Клуб (не)самоубийц

Сначала идиотский анализ крови, потом интереса ради внеплановое ежегодное обследование, потом зачем-то несколько походов к окулисту… Дима уже подумывал бросить курить и прекратить тем самым весь этот цирк, но когда пару дней назад ему сказали, что какое-то время придется провести в стационаре — он специально купил целый блок чапмана. — Будете много курить — ослепните, блять… Земля пухом Иннокентий Илларионович. — он затушил сигарету о край урны и выбросил. Обошел отца, протягивающего ладонь для прощального рукопожатия, открыл дверь такси, сел в машину и даже не помахал ему в окно. Дима был обижен, потому что считал это не более чем затянувшейся шуткой. Все было… Не настолько плохо, чтоб сбагривать его в частную богадельню. Он ведь… прекрасно видел. Далеко и четко. Картинка только по краям была размыта. И ему в самом деле просто захотелось… изобразить над ВДНХ коричневое зарево заката. «А это тонкая отсылка на нынешние реалии общества, задумка такая». Эта ложь звучала убедительнее и оригинальнее других. И она больше других походила на правду, тем более что правду Дима даже сам себе объяснить не мог. Он отказывался верить в то, что с его глазами что-то не так. Они были как всегда прекрасны и смотрели вглубь. А то что болят и отекают… Это давление. Переработка. Чертов экран ноутбука. Солнечная активность. Что угодно. Он уже несколько недель не снимая носил солнцезащитные очки. Polaroid за 8 тысяч. Прятал голову в тени капюшона. А еще бесконечно много врал. Родителям и врачам. А в первую очередь себе. Подъезжая к клинике, он сколько не пытался, не мог разглядеть высеченные на стелле буквы. «Частная херь имени грешного мудозвона, который восполнял грехи путем спонсирования умирающих.» В том, что здесь люди умирали у него не было никаких сомнений. Слишком прилизанно и чисто все было, что во дворе, что на подъезде. В такой красоте не лечатся, а доживают. Чтобы выздоравливать должен быть стимул, например — поскорее свалить из разваливающейся больницы. А здесь… Мозгом он все это прекрасно понимал. Понимал даже, что вряд ли он умнее квалифицированных специалистов. Но сердцем чувствовал — все это ошибка. И через пару дней его отсюда погонят в шею, ведь он слишком здоровый и перспективный, для этого пристанища. — Спасибо, хорошего вечера. С карты списалось почти две тысячи. Получасовая поездка за город. Водитель вручил ему спортивную сумку из багажника, откланялся и исчез за величественными соснами, которые окружили двор и окрестности лечебницы. Дима не собирался здесь задерживаться. Не собирался ни с кем заводить знакомств. Не собирался следовать местным правилам и уж тем более лечиться. Он прошел несколько метров по выложенной плиткой дорожке, к главному зданию, где его по идее должны были взять под крыло лучшие специалисты. Вытащил из кармана полупустую пачку сигарет. Постучал по ней, выуживая одну. А потом с грустью понял, что оставил дома все зажигалки. — Молодой человек! Молодой человек, а вы же курите? Можно у вас сигарету взять? Яр всегда был отбитым. Конченным идиотом, но с харизмой и обаянием, таким, что многое сходило ему с рук. Он искренне считал, что умел подбирать подход к людям и на самом деле был человеком с тонкой душевной организацией, чувствующей других. На самом деле он просто был твердолобым бараном, идущим напролом. А это, надо сказать, редкость. Так уж получилось, что на фоне всех остальных он выделялся. «Ты ничего не добьёшься» «Ты в этом доме никто и звать тебя никак» «Не дорос ещё так с родителями разговаривать» «Весь в отца» «А почему не пять?» «И ты в этом пойдёшь гулять с мальчиком? Позорище» «Пока не доешь, из-за стола не выйдешь» «Ты поступаешь на юридический и это не обсуждается» Всё его поколение было травмировано и изуродовано. Молодым людям и девушкам вживили в голову мысли, что они ничтожество и ничего не добьются. Что они уроды и неудачники. Хорошие мальчики и девочки с уничтоженной самооценкой, считающие, что их невозможно любить, пока они не принесут из школы пятёрку. А Ярослав считал себя самым лучшим парнем в этом мире. Он знал, что если чего-то захочет — он этого