безмолвное «можно?» Уголок рта Сэма сам собой ползет вверх — это кроткое «да». И Дин больше не позволит брату униженно просить. — I'm you. Sad but true.