добьётся. Безо всяких «а я смогу?», «а мне это правда надо?», «а что скажет мама?». Смогу. Надо. Какая разница, что она скажет, это же моя жизнь. Он не думал о последствиях. Не представлял катастрофы в своей голове. Он сначала делал, а потом думал. Это было его самым сильным и самым ужасным качеством одновременно. Потому что порой Ярослав вытворял лютый треш и кринж. Иногда с ним даже переставали общаться. Называли чокнутым. Даже неудачником, потому что ни работы, ни образования, ни смысла жизни. Безответственный долбаёб. Зато он был счастливым. А те успешные хорошие мальчики и девочки многое отдали бы за такое. Вот этим он и выделялся. Сразу чувствовалось — этот человек живёт жизнь на полную и делает, что хочет. Каждого, к кому он подходил просто сносило волной уверенности в себе. Порой, как уже говорилось, это был лютый кринж. Но разве его это расстраивало? Даже с неудачным опытом, он западал людям в память. У него были выгоревшие на солнце отросшие до воробьиного хвоста волосы, бронзовая кожа с контуром майки на плечах и кривые зубы. А ещё у него была с собой зажигалка. Здесь, в больничной серой стерильности, его зелёная летняя рубашка выделялась ещё больше, чем на улицах подмосковья. Он жил здесь, неподалёку. С отцом. Уже стало по-сентябрьски прохладно, но стояло бабье лето, куда более комфортное, чем недавнее августовское +30. Он был здесь частым гостем. Сегодня у него за спиной была гитара для музыкально-поэтического вечера. Частная крутая лечебница ж. Всячески пытаются напихать в остаток жизни побольше впечатлений. Впрочем, младшие отделения искренне радуются. А старшие приходят посмотреть на Ярослава. Ну, это он так считал. Территория больницы была огромной, огороженной не только забором, но и лесопарком, у которого от парка только табличка на входе. Корпусов двадцать, не меньше. Многопрофильное крутое заведение с собственным центром МРТ и экспресс лабораторией. И моргом. Он пришёл недавно и остановился покурить, выйдя за забор красивого мятного цвета, оперевшись о калитку для пешеходов. Для подъехавшего такси шлагбаум не подняли — тут только для служебных машин или маломобильных граждан. Из машины вышла богиня. Никто ведь не запрещает парню быть богиней, правильно? А иначе тут и не скажешь. Владыка подземного царства и серёжек с половинками разбитого сердца. 10/10 попадание в его типаж. Ярослав не заметил, как выронил только начатую сигарету на асфальт, смотря на высокую мужскую фигуру, одетую во всё чёрное в солнечную погоду. Как делают все адекватные люди, ему стоило бы немного попялиться на понравившегося ему человека, пару раз увести взгляд, представить, как он подходит и просит номер телефона, как они идут на свидание, а по итогу молча выйти из вагона на своей станции метро. Но, как уже писалось выше, Ярослав сначала делал, а потом думал. Поэтому он решил просто подойди и познакомиться. Правда конченный. Дима не сразу понял, что обращаются к нему. Потому что к нему, обычно, обращались, не иначе как Дмитрий, так еще и по фамилии. Только узкий круг знакомых мог называть его просто «Дима». Только люди, прошедшие проверку временем, входили в этот узкий круг. Он глянул мельком на подошедшего, стараясь понять, действительно ли он так выглядит, или это его глаза теперь воспринимают каждого второго, как оборванного придурка с торчащими патлами. На лицо — полное отсутствие какого-никакого интеллекта. Интеллекта, такта, а еще воспитания и вкуса. Но что-то было в его внешности такое, что цепляло и заставляло смотреть чуть дольше нормального. Нет, понятное дело, что Дима пребывал в кратковременном шоке от абсурдности происходящего, но он конкретно так залип, вглядываясь в лицо напротив сквозь стекла очков. Он благодарил Бога за то, что их затемнение было достаточно плотным для того, чтоб он не палился своей заинтересованностью. Точно так же на прошлой неделе он смотрел на работы Гордея, которые ввиду последних событий были отправлены на выставку вместо его. Да, конечно, так то понятно, что рвань безмозглая. Но глаза у парня были красивые. Как некрепкий кофе в прозрачной чашке. С вкраплениями шоколадной крошки. Отливали карамельной рыжиной. Ресницы длинные густые, взгляд мягкий. Дима перестал смотреть только потому, что слишком долго не моргал и глаза защипало. — По-моему, я не курю. — он закрыл глаза и перехватил сигарету пальцами, демонстрируя ее глазастому придурку. — Незажженную можно только пожевать. Если так хочется — бери. — Это как в «Виноваты звёзды» что ли? Я беру сигарету в рот, но не зажигаю? Виноваты звезды. Хорошая книга, прекрасный фильм, но Дима в жизни бы не признался, что когда-то проронил под него скупую слезу. Потому что это было выше его сил, признать хорошим то, что было создано исключительно с целью манипулировать человеческой жалостью и собирать кассы благодаря эмпатии. То, как люди начали романтизировать смерть и все сопутствующее, ему не нравилось. Не потому что «это вам не романтика, дебилы», а потому что сам он делал наоборот. Если плохо — значит плохо. Подтеки черного, острые углы, кривые линии. А если хорошо — значит за километр всем будет ясно, что хорошо. А тут… издевательство. Ход, конечно, успешный, но не человеческий. Дима хмыкнул и закатил глаза, даром что этого не было видно. А потом глубоко и медленно вдохнул, пытаясь справиться с внезапной режущей болью в глазах. Это было не столько больно, сколько обидно. Резкость тут же упала и он увидел перед собой глазастое пятно всех оттенков августа. Таким этот парень нравился ему больше. Конечно, Яр чувствовал, что ему тут не рады. Что его отшили и что высокий красивый мальчик-гот не настроен с ним даже общаться, не то, что дать свои контакты. Он видел, что Дима вышел из машины такси бизнес-класса и что в руке он держит далеко не самокрутку. А Ярослав был из обычной среднестатистической семьи с квартирой в ипотеку. Спасибо, что хоть не в многоэтажках Новой Москвы. Честно, Ярослав уже давно не видел разницы между богатыми и бедными людьми. Когда постоянно находишься в онкологической лечебнице границы стираются. У них там свой мир. Буквально. Две разные реальности, перетекающие друг в друга здесь, у ворот. И там у крутого-шикарного Ярослава были друзья. Какая-никакая известность. Как минимум две влюблённые в него девочки. Близкое знакомство с заведующей Любовью Николаевной. А тут у него была только отцовская гитара, скейт, валяющийся дома и одиночество. Нет, он хотел завести себе «нормальное» общество, пытался, но как-то… не получалось. Не все принимали то, что он забывает каждый прожитый день, если не запишет его в дневник. А всё, конечно же, записать невозможно, какие-нибудь детали обязательно пропадут, а потом бац! А они оказывается были важными. Ярослав перехватил сигарету, зажав её между первых фаланг указательного и среднего пальца и, как Дима посоветовал, зажал между зубов. — Ммм, прм как в девстве, жачка в вие сиареты. — Ага, бесподобно. Яр достал из кармана классических синих джинс дешёвую пластиковую зажигалку, даже без в попытки в какой-то дизайн, просто прозрачную. На ней даже был старый впечатанный намертво ценник «15р». В целом, справедливая цена. Местный ДонЖуан затянулся, выпустил дым из ноздрей и протянул зажигалку новому незнакомому. Именно такие, по мнению Димы, и курили в детстве жвачки. Однако, именно у такого оказалась зажигалка. Он это сначала услышал, потом увидел и наконец почувствовал. Он все твердил себе, что никотиновой зависимости у него нет, как и любой другой, и стоит ему только захотеть, как он тут же бросит, просто пока не хочется. Но дым, который выпустил его непрошенный собеседник был все равно что глоток чистого воздуха, после мучительной поездки. Стоило какого-то уважения, что местное чудо решило поделиться зажигалкой, но Дима не собирался играть по его правилам. Никаких знакомств, друзей, симпатий. Никакого лечения, смирения и прогибания. Поэтому, Дима вместо зажигалки забрал у парня подкуренную сигарету и кивнул ему. Ну типа в знак благодарности. Он затянулся и отчего-то в голове сразу возникли строки КН. «Непрямой поцелуй через краешек кружки». Ну не, нахуй. — Так и будешь тут стоять? — Ты охуел что ли? Нет, ну… Ярослав Константинович, а чего ты ожидал? Что очевидный мальчик из москоу сити окажется адекватным? Без вот этих богатых выебонов? Или хотя бы с чувством такта и уважения? Ангела же тоже в первое время заносило. Оставалось надеяться, что заносчивость лечится, в отличии от рака. Его поразил даже не сам факт того, что у него забрали зажженную сигарету, уже его, которую он подержал во рту, а то, как легко товарищ незнакомец это сделал. Будто он так и хотел. «Да, подожги мне эту сигарету и дай мне. Спасибо, вот тебе на чай» Это было вопиющее нарушение личных границ. Нет, каким бы красивым не был парень рядом, такого отношения к себе Ярослав допустить не мог. Красивых мальчиков и девочек по планете бегает много и на одном из них свет клином не сошёлся. Собственное самоуважение в тысячу раз важнее каких-то там симпатий к человеку. Не будет он никогда ни под кого подкладываться и ставить свои потребности и интересы на второй план. И это тоже заставляло людей тянуться к нему. Просто чувствовалось — Ярослав не останется там, где ему плохо, с теми, с кем быть не хочет. Легко потерять, трудно найти и невозможно забыть. — Понятно всё с тобой, блять, — он себя уже накрутил, легко завёлся, но понял, что это не имеет никакого смысла и он только испортит себе настроение. — Удачи сохранить жопу в процедурной с таким характером. Это было ожидаемо. Но не совсем. Обычно заветная фраза лишь читалась во взгляде оппонента, а тут Дима услышал ее во всей красе. И действительно ахуел, но вида не подал. Только снова затянулся и убрал за ухо вылезшую на лоб прядь. — Я не блять, я Дима. Спокойно, хладнокровно, с легкой улыбкой. Будто его этот выпад нисколько не задел. Конечно не задел, ему ведь плевать. Никаких знакомств и все в том же роде. Зажав сигарету в зубах, он сделал ручкой на прощание и одними только губами произнес «быдло». Ярослав махнул рукой, мол, хуй с тобой, поудобнее перехватил ремень от гитары и направился к угловой дорожке, огибающей главное здание и уходящую на аллею, с которой можно было попасть во все корпуса. А потом остановился, повернулся и кинул новому незнакомому зажигалку. Нет, под ноги не целился, не специально. Просто сам не поймал. Сам и виноват. 1:1, сучка. Ладно, похуй, всё равно я тебя в дневник не запишу и на завтра забуду о твоём существовании. . . . Как только нечто подобное могло оказаться в этом заведении? В заведении, в котором даже воздух был специально очищенным усилиями лесопарка. Тут только благотворительность либо экспериментальная херь, на которую подписываются только те, кому терять нечего. Вряд ли этот клоун был тем, кого не хотели терять, поэтому вариант с «с миру по нитке» отпадал. Хотелось забыть об этой встрече и никогда не вспоминать, но этому не суждено было случиться. Потому что Дмитрий Тетерядченко конечно был крутым московским почти-студентом, катался на бизнесе и зарабатывал в свои семнадцать собственным творчеством, но о зажигалке во время сборов забыл. И не брезговал подачками «быдла». Уже вечером, устроившись в просторной светлой палате с мягким освещением, вертя в руках эту самую зажигалку, он подумал о том, что это, возможно было единственной ценностью Быдла. Поступок вроде и поганый, а на душе спокойно. Потому что будет возможность перекурить, когда все осточертеет. За этот день у него могло быть уже семь перекуров, но каждая попытка обламывалась то новыми знакомствами, то новыми разочарованиями. Во-первых, курить было как бы нельзя, о чем ему почти сразу же сообщила миловидная рыжая тетенька, лет сорока. Такие обычно в школьных столовых прилепляли к тарелкам пюре, а эта вот считалась дипломированным специалистом. Но претензий к ней у Димы не возникло, потому что в общении она оказалась именно тем человеком, которому не страшно доверить жизнь, даже если такой необходимости нет. Ее звали Любовь Николаевна и она явно пользовалась авторитетом, причем не только у седого мужика-охранника, но и у всех обитателей богадельни. Она провела Диме короткую экскурсию по больнице, а потом провела в отделение. И было что-то неуловимое в ее интонации, когда она произносила «десятое». Во-вторых, с ним уже обращались так, будто он скоро умрет. Настолько скоро, что лучше не давать ложных надежд. В-третьих, в палате он был не один. Комната выглядела так, будто в ней уже как минимум год живет стая пятиклассников. На стуле у правой кровати были свалены какие-то цветастые шмотки, на самой кровати валялись пустые целлофановые пакеты, как из-под пирожков с вокзала, а под кроватью наверняка был тихий ужас, старательно задвинутый поглубже. Стена была заклеена наклейками и стикерами с наверняка тупыми заметками, вроде «улыбнись, кто-то может влюбиться в твою улыбку». Этого он правда не разглядел, но очень живо представил. Все это выглядело настолько дико и настолько живо, что даже интересно. Но только если смотреть не дольше пяти минут. Автором этого беспредела был невысокий тощий блондинчик. Дима не был уверен, но кажется у него было витилиго. Либо, глаза окончательно решили сдаться. Спрашивать об этом было как-то неловко, поэтому Дима тактично молчал. Он вообще весь вечер тактично молчал, не желая заводить никаких бесед, а утром планировал свалить отсюда, как только станет ясно, что панику насчет его здоровья подняли зря. Но мог ли человек, который за короткое время превратил стерильное помещение в эксентричный ад долго молчать? Конечно нет. — Слушай, а ты как вообще собираешься тут выживать, а? — Чего? — Дима оторвал замыленный взгляд от зажигалки и посмотрел на своего соседа. Он назвался Архангелом. Тогда ему показалось, что вместе со зрением его покидает и слух, и на самом деле паренька зовут как-то так же дебильно, но хотя бы более-менее по-людски, вроде Ахиллес. Но потом он понял, что этого точно никуда не зовут. Он приходит сам и отравляет людям жизнь. Своим видом, своей экспрессией, своим желанием называться высшим ангельским чином. Скорее всего Архангел и библию никогда в руках не держал, просто где-то услышал и посчитал себя каким-нибудь крутым тиктокером, который плевал на эти ваши тупые паспортные данные. Хотя у этого может и паспорта не было, потому что выглядел он ну едва-едва на четырнадцать. — Ну ты явно любитель покурить, может даже чего поинтереснее сигарет. — И? — Ну так а как же! Тут за такое четвертуют, а призраки легочников будут царапать тебе пятки по ночам. А в светлое время суток живые легочники тебя проклянут. Тут как-то такая эпопея произошла, настоящий цирк. Вот ты слышал, что есть такая тема, будто малолетних курильщиков заставляют скурить всю пачку за раз? Во-о-о-т, а тут наоборот было. Архангел был ожившим персонажем фанфиков с меткой «мэри сью». И хуманизацией выражения «хаотичная энергия». Всё в нём было непостоянно и замиксовано в горючую разноцветную смесь. Да, у него действительно было витилиго. На белокожих людях это заметно куда меньше, тем более, природный тон кожи Архангела и так был очень светлым. Но странные неравномерные пятна всё равно можно было заметить. И это было не только «красивое необычное заболевание, делающее внешность уникальной». Хотя, конечно, не без этого. Ну не мог вот такой человек, как Архангел, болеть какой-нибудь зеленочной заразой. Это аутоимунное заболевание, ставшее первопричиной, из-за которой Арх тут и валялся. И уже отлично обжился, считай, превратил частную палату на двоих в своё гнездо. Оно стало первым маленьким домино, обрушившим лавину заболеваний в организме. Пожалуй, самым серьёзным и значимым из них был сахарный диабет. Но складывалось впечатление, что эта палата уже стала для него домом. И лечиться он хотел не особо. Одной из причин был Третий. Третьего звали Мишей. Куда делись предыдущие два не уточнялось. — Да, лёгочники проклянут, а колясочники отпинают, — он стоял за дверью уже минут пять, не решился зайти сразу, услышав сразу два голоса. Значит, сосед. Главное, что бы не тварина. Третий жил в другом корпусе. Куда более скромном по благоустройству, для бюджетников, отдельной личной палаты у него не было, но до комендантского часа никто не запрещал рядовым пациентам без обострений гулять по территории больницы. Так что Миша приходил почти ежедневно. А если не приходил, его закидывали голосовыми сообщениями со слезами. Да, Архангел был из тех, кто писал сообщения только в редких случаях. На контрасте с Архангелом он был обычным парнем. Даже приятным. Со спокойным тихим голосом, обычной короткой стрижкой на волнистых волосах, в непримечательной чёрной футболке, высокий и худой, с очень далёкими татарскими генами. Тёплую рубашку он держал в руках — в здании уже включили отопление, а на улице дул ветер. В ушах торчали обычные проводные наушники, очевидно, без музыки, потому что Третий прекрасно слышал разговор. Он даже спал в них. И в любой момент мог включить аудиокнигу, что бы отключиться от реальности. Он весь был обычным. И поэтому ещё сильнее выделялась широкая тканевая повязка на глазу, прям как у настоящих пиратов. Было ясно, что это не элемент стиля. — Пирожок с вишней хочешь? Вместо «Привет», «Как дела?», «А ты кто?», «Какая у тебя болезнь?». У Третьего были крайне комфортные вайбы. И если от Ярослава несло уверенностью за километр, то от Третьего несло спокойствием, даже каким-то лёгким равнодушием. Если бы в него врезался какой-то гоповатый мужик, толкнув плечом, Третий бы просто сказал «Осторожнее» и пошёл дальше, даже не думая, что его могут догнать и дать по ебалу за такие дерзкие слова. Нет, с таким мужчиной не будешь, как за каменной стеной. Но он сходит с тобой в МФЦ и сам позвонит в ЖКХ, что бы они пришли и записали показания счётчиков. — Да не смотри ты так на меня, я четыре штуки взял. Когда дверь палаты открылась, Архангел тут же переключил фокус своего внимания с новенького молчуна на того, кто делал его серые будни яркими и насыщенными. Он смотрел на Третьего так, будто он был Христом во плоти и это — его второе пришествие. А в случае Ангела, уже, наверное, семьсот сорок восьмое. Третий был его отдушиной. Являясь чуть ли не самым главным душнилой всея больницы, он каким-то чудом не заставил Архангела себя возненавидеть, а даже наоборот. Ангел питал к нему исключительно теплые чувства. Это был концентрат из восторга, уважения, любви и других приятностей. Ангел практически желал ему самого плохого, из всех возможный здоровий, потому что без Третьего его жизнь в больнице стала бы в разы хуже. Третий ему снился. Кажется, еще до того, как они познакомились чуть меньше года назад, чудесным летним днем. Ангелу хотелось влезть на дерево и побить местный рекорд по приступам гипогликемии в самых необычных местах, но гравитация попортила его планы и он просто ушиб щиколотку. И до здания больницы ему помог добраться именно Третий. И теперь он поддерживал его авторитетное мнение. По такому поводу нельзя было не улыбнуться. — Я хочу! Все, что у тебя есть. Собственно, раз они здесь, то они как бы уже моя собственность, так что… — Ангел вытянул вперед руку ладонью вверх, ожидая дара в виде пирожков с вишней. Потому что диета была его самым главным врагом. Он ее ненавидел. И лучше б уже десять раз откинулся, чем пихал в себя недоваренные брокколи. Третий выше головы поднял тонкий светло-красный пакет с круглыми булочками, которые он назвал пирожками. Он был заметно выше Архангела, пожалуй, даже на пару сантиметров выше Димы с его длинными модельными ногами. — А с инсулином у тебя всё нормально? Миша осознавал серьёзность этого диагноза. Но он был категорически против того, чтобы переводить диабетиков в статус «особых» людей, над которыми надо трястись и нестись, роняя тяпки, при каждом чихе. Да, болезнь, да, нужен особых подход, но не инвалид же, не умирающий. В их больнице для больных сахарным диабетом была особая диета, которая исключала слишком резкие скачки глюкозы в крови. А Ангел обожал сладкое. Но в столовой подавали только какую-то мерзкую творожную запеканку. Так что Третий стал его тайным, официальным дилером. Но мозги у Миши, к счастью, тоже были на месте. Ему уже хватило один раз увидеть, как человек впадает в гипогликемическую кому. — Нормально, — Архангел тут же вскочил, устремляясь вслед за пакетом с пирожками. Но он к сожалению отставал от Третьего сантиметров на десять. Не то что бы он не мог влезть на свою постель ради пирожков, но как никак, он был воспитанным и чрезмерно культурным, чтобы позволять себе такие вольности при гостях. А Диму он считал именно гостем. Гостем своей палаты. — Дай сюда, прекрати издеваться! Я в любой момент могу подать на тебя в суд по правам человека, и ох-ох-ох! Меня там пошлют, но жест то все равно более чем заметный! Он прекрасно понимал, что не благодаря этому, а благодаря великодушию Третьего пирожки в итоге оказались у него. Но тем не менее, Архангел был глубоко убежден в том, что этот момент его крохотной истерики надолго врежется в память Третьего. И если когда-нибудь Третий возжелает забыть о его существовании — сделать это будет не так уж и просто. Следуя этому принципу Архангел и жил. Он не стригся во-первых, чтобы не идти на поводу у родителей, во-вторых, чтобы своей лохматой внешностью захватывать память людей, и только в-третьих, потому что ему так нравилось. Он превратил свою часть палаты в хламовник, только чтобы заходя в нее, люди поражались этому буйству прекрасного, и запоминали — что в 113 комнате живет именно он, и это все — его рук дело. Он так долго пытался ото всех спрятаться и подавлял свое внутреннее Я, что к пятнадцати годам внутри него накопилось столько разной ереси, что она просто не могла не выплеснуться в мир бесконечным фонтаном красок. И к шестнадцати годам фонтан этот стал только красочнее. Хотя бы потому, что поедая булки с вишней, Архангел знатно измазался в начинке, и глядя на него, Дима невольно представлял кадры из фильмов Хичкока. Как и в Психо, ему оставалось только додумывать кроваво-кишочные гримасы соседа, потому что зрение упорно отказывалось фокусироваться на чужом лице. И Диме с каждым днем становилось все сложнее делать вид, что это — нормально и поводов для паники нет. Ему хотелось паниковать. И ужас медленно подкрадывался к нему, заставляя тяжелее и глубже дышать. Он отвернулся и махнул рукой, демонстрируя незаинтересованность как в пирожках, так и в знакомстве с очередным прокаженным. — Ну короче, вы тут развлекайтесь, я пойду куда-нибудь подальше. — он поднялся и сходу чуть не врезался в одноглазого. Так то он выглядел неплохо, даже будто имел какие-то жизненные перспективы. Но с учетом того, как Дима трясся над собственным зрением, ему было физически больно смотреть на повязку, которая, очевидно, скрывала за собой отсутствие глаза. Себе такой судьбы он не хотел. Не хотел и сочувствия и возможных расспросов. «А тут почему?» «Потому что врачи долбаебы просчитались, уже ухожу». — Прошу прощения, я это… с освещением у вас здесь явные проблемы. Тут есть какой-нибудь короткий путь во двор? — Короткого — точно нет. Только если через запасной выход. Он открыт, но ходить по нему запрещено, — Миша пожал плечами, особо не задерживая внимание на новом соседе. Ну есть и есть. Вроде не совсем конченный. Друзей у него было мало, а новых он заводить не стремился. Вернее, до попадания в больницу друзей у него не было вообще. Миша снисходительно посмотрел на Архангела, который всё же получил свою добычу. Снисходительно, но тепло. Было ясно, что между этими двумя близкие и крепкие отношения. Как раз тот случай, когда противоположности притягиваются. Серьёзность Третьего была необходима легкомысленному мальчишке, а тот в свою очередь не позволял Мише совсем превратиться в душнилу в клетчатой рубашке. — И если наш страшный рыцарь тебя поймает, будет плохо. Нет, не «бесстрашный», без приставки. Страшный и ужасный, в белом халате и с бэйджиком «мед.брат». — Рыцарь? — Дима с трудом уловил логическую связь между сказанными одноглазым словами. Слишком сильно вникать в его речь тоже не хотелось, но учитывая, что до завтрашнего утра ему как ни крути придется общаться хоть с кем-то, перспектива общения с этим вот спокойным человеком привлекала его куда больше, чем общение с тем, кто зовет себя Архангелом. — Если он такой страшный и ужасный, че вы его тогда так пафосно величаете? Или это…? — Дима осторожно повернул голову в сторону Архангела, имея в виду, что это исключительно его сдвиг по фазе и все с этим считаются, чтобы умирающему легче жилось в этом мире. — А это, я кстати Дима. Тетердяченко, если тебе это о чем-то говорит. — Это локальная кличка. Тут у всех такие есть. Так его вообще Олег зовут. А меня Миша. Но все зовут Рыцарь и Третий. Понимаешь, тут другой мир. С больными детьми и подростками с синдромом восьмиклассника. Это такая игра, — Третий сделал жест рукой, говорящий «так-сяк». — Тут никто не использует обычные имена. Ну, я про пациентов. А кто-то вообще не говорит. Потому что обычное имя дали родители, а тут… считай оно твоё, настоящее, новое, только для тебя. Третий приобнял Архангела и бережно растёр ему плечо, не боясь «не такой» реакции Димы. Очевидно, говоря, что он как раз из тех людей, кому новое имя роднее имени из обычного мира за стенами больницы. Они не встречались. Но между ними были очевидные тёплые и трепетные отношения. Один раз Третий, который совсем не отличался безрассудством, необоснованным риском и безрассудством, сбежал из своей палаты ночью, что бы встретиться с Ангелом. Сбежать то сбежал, но до палаты парня он так и не добрался. Так что Арх об этой истории не знал. Миша ему не рассказывал, потому что было стыдно и страшно показаться идиотом. Но сам факт — хороший мальчик из профессорской семьи, самой настоящей бедной интеллигенции, был готов вот на такую глупую, но такую романтичную хуйню. Он был заботливым и совершенно искренним в этой заботе. Он её не стеснялся. Не стеснялся показывать свою любовь. Мальчики плачут. И при всей своей внешней серьёзности и спокойствии внутри Третий был мягким и способным на тихие, но обильные чувства. Да, на первый взгляд он был полной противоположностью Ярослава. И да, они были друзьями. Он был первым и на долгое время единственным, с кем Миша смог познакомиться в этой больнице. Именно благодаря ему он смог сблизиться с Архангелом. «Локальная кличка», «синдром восьмиклассника», «настоящее, новое, только твое имя». Дима понял, что Миша, или как ему угодно было Третий, человек будто бы умный, но скорее всего только притворяющийся таким. А еще он понял, что цирк уехал, а клоуны остались и стояли сейчас напротив него. Его неразобранная сумка валялась под кроватью, и он не планировал ее разбирать, зная, что завтра утром свалит отсюда, возможно бросит курить от греха подальше, и никогда не вспомнит ни об Архангеле, ни о Третьем, ни тем более об рыцаре-Олеге. Он пошарил по карманам, чтобы убедиться, что сигареты на месте, и сунул к ним зажигалку того самого Быдла, с которым пересекся утром. Вот о нем, пожалуй, Дима вспомнит. Лет так через пятнадцать, может чуть меньше. Когда будет прохаживаться по своей собственной выставке где-нибудь в Европе и ненадолго задержит взгляд на картине, демонстрирующей миру пару красивых блестящих глаз, цвета некрепкого кофе. Тогда вот он вспомнит о том, что ненамеренно украл у парня единственную ценность и задумается «как там у него дела?». Но не более того. — Или просто имя дебильное… — он произнес это тихо, скользнув замыленным взглядом по Архангелу, который будто специально игнорировал прикосновения Третьего и все его слова. Конечно он специально все игнорировал, ведь Третий говорил именно о нем, именно о его имени и о своей собственной обиде на то, что когда-то там он его ему не назвал. «Ты и так знаешь, как меня зовут. А вообще меня не зовут, я сам прихожу». Кажется, Третьего это обидело, но прогибаться под его инфантилизм Архангел не собирался и был уверен, что четко обозначил свою позицию. И теперь только слегка улыбался, прячась за булкой, когда услышал от него именно то, что хотел. — Словом, у нас тут особые порядки, и если хочешь в них вклиниться, не устраивай мне войну, — едва прожевав, Архангел тут же заговорил, будто Третий их и не прерывал, — И если хочешь курить — ходи и оглядывайся, это не угроза, а предупреждение. Когда курево кончится, ты мне скажи, я тебе протащу контрабанду, у меня некоторые связи имеются. Еще в этом деле хорошим компаньоном будет Ярд. И да, еще, не лезь на мою часть палаты, тут идеальный порядок, который ты своими рученками мне обязательно попортишь. И… — Да понял, я понял, жестко как в тюрьме, ага, — он взял с прикроватной тумбы очки, надел их и взъерошил волосы. Не сказать, что Дима поверил во все эти страшилки, но уже решил для себя, что пойдет через запретный запасной выход, от греха подальше. — Ладно, спасибо за информацию, жаль, что она мне не пригодиться. Пока.